Часть 4

Совсем небольшая, но совершенно обычная комната с обычной мебелью, разве что решетка на окне. Остались вдвоем. Было бы, наверное, неловко, но Штольман смотрит спокойно и серьёзно. Он что-то решил, пока шли сюда. - Анна, мы не… Она не выдержала. Он даже не представляет, как долго она его не видела. Анна шагнула и коснулась рубахи: - Яшенька, ты здесь… Её ладони бестолково, лихорадочно гладили его плечи, грудь, руки, словно проверяя – на месте ли, живой ли он, настоящий ли? И он правильно понял: - Аня, Анечка, со мной всё в порядке, сама же видишь. Она только всхлипнула. - Анечка, я же всё-таки дворянин, и не убийца – я же не в общих камерах, ко мне хорошо относятся, и условия нормальные. И кормят хорошо, я на работе так не обедал, некогда было, правда. Анна всё про чахотку былую помнила: - И одеяло теплое? Тот оглянулся: - Не знаю, сейчас проверим. И сам вдруг понял, что сказал. Анна краской залилась по самые уши. И это она себя считала взрослой и умной. А он руки убрал. И попытался исправиться: - Всё будет хорошо. Я не виновен, во всём обязательно разберутся. Анна сглотнула – в горле стоял комок. Попыталась улыбнуться: «Всё окончиться хорошо, конечно же», - но губы кривились. Она слишком четко помнила, как всё окончится. И что его еще ждет. Вцепилась в рубаху, уткнулась лицом в грудь. Рыдания рвались сами, и она никак не могла их удержать. Он что-то пытался говорить, гладил по голове – он совершенно не знал, что делать. Боже, какая она глупая. Свидания добилась. А теперь он её лишь жалеть и утешать будет. И так теперь уже всего на свете жаль стало, что вновь тихонько заплакала. Уже не горько, жалобно, и взгляд на него подняла: «Яшенька…» И задохнулась от затопившей вдруг нежности. Он целовал закрывшиеся глаза, соленые слезы чуть горчили на губах, и слегка щекотались ресницы. А она перестала вдруг плакать. Пришло что-то другое, новое, незнанное. Или уже знанное? Платье, серо-голубое, светлое, лишь слегка походило на венчальный наряд – зато расстегивалось легко, спереди, и никаких сотен пуговичек. Платье упало на пол, а она скользнула руками, губами, всем телом к нему под рубаху, не дожидаясь, пока он её сбросит. И ничего не осталось больше в мире. Только тело его над ней, только глаза его, сумасшедшие, запрокинутая голова, и стон её: «Яшенька…» Конечно, он понял, что пока она не беременна, а вот все остальное поймет уже потом. Ведьма она, или кто? Анна проснулась первая. Времени прошло совсем немного – еще было темно за окном. Он спал, так крепко прижимая её во сне, что Анна не могла даже шевельнуться. Да и не хотела – так хорошо было лежать, прижавшись и не ощущая времени. Он спал. Он устал, наверное, очень - пусть спит. А ей дремать уже не хотелось. Завтра новый день – что ждет их завтра? Теперь всё должно быть по-иному. Анна больше не та одинокая, испуганная девочка, которая билась бестолку обо все стены. Она уже знает хотя бы основные вехи – и сможет изменить хоть что-то. Главное – она не беспомощная просительница. Она законная жена. Анна уже знает, к кому и куда обращаться, к тому же у неё есть теперь опытный юрист, имеющий связи даже в тюрьмах. Теперь она добьется права на переписку и, возможно, хоть иногда – на свидания. Яков будет знать, что он не один. Что они его ждут. И самое страшное – тот темный, едва державшийся на ногах, непрестанно кашляющий Яков, которого она смогла увидеть лишь раз, издали, пока его вели из закрытого судебного заседания. Он заразился, раненый, в тюремной больнице, находясь в одной палате с чахоточными. И держался еще долго, но все же заболел потом, проведя почти год в самой сырой и холодной камере, почти в каменном мешке – он врет, что с ним обращались хорошо. Потом найдется влиятельный военный, обязанный Якову жизнью. Придет в ужас, добьется перевода в другую камеру, лучших условий содержания – но будет уже поздно. Он будет качать головой, сожалеть и извиняться перед Анной – но Яков уже будет умирать. Теперь она отыщет его на год раньше, и еще пару человек – она слышала уже потом фамилии. Даже если они не смогут повлиять на приговор – зная, что за Якова хлопочут, с ним, наверное, все же не посмеют обращаться так. Яков сказал правильно – он дворянин, и у него есть права. В том числе питаться отдельно, за собственные средства. Анна законная жена, у неё будет доступ к его счетам. Может, там и не десятки тысяч, но на всё необходимое ей хватит. И она не зря помогала в лечебнице два года – чахотка лечится, особенно на начальной стадии. При первых признаках она передаст все нужные травы и лекарства. Она скажет: ради нас, и он проглотит даже черта, а не только молоко с медвежьим жиром. А еще сегодня поутру Анна расскажет ему о Семаргле, и они вместе подумают, что им делать. Анна улыбнулась, устроилась поуютнее, уткнулась носом в бок, и почувствовала, как шевельнулась его рука на её плече. Потянулась, послушно выгибаясь и прижимаясь покрепче – и ощутила: а он вовсе не так уж и устал. И непривычное, торжествующее чувство удовлетворения: оттого, что она и на самом деле совсем не маленькая и не испуганная девочка, что она все помнит и знает, и что совсем не нужно даже думать – всё получается само собой. Оттого, как реагирует он, еще даже толком не проснувшись, на её руки и губы, и всё, что он собирался сказать, о том, что он был виноват (ха – а еще сильнее будет), и о том, что он был не должен – он позабыл еще до того, как это всё пришло ему в голову. Еще мелькнула мысль, что они все же собирались поговорить – но потом уже Анна позабыла обо всем. Ведь самое главное они уже друг другу сказали: и «люблю», и «хочу», и «я не могу без тебя». Остальное – утром.        Солнце било прямо в лицо – кажется, они проспали. Открыла глаза, прикрываясь ладонью – она стояла на поляне. Перед ней тот же могильный холмик, густо поросший травой. Рядом, на траве, лежали рассыпанные ромашки. И платье на ней – утреннее, светло-зеленое. В нем она и ходила гулять позавчера. Ей всё произошедшее почудилось? Не может того быть. Рядом с деревом лежала сумочка. Открывала в спешке – в сумочке нашлось свидетельство о венчании, дата на нем – 1890 год, и два тонких, гладких венчальных кольца.