Глава 10 Те, кто пришёл с гор

ГЛАВА X

Те, кто пришёл с гор

Прежде чем я поведу тебя к воротам Валдорана, слушающий, загляну на миг туда, куда смертным хода нет, — на облака. Ненадолго. Обещаю.

Там, в чертоге, боги коротали вечность так, как коротают её те, кому некуда спешить, — в мелких раздорах и мелком же тщеславии. И был среди них один, о котором стоит сказать теперь, ибо имя его ты ещё услышишь.

Его звали Векс.

Бог обмана, хитрости и мелкого коварства — так его называли, и называли, признаться, с усмешкой. Ибо всякому в чертоге было ясно: из всех детей Аврелиана этот удался хуже прочих. Солярис зажигал солнце. Люнара качала моря. Террафлора растила леса. А Векс… Векс строил козни. Мелкие, суетливые козни смертным — и козни эти, к общему веселью, вечно проваливались.

Вот и в тот вечер Солярис, вернувшись с дневной езды, хохотал, рассказывая:

— …и представьте: он полгода нашёптывал двум купеческим домам в Аквелии, стравливал их, довёл почти до поножовщины — а те возьми да и породнись! Свадьбу сыграли! Полгода трудов — и свадебный пир вместо резни! — Бог солнца утирал слёзы смеха. — Ох, Векс. Ты хоть раз в жизни доведи козни до конца, а? Хоть раз!

Векс сидел чуть в стороне — как всегда, чуть в стороне — и не смеялся вместе со всеми, но и не обижался. Улыбался ровно, кротко, будто и сам находил свою неудачу забавной.

— Что поделать, брат, — сказал он мягко. — Смертные упрямы. Куда мне против их доброты. Ты жжёшь их солнцем — и они кланяются. А я нашепчу дурное — они возьмут да и сделают доброе, мне назло. Слабый я бог. Никчёмный.

— Вот это верно! — рявкнул от своего края стола Марциал, бог войны, единственный, кто не смеялся, а презирал всерьёз. — Никчёмный. Был бы ты воином — я бы тебя уважал хоть за что-то. А ты — шептун. Тьфу.

— Тьфу, — согласился Векс покладисто и отвернулся к своему кубку.

И все забыли о нём — как забывали всегда. Кому интересен бог, чьи козни не сбываются? В чертоге его держали вроде шута: неопасный, безобидный, вечный неудачник, над которым не грех и посмеяться после трудного дня творения.

(Я стоял там, слушающий, и смотрел, как он отворачивается к кубку. И, каюсь, думал о нём то же, что и все. «Никчёмный». Так думали боги. Так думал и я. Запомни только одно — не как подсказку, а просто как забавную мелочь: пока Солярис хохотал над сорванной интригой, Векс улыбался в кубок. И улыбка эта была довольной. Хотя чему бы там радоваться неудачнику? Ну да мало ли. Пойдём вниз. Наверху скучно.)

Вот и всё, что нужно знать пока о Вексе. Бог-неудачник. Посмешище небес. Держи его в уме именно таким — тебе же будет спокойнее.

А теперь — вниз. Прошло три года.

Эдгару шёл шестнадцатый. Он вытянулся, раздался в плечах, голос устоялся; меч отец ему всё-таки дал — учебный, тупой, но настоящей стали, — и мальчишка ходил с ним, не снимая, даже к столу, чем страшно раздражал казначея Ольвена и тайно радовал маршала Дюрена. Библиотека на холме обрела наконец крышу; в её ещё пустых, пахнущих извёсткой залах гулко отдавалось эхо, и Альдрик любил приходить туда по вечерам — стоять посреди голых полок и представлять, как они наполнятся. Он состарился ещё на три года, колено ныло всё чаще, но был, в общем, доволен. Юг после его посольств притих — не замирился, но притих. Штольни… о штольнях он старался не думать. Кельвин велел «слушать землю», Альдрик послал туда толкового человека, тот доложил: обвалы, дурные испарения, велел углубить крепь и заложить самые глубокие ходы. Заложили. Стуки прекратились. Король выдохнул и почти забыл.

Почти.

Осень в тот год пришла рано и злая — с северными ветрами, что нагоняли с гор запах близкой зимы. И в один такой ветреный, серый день к западным воротам Валдорана пришли те, кого никто не звал.

Стражник у ворот, малый по имени Кел, потом рассказывал в казарме — и всякий раз, рассказывая, замолкал в одном и том же месте и тянулся к кружке.

Сперва он подумал — прокажённые. Идут по северному тракту тёмной толпой, медленно, нестройно, и над толпой — ни звука. Вот что было страшнее всего, говорил Кел. Не вид их — а тишина. Идёт добрая сотня людей, а не слышно ничего: ни говора, ни плача детей, ни скрипа телег. Будто не люди идут, а тени людей.

Когда подошли ближе, стало видно: не прокажённые. Горцы. Аураны — тех ни с кем не спутаешь, рослые, медная кожа. Только медь эта посерела, и рослые плечи ссутулились, и шли они, как ходят те, кто идёт уже очень долго и уже не помнит зачем — просто ноги идут, а голова спит. Оборванные. Обмороженные. Многие ранены — грязные тряпки на культях, на головах. Дети — те немногие, что были, — не плакали. Вот это Кел поминал всякий раз и тянулся к кружке: дети не плакали. Смотрели перед собой сухими, слишком взрослыми для детей глазами и молчали.

Их впустили. Куда денешься — не гнать же назад, в стужу. Разместили в старых казармах у стены, дали хлеба, лекарей, огня. Они брали хлеб и грелись у огня, но всё так же молчали — и от этой их благодарной, покорной немоты стражникам делалось не по себе хуже, чем от иного крика.

А к вечеру за королём послали. Потому что нашёлся один, кто заговорил.

Его привели в тот самый тесный кабинет в северной башне — Альдрик не любил принимать беду в тронном зале, беде не нужны свидетели.

Аурана звали Хравн. Немолодой уже — виски седые, — но ещё крепкий, кузнец по рукам: Альдрик с одного взгляда узнал руки, что весь век держали молот. Теперь эти руки лежали на коленях и мелко, беспрестанно дрожали, и человек, кажется, сам этого не замечал. Одна сторона лица у него была обморожена до черноты. Глаза — Альдрик видел такие глаза у солдат, вернувшихся с самых страшных полей, — глаза, что смотрят на тебя, а видят что-то другое, у тебя за спиной, чего там нет.

— Садись, — сказал король мягко. — Ешь. Пей. Говорить будешь, когда сможешь.

Хравн сел. К еде не притронулся. Но заговорил — сразу, будто слова копились в нём всю дорогу и прорвали наконец плотину.

— Ты король, — сказал он. Не вопрос. — Тогда слушай, король. Слушай и не перебивай, а то собьюсь и не доскажу, а доказать надо, пока не забыл, как оно было по правде. Потому что скоро я сам себе не поверю. Уже сейчас не верю.

Альдрик сел напротив. Кивнул. Эдгар, стоявший у двери — король позволил ему остаться, — замер, вцепившись в свой учебный меч.

— Мы жили на восточных перевалах, — начал Хравн. — Клан Волчьего Клыка. Вождём был Бьорн — Бьорн Волчий Клык, слыхал, может. Хороший вождь. Справедливый. Строгий, а справедливый. У него жена была, красавица, и трое детей, мал мала меньше, и он их… — голос дрогнул, — он их так любил, король. Так любил. Придёт, бывало, с дозора, усталый, злой, а как детей увидит — весь светлеет. Волчий Клык. А сам с детьми — как большой пёс с щенками, они на нём верхом, а он рычит понарошку…

Он замолчал. Дрожащие руки сжались в кулаки.

— С юга приходили беглые, — продолжил он глуше. — Дезертиры. Из ваших войн, король, из южных. Год от году всё больше. Дикие. Голодные. Мы их били, когда лезли, — а они лезли за припасом, за скотом. Бьорн держал перевалы крепко, при нём они соваться боялись. Но в ту осень их набралось… много. Целая орда. И они пришли ночью. По тропе, которую… — Хравн вдруг поднял на короля мутные глаза, — которую они знать не могли, король. Не могли. Тайная тропа, только наши её ведали. А они пришли по ней. Кто-то им показал. Кто — не знаю. Но кто-то показал, король, попомни моё слово: кто-то их провёл.

(Слушающий. Я обещал молчать — и молчу. Замечу лишь для памяти, безо всякого умысла: тайные тропы, о которых враг знать не мог, но откуда-то узнал, — в этой хронике встречаются не впервые. И, боюсь, не в последний раз. Больше ни слова. Слушай Хравна. Ему тяжелее говорить, чем тебе слушать.)

— Они вырезали всех, — сказал Хравн. И теперь голос его стал ровным — той мёртвой ровностью, за которой прячут то, что нельзя произнести с чувством, иначе разорвёт. — Ночью, во сне. Старейшин. Женщин. Детей. Жену Бьорна. Детей Бьорна — всех троих. А сам Бьорн… он дрался. Он один их держал, король, я видел, я в ту ночь на дальнем дозоре был, потому и жив, будь оно проклято, что жив. Он один стоял у своего дома, где уже мёртвые все лежали, и рубил их, и рубил, как… как сам Марциал, богом клянусь. Пока ему в спину не всадили. Три стрелы. В спину, король. В спину, трусы. В грудь ему никто выйти не посмел.

Он умолк. В кабинете было тихо — только потрескивал очаг да у двери едва слышно, часто дышал Эдгар.

— Он упал, — сказал Хравн. — И умер. Я видел, как он умер, король. Я всё видел с дальней скалы и не мог добежать, поздно было. Он умер. Понимаешь? Умер. Мёртвый лежал, я видел.

Он подался вперёд, и в мутных глазах вспыхнуло что-то — не безумие даже, а хуже: ясность. Страшная, трезвая ясность человека, который видел то, чего быть не может, и знает, что видел.

— А потом он встал.

— Не так, как встают раненые, — Хравн говорил всё быстрее, будто боясь, что если остановится, то не сможет продолжить. — Я знаю, как встают раненые, я кузнец, я всякое видал. Не так. Он лежал мёртвый — со стрелами в спине, в луже, остывший уже, — и вдруг… дёрнулся. И поднялся. Медленно. Как… как марионетка, которую за ниточки тянут. Встал — а из спины стрелы торчат, и не вынул он их, будто и не чует. И повернулся. И я его лицо увидел, король. Издалека, а увидел, будто рядом. Уж лучше б не видел.

Дрожащая рука кузнеца поднялась к собственному лицу, накрыла глаза — будто хотела стереть увиденное и не могла.

— Глаза, — прошептал он. — У него глаза горели. Зелёным. Холодным таким, мёртвым зелёным, как гнилушка в болоте светится. И кожа стала серая, каменная. И он не закричал по своим — по жене, по детям, что рядом мёртвые лежали. Не заплакал. Он их будто и не заметил вовсе. Он посмотрел туда, куда убийцы ушли, на юг. И… рассмеялся. Король. Мёртвый человек с зелёными глазами — рассмеялся. И от смеха того у меня в дальней скале зубы заныли, вот как. Земля дрогнула.

Хравн опустил руку. Посмотрел на короля прямо.

— А рядом с ним старик стоял. Наш, аурана, — Краг Горбатый, изгой, мы его сторонились: он, сказывали, в молодости с нечистью знался, дочку хотел от хвори спасти, да не спас, а сам порченый остался. Вот он рядом стоял. И не боялся. И что-то Бьорну сказал — не слыхал я что, далеко. А Бьорн… который уже не Бьорн… он поднял руку. И из пепла, из того, что от деревни осталось, — поднялись мёртвые. Наши мёртвые, король. Старейшины. Женщины. Дети его. Все встали — с этими же зелёными огоньками заместо глаз — и к нему повернулись. Ждут. Приказа ждут.

Кузнец задохнулся. Дрожащие руки его тряслись теперь крупно, всем телом.

— Я побежал, — сказал он тихо, и в этом «я побежал» было столько стыда, что Альдрик отвёл глаза. — Я побежал, король. Не помогал никому. Не спасал. Побежал вниз, к другим дозорам, орал им — бегите, бегите, там мёртвые встают. Кто поверил — те со мной побежали. Вот эти, что у вас в казарме сидят. Кто не поверил — те остались. — Он сглотнул. — Их теперь тоже небось… с зелёными глазами. Он ведь идёт следом, король. Я знаю. Мы бежали три недели, а он идёт следом. Не быстро — мёртвым спешить некуда. Но идёт. И войско его растёт с каждым селением, потому что каждый, кого он убьёт, — встаёт и идёт с ним. Он всё живое поднимает мёртвым и гонит перед собой, как… как пастух стадо. Только пастбище у него — могила.

Он замолчал. Всё сказал. Опустошённый, обмякший, старый кузнец с обмороженным лицом сидел, глядя в стол, и дрожащие руки его наконец затихли — не от покоя, а от полного, дочиста, истощения.

Долго молчали.

Потом Хравн поднял голову — в последний раз, и сказал совсем тихо, и это было страшнее всего, что он говорил до:

— Он ведь хороший был человек, король. Бьорн. Понимаешь? Хороший. Детей любил. За своих — в огонь. — По обмороженной, чёрной щеке кузнеца поползла одна-единственная слеза — больше, видно, не осталось. — Как же так, король? Как же хороший человек — да в такое? Кто ж это сделал? За что?

Альдрик не ответил.

Потому что ответа у него не было. А врать этому человеку он не мог.

Хравна увели — отдыхать, если он ещё умел отдыхать. Король и принц остались вдвоём в кабинете, где, казалось, ещё висел в воздухе холод чужой, немыслимой беды.

Эдгар был бел как полотно. Учебный меч он всё ещё сжимал — костяшки побелели, — но, кажется, сам не замечал, что держит его, как утопающий держит соломину.

— Отец, — выговорил он наконец. — Это… это правда? Мёртвые… встают? Так бывает?

Альдрик долго молчал. Он думал о Кельвине, которого надо звать немедля, нынче же ночью. О штольнях. О «горькой земле» эльфа Ланталя. О тайной тропе, которую враг знать не мог. Обо всём сразу — так, как думает король, у которого на пороге беда, а он ещё даже не знает её размеров.

Но сыну он ответил о другом. О том, что важнее было в тот миг для мальчика шестнадцати лет, у которого только что на глазах рухнул привычный, понятный мир, где мёртвые лежат смирно.

— Я не знаю, бывает ли так, сын, — сказал Альдрик медленно. — Я думал — не бывает. Сегодня узнал, что, может, и бывает. — Он встал, подошёл, положил руку сыну на плечо — как тогда, три года назад, у очага. Плечо теперь было вровень с его собственным; сын вырос. — Но я знаю другое. Слышал, что сказал этот человек? Последнее? Не про мёртвых. Про Бьорна. «Хороший был человек. Детей любил».

— Слышал, — прошептал Эдгар.

— Запомни это крепче всего, что он рассказал. Крепче зелёных глаз и встающих мертвецов. — Альдрик сжал плечо сына. — Потому что мертвецы, сын, — это дело для меча и для магии Кельвина, с этим мы как-нибудь разберёмся. А вот это — «хороший человек любил детей, и с ним такое сделали» — вот это дело пострашнее. Кто-то, сын, взял хорошего человека, лучшее, что было в нём — его любовь, его горе, — и обратил в оружие. В самое страшное оружие, какое бывает. Не меч страшен, Эдгар. Страшен тот, кто умеет чужую любовь перековать в ненависть. Вот его и бойся. А меч — что меч.

Эдгар смотрел на отца — и в глазах его Альдрик видел, как рушится последнее детство. Жаль было до боли. Но иначе не бывает. Мир всегда однажды приходит и забирает у сына детство, и хорошо ещё, если при этом рядом есть отец, чтобы сказать нужное слово.

— Иди, — сказал Альдрик мягко. — Спать вряд ли уснёшь, но иди, ляг. А мне надо звать Кельвина. У короля, сын, нет права не спать над бедой — но есть право не спать умно. Иди.

Эдгар пошёл к двери. У порога обернулся.

— Отец. Ты его остановишь? Этого… Морталиса? — Он сам не заметил, как назвал мёртвого короля тем именем, которым звал себя теперь Бьорн, — а Хравн этого имени не произносил. Откуда мальчик его взял? Может, само сложилось на языке — так иногда имя беды рождается раньше, чем её как следует разглядели.

— Я попробую, сын, — сказал Альдрик честно. — Обещать не буду — короли, которые обещают победу до битвы, лгут либо себе, либо народу, а я не люблю ни того ни другого. Но попробую. Всё, что смогу, — сделаю. А теперь иди.

Эдгар ушёл.

Альдрик остался один. Подошёл к окну. За стеклом лежал ночной Валдоран — тёмный, спящий, живой, полный людей, что доверили ему, королю, свой сон. Где-то на севере, за много дней пути, шёл сквозь стужу мёртвый человек с зелёными глазами и вёл за собой стадо мертвецов, и стадо росло с каждым шагом.

А над всем этим, невидимый, на своём облаке сидел бог-неудачник, посмешище небес, и улыбался в кубок.

Но об этом король, само собой, не знал. Он знал только, что беда пришла — большая, невиданная, — и что надо звать старого мага и не спать умно.

Он налил себе вина, не чувствуя вкуса, и послал за Кельвином.

Короткий мирный век Валдорана кончился в ту ночь. Начиналось другое.