Часть 1

      Иногда Анне снились кошмары. В кошмарах всегда играла музыка, всегда – вальс. Анна, в великолепном платье – платье всегда отличалось, и это было самым страшным – танцевала на балу. По смене нарядов Анна понимала, что проходят месяц за месяцем, и вот уже новый сезон – и вот уже Анна встречает на высокой лестнице гостей. Прикрывает веером лицо, пряча глаза – всем вокруг весело. С ней кто-то рядом – неважно кто, она не видит ни лица, ни фигуры, да и не хочет смотреть. И ждет со страхом – сейчас заиграет музыка, сейчас заскользят по паркету пары, и кто-то ей протянет руку, и ей вновь придётся шагнуть навстречу музыке. И раз-два-три, и раз-два-три… Раскрыты высокие двери на террасу, и кто-то ждет там с бокалом в руке...       Она просыпается, задыхаясь, и долго приходит в себя. - Это всего лишь кошмар… - шепчет Анна и привычно умывается холодной водой, прогоняя тени. И они исчезают – до новой луны, или случайной простуды, или… Никто не знает, откуда и зачем, из какой реальности проникают к нам чьи-то сны. В том сне ей никогда не дарили велосипед. И почему-то не приходили духи и никуда не звали. И никто не приезжал в Затонск. Там она танцует не с тем: и раз-два-три.       Анна выходит из комнаты – из своей, привычной. - Аннушка, пошли завтракать, - зовет мама.       Всё как прежде. Сейчас бы Анна улыбнулась, взяла кофе и блинчики, обсудили бы погоду, приезд очередных гостей к очередным Вишневским, согласовали бы поход к модистке – когда у Анны будет свободный день. Пусть ничего не закажут Анне – у неё всё уже есть, но если мама пойдет одна, у неё в глазах опять будут стоять слёзы. Но. Опять «но» – кошмарный сон еще жив, и нет сил говорить о чем-то. - Я прогуляюсь, мама. - Аннушка, хоть позавтракай… Уже легонько хлопнула дверь.       Анна идет по привычной тропинке вдоль берега реки. Идти долго. Она успевает отвлечься от всех забот и надышаться ветром. Ветер летит ей навстречу, прямо в лицо, и лохматит волосы, в спешке не плотно заколотые. Она срывает по дороге ромашки, гадает по пути: любит, не любит… Выходит: «любит», как и всегда. Тени улетели прочь, и сейчас она уже не понимает, чего именно так боялась недавно.       С центральной, претенциозной аллеи сворачивает на боковую, попроще – но всё равно в центре и близко от входа. Но разросшиеся за два года кусты скрывают её от возможных прохожих – впрочем, так рано посетителей обычно не бывает. Анна присаживается на изогнутый ствол дерева, крутит в руках ромашки. Здесь нет ничего – ни креста, ни памятника, нет даже лавочки – лишь невысокий, густо заросший травой холмик. Когда-то полицейские старательно засыпали пустую яму, да так и оставили. Там тоже нет никого. Его нет нигде. Варфоломеев обещал одно – отыщут, привезут сюда. Не отыскали. Полковник глядел с сожалением: - Шансов нет.       Свидетели надежны, увы. У него не было шансов выжить осенью в ледяной воде.       Варфоломеев вновь качал головой – абсолютно бессмысленный побег. Ему и так оставалось недолго.       Может, он и решился лишь для того, чтобы не тянуть.       Легко шелестели листья, узорчатые лучи пробивались сквозь кроны, отсчитывая очередной день, а до того по веткам стекал дождик, а до того на пальто и на варежки ложились снежинки. Этому холмику уже два года.              Однажды во сне Анна услыхала где-то за спиной знакомый голос. Не успела обернуться - собеседники куда-то ушли. Но вобрала, впитала в себя - знакомые до последний нотки интонации.       Анна тогда вскинулась и проснулась в слезах. И вдруг поняла. Она так старалась жить и казаться нормальной. Так старалась не думать о нем каждый миг, каждую секунду, что за три года почти забыла его голос. И услышала и вспомнила лишь во сне.       Даже маме она не решилась уткнуться в колени и пожаловаться: "Мама, я уже почти забыла его голос..."       Анна стоит и смотрит на тихий холмик.       Если он и есть где-то, то только здесь. Анна знает – с каждым днем его будет становиться всё меньше и меньше, пока однажды он не исчезнет.       И тогда она останется одна.              Кто-то хмыкает за спиной. Вздрагивает, замирает, оборачивается очень медленно, и видит – у соседней могилки человек. Только что здесь было пусто. Невысокий, худощавый, в старомодном сюртуке. Он сидит сверху на оградке, прямо на острых прутьях, где вряд ли б удержался даже кот. Живое, с резкими чертами лицо, в черных глазах то ли насмешка, то ли острый, как кинжал, интерес: - Ну здравствуй, ведьма.