Глава 9 Всё, что отец может дать сыну

ГЛАВА IX

Всё, что отец может дать сыну

Прошло полтора года.

Эдгару шёл тринадцатый, и он менялся так быстро, что Альдрик едва поспевал за ним сердцем. Ещё вчера был мальчишка, гонявший вороного жеребёнка по двору; теперь — угловатый подросток, у которого ломался голос и портился нрав, как портятся оба у всех в этом возрасте. Уголь вырос в добрую вороную лошадь, и Эдгар держался в седле уже не как ребёнок, а как будущий всадник — Альдрик смотрел из окна башни и узнавал в развороте худых плеч самого себя, молодого, того, кого давно проводил и почти забыл.

Они стали чаще ссориться. Это тоже было в порядке вещей — сын растёт, отталкиваясь от отца, как пловец отталкивается от берега, иначе не поплывёшь. Альдрик умом понимал. Сердцем — всякий раз ушибался.

Вот и в то утро.

— Ты опять посадишь меня за книги, — Эдгар стоял посреди кабинета, набычившись, и был в этот миг так похож на покойную Марету, когда та упрямилась, что у Альдрика заныло под рёбрами. — Дюрен говорит, в мои годы принцы уже ходили в первый поход. А ты держишь меня во дворце, как… как девицу на выданье!

— Дюрен, — сказал Альдрик ровно, не отрываясь от бумаг, — в твои годы ходил в поход, и ему до сих пор снятся те, кого он там видел. Он тебе про сны не рассказывал? Нет? А ты спроси. Спроси старого маршала, часто ли он спит без вина.

— Всё равно! Я — принц! Я должен уметь…

— Ты должен уметь думать, — Альдрик наконец поднял глаза. — Меч ты возьмёшь. Возьмёшь, обещаю, — придёт срок, и я сам вложу его тебе в руку, и сам буду молиться, чтоб ты пореже его вынимал. Но сначала — вот это. — Он постучал пальцем по раскрытой книге. — Знаешь, чем плохой король отличается от хорошего, сын? Плохой умеет только рубить. И потому рубит всё подряд — это ведь так просто, так понятно: вот меч, вот враг. А хороший сперва думает, точно ли перед ним враг. И чаще всего оказывается — нет. Чаще всего перед тобой не враг, а голодный. Или напуганный. Или обманутый. Меч с ними всеми поступит одинаково. А король обязан различать. Меч не научит тебя различать. Меч, наоборот, отучит.

Эдгар молчал, набычившись. В тринадцать лет такие слова влетают в одно ухо. Альдрик это знал. Он и себе-то в тринадцать не поверил бы.

— Ты просто боишься за меня, — сказал вдруг мальчик — тихо, обиженно, но метко, по-детски метко, как умеют только дети попадать в самое незащищённое.

Альдрик отложил перо.

Помолчал.

— Боюсь, — сказал он просто. — Да. Боюсь. Ты у меня один, Эдгар. У других королей — выводок наследников, случись что с одним, есть другие. А у меня — ты. Только ты. И когда ты просишься в поход, я слышу не «отпусти меня к славе». Я слышу «отпусти меня туда, откуда возвращаются не все». — Он посмотрел сыну в глаза, не пряча того, что там было. — Так что да. Боюсь. И не стыжусь этого. Стыдно бояться за себя. За сына — не стыдно. За сына — положено.

Что-то в лице Эдгара дрогнуло. Обида — она ведь тонкая корка, а под ней у детей всегда любовь, много любви, они просто ещё не умеют её носить, стесняются, как стесняются длинных, не по росту, рукавов.

— Я всё равно вырасту, — пробормотал он. Уже без злости. — И ты не сможешь меня запирать.

— Знаю, — сказал Альдрик. И улыбнулся — устало, тепло. — В том-то и горе всех отцов, сын. Мы растим вас, чтобы вы ушли. Вкладываем всё — и всё для того, чтобы однажды вы обошлись без нас. Хорошо сделанная работа отца — это когда он больше не нужен. — Он вздохнул. — Просто дай мне ещё немного побыть нужным. Ладно? Немного. А потом иди куда хочешь. Хоть в поход, хоть на край света. Только… — он не договорил.

Только вернись, — хотел он сказать. Не сказал. Побоялся сглазить. Он был король и не верил в приметы, но за сына верил во всё сразу — на всякий случай.

(И зря не сказал, слушающий. Впрочем — сказал бы, не сказал, разница вышла бы невелика. Судьба не слушает слов. Она слушает кровь. А кровь этих двоих была такой, что беда шла к ним не потому, что кто-то сглазил, — а потому, что за большую кровь всегда большой спрос. Но об этом рано. Смотри пока, как мирятся отец с сыном. Это хорошая сцена. Их у них осталось не так много.)

К полудню приехал гость — и с ним в дом Альдрика вошёл большой мир, тот, что за стенами Валдорана.

Гость был эльф.

Не посол — послов эльфы слали редко, лесной народ жил сам по себе и людских дел сторонился. Этот приехал по частному делу, от торгового клана Прибрежных, что вёл с Валдораном давнюю тяжбу о морских пошлинах. Звали его Ланталь — и был он из тех эльфов, при виде которых люди замолкают и глупеют, потому что рядом с эльфом всякий человек чувствует себя коротким, толстым и смертным. Высокий, тонкий, с волосами цвета осенней листвы и глазами, в которых стояла та особая эльфийская печаль — печаль тех, кто живёт тысячу лет и оттого хоронит всё, что успел полюбить, по многу раз.

Эдгар, которому отец велел присутствовать («учись, как говорят с иными народами, — это тебе пригодится больше меча»), таращился на эльфа во все глаза, забыв даже дуться.

Дело уладили быстро — Альдрик умел улаживать, а Ланталь оказался не из упрямых. Но когда с пошлинами покончили, король, как водится, предложил гостю вина, и разговор потёк вширь — а Альдрику только того и надо было. Он собирал вести о мире жадно, как собирал книги.

— Как в лесах, Ланталь? — спросил он. — Доходят слухи, у вас неспокойно.

Эльф пригубил вино — из вежливости, эльфы не пьянели от людского вина.

— В Синдарлионе, король, всегда «неспокойно» — просто наш век долог, и то, что вам кажется бурей, для нас лишь смена времени года. — Он помолчал, глядя в кубок. — Но ты прав. Что-то не так. Дриады тревожатся. Их и без того всё меньше — они уходят в деревья, сливаются с корнями, и не возвращаются. А те, что остались, говорят: земля горчит.

— Горчит? — переспросил Эдгар, не утерпев, и тут же покраснел, что влез.

Ланталь посмотрел на мальчика — без насмешки, серьёзно, как на взрослого, и Эдгар от этого взгляда выпрямился.

— Горчит, юный принц. Земля ведь живая. У неё есть вкус, есть настроение — просто вы, люди, живёте слишком быстро и слишком высоко над ней, чтобы чувствовать. А корни чувствуют. И корни говорят дриадам, что глубоко внизу что-то… прокисло. Будто под сладкой почвой завёлся гнилой родник, и его горечь поднимается вверх, к нам. — Эльф пожал плечами. — Наши мудрецы спорят. Одни говорят — это Богиня Земли тоскует, Террафлора, ей ведь тоже иногда грустно, и тогда грустит весь лес. А другие… — он понизил голос, — другие говорят, что грусть богини тут ни при чём. Что горечь идёт снизу. Из-под самых глубоких корней. Оттуда, куда не достаёт даже дриада.

Альдрик и эльф встретились глазами. И оба, не сговариваясь, подумали об одном — хоть и не назвали вслух.

Штольни, — подумал Альдрик. Тени с огнём в глазах. Упрятанное солнце, что спит и ждёт.

— А что говорят про юг? — сменил он тему, не желая пугать сына раньше срока. — До вас доходит?

— Доходит всё, король. Лес слышит дальше, чем твои гонцы скачут. — Ланталь усмехнулся краем губ. — На юге льётся кровь, как всегда. Терра-Инферно жжёт кочевников, кочевники жгут Терра-Инферно, а бог войны, надо думать, потирает руки. Но не юг меня заботит. Меня заботят те, кто с юга бежит.

— Бежит?

— Дезертиры, король. — Эльф отставил кубок. — Когда идёт долгая грязная война, всегда находятся те, кто не выдерживает. Бросают знамёна и уходят. И это бы полбеды — беглый солдат хоть жить хочет. Беда в том, кем они становятся, эти беглецы. Дома их ждёт петля за дезертирство. Назад нельзя. Вперёд — некуда. И они сбиваются в стаи и идут туда, где нет ни ваших законов, ни наших, — на север, в глушь, в горы. Живут разбоем. И год от года их всё больше, потому что война на юге всё не кончается. — Ланталь покачал головой. — Вот кого стоит бояться, король. Не армий. Армией правит хоть какой, да рассудок. А этими правит только голод и страх, что их вздёрнут. Это худший из хозяев. Голодный, которому нечего терять, страшнее любого воина.

Альдрик слушал внимательно. Очень внимательно. Потому что беглецы с юга уходили на север — а на севере, в горах, жили те, о ком король знал мало, а стоило бы знать больше.

— А правда, — спросил Эдгар, когда эльф отбыл и они с отцом остались вдвоём у догорающего очага, — правда, что на севере, в горах, живёт народ, который родился из искр? Мне наставник рассказывал. Аураны.

— Правда, — сказал Альдрик. — Хороший народ. Гордый. Их бог — Форджус, тот, что бьёт молотом, покровитель всех мастеров. Говорят, Форджус когда-то ударил по великой скале, и из искр родились люди с медной кожей — сильные, как камень, зоркие, как соколы. Лучшие следопыты в мире. И кузнецы — почти как гномы, а гномов, сын, в кузне не превзошёл никто, так что «почти как гномы» — это очень высокая похвала.

— Мы с ними дружим?

— Мы их не трогаем, они не трогают нас, — сказал Альдрик. — Это, сын, и есть лучшая дружба, какая бывает между народами. Аураны никого не признают над собой. Живут в горах кланами, у каждого клана — свой вождь, и вожди эти суровы, но честны. — Он подкинул полено в очаг. — Я слышал, есть у них на северо-восточных перевалах один вождь, о котором говорят особо. Молодой ещё, но крепкий. Держит свои земли в железном кулаке — но справедливо, ни разбойника не пропустит, ни зверя, ни чужака без спроса. Люди с тех перевалов его чуть не как отца чтут.

— Как его зовут?

Альдрик задумался, вспоминая.

— Странное имя. По-ихнему, по-аурански. Бьорн, кажется. Бьорн Волчий Клык. — Он усмехнулся. — Дали же прозвище. Но, говорят, заслужил. Волк — он ведь семью бережёт свирепее всех зверей. За стаю глотку рвёт не думая. Вот и он, сказывают, такой. За своих — в огонь.

Имя прозвучало и растаяло в тёплом сумраке кабинета, ничего не значащее имя далёкого горца, которого ни король, ни принц никогда не увидят.

— Отец, — сказал Эдгар, глядя в огонь. Голос его снова был мальчишеский, тихий, без утренней колючести. — А тебе не страшно? Ну… править всем этим. Юг, север, эльфы, штольни эти твои, про которые ты с Кельвином шепчешься, думаешь, я не вижу. Столько всего. Как ты не боишься, что где-нибудь прорвёт?

Альдрик долго смотрел в очаг.

— Боюсь, — сказал он наконец. В третий раз за день признался в страхе — сыну, которому по книгам полагалось являть твёрдость. Но Альдрик давно решил, что твёрдость, за которой прячут человека, — плохая наука. Пусть сын знает: бояться — можно. Стыдно не бояться, стыдно — сдаваться страху. — Каждый день боюсь, что где-нибудь прорвёт, сын. В том и работа. Король — это не тот, кто не боится. Король — это тот, кто боится за всех сразу и всё равно наутро встаёт и делает, что должно. — Он положил тяжёлую руку мальчику на плечо. — Однажды это ляжет на тебя. Не скоро, боги милосердны, — но ляжет. И я хочу, чтобы к тому дню ты умел не «не бояться». Этого не умеет никто. Я хочу, чтобы ты умел — бояться и делать. Одновременно. Это и есть всё, чему я могу тебя научить. Больше у меня для тебя ничего нет, сын. Ни магии, ни драконьей крови. Только вот это. Бойся — и делай.

Эдгар не ответил. Но и плеча из-под отцовской руки не убрал — а в тринадцать лет это, слушающий, дороже любых слов.

Так они и сидели — король и его единственный сын — у догорающего очага, в тёплой темноте, пока за стенами дворца сгущалась ночь, а где-то далеко-далеко: на юге лилась кровь; на севере зверели от голода беглецы; в горах молодой вождь по имени Бьорн укладывал спать своих детей, не зная, сколько им отпущено; под землёй, в глубоких штольнях, что-то ворочалось во сне; а ещё глубже, в сердце потухшего вулкана, Король Пепла и Пламени смотрел на статую безымянного бога и думал о небе, которого его лишили.

Все нити уже были натянуты, слушающий. Все до единой. Оставалось только дёрнуть.

И рука, что дёрнет, была уже здесь. Совсем близко. Ближе, чем думал король, засыпавший в ту ночь с редким для себя спокойствием — оттого лишь, что помирился с сыном.

Иногда всё, что нужно человеку для счастья, — это чтобы сын не убирал плеча из-под руки.

Иногда этого хватает. Ненадолго. Но хватает.