цена наследия — царевна (часть 4)

pov Велена

      Она не узнаёт прибрежный ветер, несущийся из-под кучерявых волн к хворой равкианской земле. Воздух во Фьерде силён. Он раскалывает набегающие на материк шторма, разбивая их о недвижимые затачиваемые веками острия скал. Вихрь окутывает ресницы и брови чистой белой шубой снежинок во время долгой зимы, закаляя тела фьерданского народа. И он приносит облегчение в жаркий час лета, усмиряя палящее над головами народа солнце и сгоняя пот с их лиц. Велена доподлинно ясно помнит его запах. Яркий сбор диких цветов густо пронизан принесённой с Истиноморя солью, оседающей на камнях и пышной дикой зелени. Лето во Фьерде проходит раньше, чем девушка покидает родную землю, делая радостным то, что принцесса уезжает с молодой памятью о чистом прозрачно-голубом небе и красочных городских улицах, украшенных разноцветными лентами.       Осень в Равке выглядит для девушки серой: грязь облаков притупляет тёмно-синий цвет Истиноморя и блестящие герба натянутых ветром парусов. Поправляя плотный капюшон плаща на плечах, Велена отвечает протянутой руке мужа, когда они подходят к каменным ступеням спуска. Мозаика орнаментов украшает перила главного причала в порту Ос-Керво. У мостиков кораблей строятся последние члены фьерданской делегации, провожаемые послами и терпеливыми дипломатами Равки. Близость тёмной водной глади в редко выглядывающих лучах солнца являет Велене отражение собственного силуэта. Фигура царевича за её боком рождает густую тень, словно само море раскрывает подлинную природу, не вмещающую в себя бледное человеческое лицо. Бархатный рукав его предплечья приятен ладоням, принцесса держится за него крепко, ставя голову под искрящимся венцом равкианской власти. Оттенок золота кажется девушке холодным — не льстящим цвету её волос. Служанки умещают пряди в крепкую длинную косу, вплетая в узор небольшие распустившиеся бутоны нежно-голубых цветов. Их лепестки не таят в ладони Велены, словно застывая во времени. Раскачивающий скрипящие корабли ветер поднимает в воздух полы её закрытой мантии, но царевич подле неё не просит о дорожных одеждах, покидая обитель Ос-Керво для того, чтобы оказать дипломатичный провожающий жест фьерданским гостям. Принцесса благодарит его за шанс отдать время в Равке прощанию со своей семьёй.       Образованные господа строятся в стороне от них, расступаясь перед своим царевичем и располагающе восхваляя строение и величину иностранных кораблей. Велена не замечает отца за рядом фьерданской стражи. Отполированные металлические щиты и белая ткань формы верных воинов строго являет себя у мостика. Девушка считает, Король уже поднимается в свою каюту вместе с сыном, не решая утомлять себя бесцельными обсуждениями и пустыми речами врагов. Только дядюшка держит обращения, смахивая пыль с парадных манжетов, украшенных вышитой головой волка и пуговицами в виде заострённых когтей. Находится противно малая доля времени, отведённая для их разговоров. Принцесса не растрачивает те на расспросы о том, почему отец не взывает к ней со дня венчания. Какой толк есть для могущественного мужчины в замужней дочери? Брак оставляет ей только кровь, и ту сохраняют для того, чтобы осквернить. Но долг перед будущим родной земли и великой семьи неисчислим, пока тело Велены живо. Внимательный взгляд дяди закаляет его, натягивает, приносят успокоение в воспоминании о том, как руки принца Ирмина лежат на её плечах — он целует её лоб, наставляя и восхваляя то, сколько нужной Фьерде храбрости Джель позволяет прорости в цветке её жизни. Велена допускает, что будет скучать по компании дяди, гадая о том, когда природа интриг дозволит им встретиться. Строгость и суровую непреклонность принца Ирмина с детских лет девушка понимает лучше, нежели равнодушие или глумливую безнравственность отца.       Велена улыбается ему, когда мужчина подходит для того, чтобы театрально поблагодарить царевича за благоприятный исход их уговора. Он более не усмирит её волнение, не сочтёт нужным обратиться к чужой супруге, пока могущественный муж стоит перед ним. Презрение шипами обнажено в звучании фьерданской речи. Дядя в одинаковой степени перед лицом равкианского наследника молод: его волосы всё ещё плотны, а цвет глаз светел и бросок. Только красящие опыт морщины проявляются на его лбу, отнимая прежнюю юношескую гладкость кожи. Старше ли он иностранного царевича на пять или десять лет, Велене никогда не удавалось посчитать правильно. Ни одна государственная запись или заметка в летописной книге не обозначает точно дату рождения равкианских монархов.       Девушка дыбится видно, не ожидая то, как облачённая в перчатку ладонь Адриана сжимает её предплечье, стоит ей отвести ногу к реверансу перед уходом дяди. Он всё ещё не отворачивается, и Велена не успевает поставить лицо: голова мужа склоняется к откровенной близости её уха, напоминая о принадлежности Равке. В своей власти наследник будет обращаться с ней, как пожелает, чьим бы нравам не претили его рвения. — Ты выше его по статусу, — шепчет царевич безукоризненно, пока глаза принцессы блуждают по удерживающим судно канатам, чтобы не видеть лицо дяди. — Я не кланяюсь вторым в своём праве наследникам семьи Гримьер — только Королю. И ты не станешь.

•

      Молчаливый страж в угольной форме закрывает за Веленой дверь каюты, побуждая её нервно обернуться и убедиться в том, что грубое движение мужской руки не придавливает лапы и хвосты кошек. Они пугаются, слышится отчётливо. Когти цепляют постеленные на пол каюты ковры. Только одной белой умелице удаётся проскользнуть сквозь проём. В узком коридоре судна Велену легко одолевает головокружение, заставляя прытко схватиться за поручень. Она переживает удивление, находя на летающем корабле то же убранство, которое содержат на плавающих суднах. Подняться на верхнюю палубу девушка пока не решается, рисуя чертежи того, что её окружает. Бумагу приходится сжигать, чтобы не оставлять её перед глазами равкианцев, но линии сохраняются на кальке. Велена не спешит отыскать покои супруга, слыша объявление стражи: Царица желает принцессу видеть.       Кладя лапы на грудь и мирно усаживаясь на предплечье царевны, Ульва — серая кошка, свешивает свой пушистый хвост. Её мокрый урчащий нос тычется в нагрудник церемониального платья. Велена то не жалеет, считая, что торжество при любом расчёте её не радует. Тёмная ткань с её узким, излишне безнравственным кроем не красит светлый холодный тон кожи лица. Девушка до сих пор не привыкает к мягкой форме юбки, но сохранить нравы своих одежд не требует, не желая искать ненависть дам при равкианском дворе. — Старкова, так не сидят при визитах царских особ! — слышится рокочущая женская речь, когда стража открывает двойные двери каюты, чтобы спросить свою сол-королеву о проходящей по порогу царевне. — На своём корабле я буду сидеть, как пожелаю, — мужчина, думается, довольно хмыкает в стороне, одобрительно осуждая заявление своей правительницы. — Я достаточно соблюдала приличия перед этими ублюдками.       Причиной чужого громогласного неудовольствия доводится счесть фигуру Царицы, сидящей на краю письменного стола. Мыски её сапог едва касаются пола. Велена уже слышит о том, что равкианские женщины не пренебрегают дивной нуждой одеваться подобно мужчинам, но брюки на Королеве Алине Велена видит впервые, скромно отворачиваясь от вида того, что ремень затянут на её фигуре. Принцесса узнаёт женщину, до того говорящую с Царицей. Она — знаменитая ведьма, чьё имя знает каждый фьерданский воин и охотник. Девушка не задерживает на ней внимание, боязливо отводя глаза. Кудри ярких волос Зои Назяленской отведены от висков и подвязаны лентой. Она носит привычный равкианцам кафтан — боевое одеяние, застёгнутое на левой половине груди и удерживаемое широким ремнём. Зелёная нить вышивает пёструю зелень на подоле чужой формы. Женщина смотрит на царевну недоверчиво, склоняя голову лишь слегка, когда перед ликом фьерданки встаёт знакомая фигура. — Принцесса, — кивая почтительно, мужчина встряхивает головой, отводя руки за пояс. Велена замечает узоры печатей, заключённых в сердцевины драгоценных перстней. Их носят на ведущей ладони руки. — Господин Ланцов, — царевна приветствует воодушевлённо. — Приятно увидеть Вас вновь после праздника. — С удовольствием бы украл Вашу компанию из-под солнца, но боюсь, не могу выхватывать добрые обязательства из рук своей Королевы.       На севере Николая Ланцова зовут бастардом и предателем человеческого рода, клянут марионеткой во власти крадущей разумы магии. Но Велена не желает бездумно пренебрегать близким родством господина. Он приходится ей двоюродным дядей и племянником прошлого фьерданского короля. Если царевна не способна сделать его своим союзником, она может хотя бы рассчитывать на его жалость и защиту. Велена не бывает уязвлена улыбкой мужчины, считая его красоту более привлекательной нежели есть та, что принадлежит отцу. Фьерданка верит, доброта и хитрость глаз Ланцова могли бы очаровать любую леди. Он откланивается ныне, прося стражу не закрывать двери и приглашая к порогу свою ведьму. Женщина пораженно разглядывает белую морду животного, выглядывающего из-под юбки царевны. Усы и лапы невидящей проказницы нередко щекочут щиколотки Велены. — Теперь Мой советник ни на день из Дворца не уедет, — мечтательно представляет Царица, кладя руки поверх своих колен. Двери в каюту уже закрывают, оставляя фьерданку компании солнечной правительницы. Золотое знамя её власти вешают на спинку стула, но на низких шкафах и в изысканных рамах Велена его не находит, считая каюту скромной. — Он многое воображал о дне, когда ты приедешь в Равку. Не скрою, я тоже, — доброжелательно улыбается женщина. Россыпь неприметных веснушек являет себя на яблоках её щёк. — Шуханская императрица имеет мудрость напоминать мне, что мне давно следует обрести дочь.       Беженцы с юга часто заговаривают с Веленой о союзе между младшей дочерью дома Табан и самозваной равкианской властительницей. Упоминание о ней охватывает лепет дружеской преданности. Но ответить на него девушка не успевает, замечая то, как Царица оборачивается на шум позади себя. Соль убегает к её стороне, ведя в стороны высокими ушами. Женщина пытается опустить к ней руку, когда животное вздыбливается шипя, прося ладонь отдёрнуть. Велена опасается недовольства, не ведая, должна ли поспешить кошку забрать. — Я им не нравлюсь, — королева обозначает справедливо. — Они не находят общий язык с новыми людьми, — торопится разъяснить принцесса. Она склоняет голову признательно. — Даже моих сестёр они не возлюбили. Некоторые из них глухи и не так легко доверяют людям или незнакомому окружению. Прошу, не принимайте это за личную неудачу, Ваше величество. — Царевич с ними уже общался? — истинно любопытно спрашивает правительница, не сводя внимания с того, как принюхивающаяся морда толкает каблуки её сапог. — Не думаю. Я предпочла бы избежать того, что мой господин мог бы быть обозлён расцарапанными руками. — Принц не склонен к подобной мелочной злобе, — искренне усмехается Царица. Она неожиданно касается своих неестественно белых волос, чтобы после вновь взглянуть на блуждающую под столом кошку. Её шерсть также чиста в цвете, обрекая Велену подумать, что гриши черпают своё естество не от одних людей. С них веками снимают шкуры и зубы животных. — В этом я могу тебя заверить. Лишь боюсь, ты будешь смущена тем, что к его рукам идёт всё живое. Ты увидишь, — обещает женщина. — Сколько им лет? — Шесть, Моя королева, — заверяет Велена. Её ладонь чешет голову Ульвы, разглаживая за ушами топорщащуюся шерсть. — Я забрала котёнка из придворного выводка. Его намеревались утопить. Принц Ирмин собрал для меня ещё пять, — девушка присматривается к тому, как имя дяди заставляет лицо равкианской царицы посерьёзнеть. Велена проходит по Ледовому двору не раз, высекая в памяти трещины разрушений, оставленных в Джерхольме рукой сидящей правительницы. — Он считал, их компания идёт мне на пользу. Кого называют «Старкова»? — с интересом выспрашивает царевна. — Девичья фамилия, — взмахивая ладонью, отвечает царица. — Моя госпожа-генерал гришей имеет любовь к молодым дерзостям. Я удивлена, что во Фьерде о ней не знают, — женщина сходит на пол, чтобы налить кипяток в оставленную на подносе кружку. Самовар подготавливают для неё недавно, но вода выглядит остывшей. — Расскажи мне о себе, — просит Королева, идя вокруг стола. — Нам совсем не удалось удержать разговор. У тебя есть любимые занятия? — Я умею вышивать. Играю на арфе и клавире... — Я спрашивала не о твоих умениях, — беззлобно исправляет правительница. — За чем ты проводишь досуг? — Я читаю в компании своих молчаливых подруг, — приласкивая шею кошки, врёт Велена. Всякая фьерданская госпожа читает, но для старшей дочери Короля Расмуса с первых лет девичества не предназначают праздное время, которое можно было бы посвятить заурядным занятиям. Ложь давно не сотрясает сердце, но быстро заставит равкианку заскучать или разочароваться. — Они замечательные спутницы. Или изучаю священные тексты для спокойствия и чистоты души. — Их особенно будет не хватать в Ос-Альте, — Велена смотрит перед собой озадаченно, не привыкая к тому, как громко смеются женщины в Равке. Царица вскоре прикрывает глаза, мотая головой в ответ на неизречённую мысль. — Прости, я не намеревалась тебя пугать. Ты ездишь верхом? — Я никогда не была обучена, Ваше величество. Не думаю, что рвать прелестные ткани и портить фигуру мне бы понравилось, — принцесса рассуждает бегло, не может ли благородная женщина в Равке позволить себе карету, если в том явлен первый интерес правительницы. Опасение не звучит, пока стоя на ногах, Велена предаётся ощущению того, как покачивается корабль. Небо за небольшими окошками вызывает тошноту. — Простите, Ваше величество. Меня никогда не укачивало в дороге. — Не переживай, я понимаю, — чашка гремит, едва сол-королева её отставляет, чтобы поддержать плечо девушки. Она подводит её к дивану, садясь на вторую его половину. Но стол перед ними уже ставят кладут несколько фляг с прохладной водой. — Люди говорят, иногда к этим птицам сложно привыкнуть. — На корабле есть лекарь? — Есть. Мы называем их целителями, — молчание грузно клубится в воздухе. Велена не поворачивает головы, сквозь невидящий взгляд моля бога о защите. Но он благословляет семью Гримьер на эту жертву. Их дочери предстоит черпать проклятия из равкианской еды и биться об устои дикого общества. Судорога раскачивает колени Велены, стоит ноте повелительности прозвучать в тоне солнечной ведьмы. — Тебе не удастся избегать их. Они такие же равкианцы, как и каждый другой человек. Они равны в глазах этой земли. Они были бы равны в глазах и целого мира, если бы мы не были трусливы. Я росла подобно тебе самой, — привлекая интерес фьерданки, рассказывает Королева. Она не разменивает своё снисходительное впечатление. — Без силы. Я считала их непохожими на себя, далекими. Я знаю, как на них смотрят со стороны, — указывает женщина более холодно. — Но наши воспитания безусловно разнятся. Я позвала тебя, чтобы попросить не обижать их. Тебе тяжело, я знаю. В Большом дворце будет тяжелее, — не отказывается от убеждения государыня. Она недвижимо внемлет тому, как голова Велены поникает, но сдерживает порыв протянуть руку, ободрить. Её близость колыхает воздух, пронизывает его путающимися нитями тепла. — Но для меня и моего суверенного Короля — они подданные. Оберегаемые и любимые. Я прощу, если вздумаешь замахнуться. Ударишь вновь, и я прощать не стану. У моего сына может быть множество жён, — Ульва прижимает к голове уши, стоит Велене замереть, повести окаменевшим запястьем. Девушка знает, что терпимое или несчастное — она не проживёт долгие десятилетия своего замужества. Темница, пытки, казнь — такое будущее она обретёт в Равке, никогда не найдя покой на родной земле и не вернувшись к быстрым рекам Джеля. — Но мой долг перед гришами не рушим. Я знаю, что ты думаешь обо мне. Я безумна. Я так же заслуживаю костра, как и все кто тебя окружает, — откровенная догадка побуждает Велену взглянуть на Королеву Алину. Та смотрит на неё подобно заступнице, желающей защитить невинное дитя, и святой, оберегающей судьбы сирот в Равке. Но людского нутра в ней нет, как нет правильного и в учении. Фьерданка не желает его понять. Она прибывает, чтобы то своей кровью очистить. — Но я — наиболее близкое к человеку, что тебе покажет равкианский двор. Позволь себе узнать их. Присматривайся. Наблюдай. Учи обычаи, которыми они живут. Так ты сможешь выжить. Прятаться в комнатах не удастся. Ты очень быстро обнаружишь, насколько отличен наш мир от того, чему тебя учили, — сдерживая разговор, женщина замолкает, стоит Велене кивнуть. Страх не позволяет ей вытащить обещание из горла, приуменьшает фигуру. — Для Дарклинга ты не более насекомого под мыском сапога. Он тебя раздавит и не заметит. — Я должна полагать, что и сам царевич — едва ли человек? — Мой сын имеет склонность брать от отца, — не мучась надеждой или сомнением, утверждает царица. Она говорит о наследнике гордо — с очарование, присущим матери. Простота лика не скрадывает знаменитое могущество. — Есть чрезвычайно малое количество людей в Равке, кто решит защитить тебя, Велена. Я была на твоём месте. Взгляды народа на нас сравнить нельзя, но мне известно, как ты себя чувствуешь. И как будешь чувствовать, оказавшись во дворце. — Я могла бы попросить у своей правительницы совет? — прикладывая пальцы к губам, Велена надеется спросить о вещи обыденной, если простонародные речи не чужды обществу заклинательницы солнца. — Мне стыдно признать, я не могу знать, как удовлетворить своего царевича. — Жалуешься на то, что мой сын не выполняет свой долг? — взывая к искреннему девичьему смущению, правительница предполагает от сердца, окуная лик Велены в стыд. — Не могу сметь, простите, — бормочет царевна разборчиво. — Никогда не хотела, — позабавлено признаётся Королева, удобнее садясь на диване, — чтобы мой сын калечил женские сердца. Но такова природа мужчин. Правда, я никогда не представляла, что такие поводы станут причиной. Для меня это всё до сих пор непривычно. — Моё сердце не болит, — стуча зубами, диктует царевна. — Я желаю лишь блага для этого союза. Возможно, есть что-то, что я могла бы сделать, чтобы смягчить настрой принца. — Ты ничего не обязана делать, — качает головой женщина. — Его равнодушие — не издёвка над твоей честью или простым достоинством. Противоположное я уважала бы меньше. Я была парой лет младше тебя, когда заступила на службу в армии. Там, — отбивает вздох. — Нет той же пристойности, которую ты встретишь при дворе или в наших городах. Парню нужно хорошо постараться, чтобы заслужить внимание возлюбленной. И она сама должна крепко стоять на ногах, когда говорят о сокровенном деле. Я никогда не хотела, чтобы мой сын был слепым ребёнком, использующим придворные зверства подобно погремушке. Для женщины в них есть мало приятного. Ты находишь компанию мужчины хотя бы увеселительной? — просит об откровении солнечная покровительница. — Компания мужчины не для развлечения. — Царевич может позволить себе не заботиться о чувствах врагов. Но с тобой он проведёт не один год своей жизни. Я заметила, — улыбка Королевы Алины меняется внезапно. Велена изучает её пристально, находя в щеках цвет молодой робости. Женщина предаётся памяти или неозвученной фантазии. — Мужчины его фамилии имеют страсть видеть, что мы так же нуждаемся в их обществе, как и они в нашем. — Имеет ли это значение в глазах закона? — отрешённо вопрошает Велена. — Моя семья не примет эти условия брака. И двор не будет говорить о другом. — О настроениях двора мы позаботимся сами. Ты не вернёшься домой, Велена, — обещает ведьма. Навязанный плен её каюты становится девушке противен, отчего щиплет углы глаз. Ни с кем из их рода она не желает делить кровь и семейную долю. — Если бы ты могла, я была бы первой, кто настаивал бы, чтобы ты отправилась во Фьерду. — Вы говорите властно для женщины, кому не привычны эти обычаи. — Я не имею благородной крови — это известно любому в этой стране. Но я живу достаточно долго бок о бок с её властью. Я знаю, какие вещи она требует веками.

•

      Поглаживая дремлющую чёрную кошку на своих коленях, Велена называет презабавным то, как свита немилого супруга теснится на противоположной лавочке кареты. Мужчины бьются плечами друг о дуга всякий раз, когда колёса подскакивают на дороге. Царевна видит их часто, вспоминая, что даже в Равке их до сих пор иногда зовут кровопускателями. Сопровождающие наследного принца господа не уступают слухам об очаровывающей привлекательности колдунов. Велена считает, они хороши и молоды в лице, пусть и обилие алого в их одеждах заставляет её глаза слезиться. Оба мужчины носят красные мундиры с чёрными пуговицами и кисточками на широких эполетах. Брошь в виде герба царской семьи удерживает их плащи на правой половине груди. Рыжего солдата Велене удаётся счесть милым: он улыбается на пути к Ос-Альте и часто пытается заговорить, не скрывая живость своего присутствия. Второго заступника девушка прозывает надменным и угрюмым, но рассматривать не осмеливается, замечая на одеждах родовой герб. Велена читает о его семье в записях дрюскеллей, запоминая, что ко времени её рождения единокровная сестра этого гриша всё ещё была пленницей Ледового двора. Истребление их рода многим охотникам дало награды и славу, побуждая принцессу проявлять осторожность. Советник Румянцев предан равкианскому наследнику, от него не дано легко избавиться. Просить разжаловать Велена не способна, данный ей муж не глуп. — Твоя свита всегда столь угрюма? — спрашивает Велена, опуская ладонь на колено Адриана. Он не ищет себе досуг в дороге, заявляя, что путь не будет долгим, но перчатки снимает, не утомляя себя их необходимостью. Повороты кареты часто подталкивают их друг к другу, делая предметом неустанного внимания одного из колдунов. — Нет. Они заурядно безукоризненно создают впечатление, — брови мужчины сдвигаются вверх, когда он отводит свою голову к стороне личного советника. — Обычно они гораздо более разговорчивы. Более молодая половина моей компании даже вовсе бывает мила большую часть времени. — Ты выставляешь меня в неблагоприятном свете, — решительный голос кровопускателя говорит обвинительно. Велена слышит его впервые, считая, что отношения принца с советником в наступающую минуту походят на мальчишечью вражду. — Десятилетие — не разница для возраста мужчин. От моих братьев меня отделяет больше. — Заметь, как я не уточнил, какая половина более угрюма, но ты всё одно подумал на себя, Николай. Они отлично служат цели направлять мой ум и защищать мою жизнь, — рассказывает Адриан, беря ладонь супруги в свою. — Как зовут животное, Моя царевна? — заставляя мысок туфли подпрыгнуть от неожиданности, младший член пары обращается к Велене чинно. — Кол’я, — отвечает девушка с сильным акцентом. Она почти зажмуривается, вынуждая себя в скорых попытках хватать испуганное животное, когда гогот бесцеремонного мужского смеха содрогает карету. Велена оглядывается непонятливо — надеется, что Адриан объяснит ей, почему один из его солдат почти сваливается с сиденья лавки и кормит раздражение царского советника. — Держи себя в руках, — приказывает царевич, наставляя мужчине выпрямиться. — Ты должна решить, где хочешь, чтобы их содержали, — девушка опасливо прижимает мягкие уши, стоит царевичу протянуть тыльную сторону ладони к кошачьей морде. Она его руке не доверяет, страшась беспокойства животного. — При дворце в Ос-Альте находятся псарни и конюшни. Ручным котам там может быть не безопасно. — Этим одарен и фьерданский двор. Животные не пропадут, они умеют прятаться и избегать опасности. — Хорошо. Тебе следует отдохнуть по прибытии в Ос-Альту. Мы будем праздновать вечером. — Но венчание уже состоялось, — ресницы вспархивают. Велена не скрывает непонимание. Её ноги всё ещё болят после дней, проведённых в путешествии в Равку, приготовлениях и бесчисленных приёмах, требующих от неё считать поздравления и отвечать на расспросы равкианцев. — Формальность для фьерданской делегации, — хмыкает царевич, пожимая плечами. — Мы хотели, чтобы они покинули Равку прежде, чем мы бы подняли кружки с легким сердцем. Столица желает праздновать мою женитьбу. Люди любят гулянья, даже если умы тяжелы образом волчицы у равкианского престола. — Королевская семья в Равке носит чёрный цвет, — рассуждает Велена, задумывая о том, какую моду потребует вечер. Её представят людям и зажиточному народу столицы, вновь предложат корону. Ей впервые покажут тронный зал и дом-укрытие всего неправильного равкианского рода. — Ты не наденешь его, — девушка отворачивается к окошку, слыша, как язык царствующего господина отбивает правду. — Выбери любой. Тебе не откажут в лучших тканях и украшениях. — Мне нравится синий. Лиловый, пожалуй. И белый, — вскоре осмеливается попросить царевна, принимая кивок мужа и служащих ему сударей. — Мой народ уважает белый. — Служанки передадут твои слова дворцовым швеям. Они принесут ткани на выбор. — Царствующая женщина имеет голос перед своим народом в Равке, — утверждает Велена. Она не доверяет благу, ожидая ненависть чужого народа. С той на неё взглянет каждая несчастная вдова и многие сыны этой безбожной земли. Миг утверждения смежает веки мужчины, затачивает его подобие. — Ты засматриваешься на право моей святой матери, а не на то, которое было дано твоей предшественнице, — обозначает Адриан. Девушка не ошибается, что позволяет себе дерзость или мысль о том, что будет награждена сказочными свободами. — Я мог бы назвать тебя своей полноправной царевной. Но этот интерес не принадлежит моему суверенному отцу. Ты волчица, пущенная к очагу нашего дома. Класть в твои руки жезлы было бы безрассудно.

•

             Походит несколько утр пред тем, как Велене удаётся связать события её прибытия в Ос-Альту одной нитью. Столица Равки являет ей известный город-крепость с его восстановленными двойными стенами и рвом-каналом, вонь которого сильно преувеличивают. Проезжая по улицам Велена находит её терпимой. Царскую семью у Большого дворца встречает строй из шести пар солдат гвардии и отряда опричников. Рассказы преуменьшают то, какое значение в жизни Ос-Альты принимают её гриши. В столице не существует улицы или хотя бы угла дома, способного огородить Велену от их близости. Их род свободен в обители правителей, повсюду расставляя фигуры, сотканные из синего, пурпурного и красного. Их голоса говорят одинаково громко с простыми гражданами Равки. Обилие выходящих на одни площади детей их не стесняет, словно в народе совсем нет страха перед губительными извращающими их мир созданиями. Ведьмы не обладают тем же умом и ясным пониманием вещей, их сердца искажены, истина чего известна Велена с детских лет. Но простой люд Равки о принципах либо молчит, либо не стремится с юной царевной разделить. Она не наивна, чтобы надеется на их любовь. Девушка чувствует их взгляды на себе везде, куда бы она ни пошла. Вес разделённого их народами прошлого преследует её повсюду, намеревается облачить себя личной присужденной виной. Ту не затмевает ни яркий свет люстр, ни гомон обсуждений, пока царевич ведёт свою иностранную супругу в умеренном темпе танца.       Прогуливаясь вокруг дворца, Велена смотрит себе под ноги, вспоминая впечатление того, насколько ладно танцует наследник. Для мужчины этот талант мал, но она находит его занимательным, проходя вдоль стен из белого мрамора. Бег жизни гришей никогда не останавливается в правительственном доме. Они лишь почтительно расходятся в стороны в коридорах, пропуская к делам правящих господ, но с глаз они не исчезают никогда.       За раздумьем Велена не замечает, как мальчишка выбегает из-под тени серой арки, сваливаясь ей под ноги. Выглядывая из-под свивающимися над их головами ветвей ребёнок отряхивает колена и манжеты синих одежд. Царевна не присуждает ему и шести лет, оборачиваясь, чтобы подсмотреть за тем, не стоит ли рядом стража. Она наблюдает, как мальчик окает ошеломлённо, высоко задирая голову, чтобы царствующую особу рассмотреть. — Ваше высочество, — детский голос булькает, отделяя слога. — Тебе не следует здесь быть, — смиренно заключает Велена, заглядывая в обнажённый осенью переход между дворцами. — Где твой учитель? — девушка думает, что ошибается, изучая то, как дитя молчаливо моргает, не отпуская фигуру царевны перед собой. Она двигается перед ним опасливо, рассуждая, сколько мастерства дано самым младшим, чтобы её задушить. — Уходи, — просит фьерданка подгоняя. Она делает шаг назад, стоит мальчику попытаться подойти, схватиться за ткань её накидки, из-за чего он заваливается вперёд, принимаясь хныкать. — Не плачь. Молю, не плачь, не навлекай на меня беду... — Вставай, — веление звучит безукоризненно, обрекая Велену попятиться.       Копыта ударяют землю, подгоняя её развернуться и взглянуть на то, как Царь Александр стоит у бока своей лошади, держа чёрный ремень повода и пару перчаток в ладони. Пора ветрена, но изъяна нет в том, как лежат его волосы, а на плечах молчат удерживающие дорожный плащ застёжки. Его спина и грудь стоят не движимо за неприкосновенной бронёй кафтана. Он выглядит далёким для руки, неприступным в своём естестве, отделённым в неестественной природе от всего живого. Склоняя голову глубоко, Велена напоминает себе: Дарклинг обращается не к ней. Мальчишка не заставляет говорить его дважды, вскакивая на ноги и ловко оббегая животное государя, чтобы с усеянным слезами лицом схватиться за его рукав и нечто прошептать. Король поднимает ребёнка одной рукой подобно котёнку, чтобы он погладил гриву лошади. — Возвращайся в школу, — требует Царь, одним замечанием подгоняя ученика скрыться в проходе арки. — Я не желала его слёз, — объясняет Велена расторопно. Она не подходит ближе, замечая, как ладонь одетого мужчиной демона опускается на вороную шею животного. Оно не бьёт ногой и нрав не показывает, являя покорность присутствию всадника. — Я не имела злых намерений. — Изрекая враньё вслед за правдой, Вы рискуете тем, что оба предложения покажутся собеседнику лживыми, Принцесса, — обращается к ней Дарклинг, вполовину оборачивая голову. Сырой присущий мраку холод свивается вокруг неё повелительно. Мужчина улыбается ей, являя дивное выражение губ. — Ваша предшественница была более бездарна. Татьяну защищала лишь глупость её царя. Они страшны даже в таком возрасте? — вскидывая брови, он ожидает ответ. Звон детского воя стучит в ушах Велены. — Я не посмела бы согласиться, Ваше величество. — Но согласились, Принцесса, — опережает её идею мрачный государь. Тени — верные слуги, идут за ним продолжением шага и каждого мановения руки. — Разумеется, моя компания не интересна Вам, Мой царь, — Велена присаживается в коротком реверансе, мечтая быть отпущенной. Она торопится сделать следующий вдох. — Наоборот, — отделяет Дарклинг, вновь вставая у бока осёдланной лошади. — Я осведомлён, у короля Расмуса четверо дочерей. Подобно ему принц Ирмин породил двоих. Разумеется, Вы знаете, почему их воспитали иначе. — Все дочери рода Гримьер получили одинаковое образование, — настаивает Велена, поднимая голову к лику Царя. Она сжимается в плечах, чувствуя хватку мужчины на своём горле. Пара шагов обозначает расстояние между ними, но пронзительная неестественность его глаз девушку спугивает легко, пробираясь под кожу мучащим беспокойным чувством, способным свалить её с ног. — Я знал не мало. Их воспитывают взбалмошными, капризными, смиренными... Смирение не спутают с терпеливостью. Ей наделён даже не каждый волчий сын. Почему Вы терпеливы, Принцесса? — Я не храню за сердцем амбиции до мужских качеств, Ваше величество, — переживание сдавливает грудь, отнимая способность Велены к иностранному языку. Она не решает, если может вымолвить ещё хотя бы слово. — Может быть, не свои. Стремя звякает, когда суверенный Король Равки поднимается в седло, толкая к стороне царевны подгоняющий следующий вдох ветер.

•

      Веки Велены вздрагивают под плотной кромкой глубокого сна. Прохлада воздуха ласкова у её лица, пока девушка прижимает лик к перине. Приходя к покоям царевича в проходящую ночь, она не замечает, что палатам присуждают свой незнакомый ненавязчивый запах. Ноты хвои не чужды ему, древесина сквозь них сочится ярко, а на ткани простыней застревает стойкая мускусная плёнка естественного аромата. Велена не находит его неприятным, прислушивается к запаху масла, кончиками пальцев перебирая по углу подложенной под её голову подушки. В отсутствии окон девушка не соображает, если просыпается к утру. Огонь канделябр робко дрожит, отбрасывая на дерево стен волнующиеся тени. Велена обнаруживает, что не помнит, как засыпает, находя бёдра и пояс покрытыми тяжестью одеяла. Колени подбивают его нелегко, стоит попытаться подвести их к животу, отыскать удобство и прикрыть глаза, прильнуть к нежному мгновению мимолётного сна. Морщась Велена моргает нервно, находя осознание, что покоям принца не присуждают безмятежное беззвучие. Слышится, нечто скребёт по бумаге: её листы хрустят тихо. Выдох дрожит меж губами, стоит допустить попытку осмотреться. На тумбу при ложе ставят фарфоровый поднос и кубок с кувшином воды. Велена никогда не наливает себе сама, удивлённо рассматривая блестящую у грани бокала кромку. Поддерживая себя одной рукой, она подаётся боком к изголовью постели, садится беспокойно, чтобы смочить губы и ополоснуть горло. Грани серебра показывают ей отражение второй половины комнат, побуждая сомкнуть уста.       Пальцы цепляют завязывающиеся в узлы верёвочки платья, распахнутого над нагими грудями. Их бледная кожа цела и чиста в том виде, который Велена дозволяет. Неприкосновенность и бесстрастие давно приходится счесть оскорбительными, но боль разочарования не отяжеляет вдох: девушка находит зыбкую лёгкость чувств в невинности и чести. Они под замком церковной клятвы принадлежат демону и юноше-подобному монстру. Скрещивая оголённые лодыжки, он сидит у второй половины ложа, держа небольшую книгу при животе. Рука Адриана делает на странице очередную заметку. Садясь прямо, Велена смотрит на него украдкой, внемля рисунку укрытых одеялом ног. Пояс штанов мнётся над бёдрами мужчины. Его грудь и живот блестят, а тени проваливаются в стеснённые борозды, являющими рисунок сильного тела. Широкий живот и массивные бока предстают натренированными. Дуги мышц остры, исходя от плеч. Велена чертит вниманием по их изящному движению линий, стоит царевичу подвести руку выше. Капли воды броско разбегаются по его расслабленному краснеющему лику. Верхнюю долю волос Адриан подвязывает сзади, открывая чуткий взор. Девушка не желает дёргать нити его спокойствия и с умиротворением играть не намерена, но подняться или попросить о ночной вазе она не спешит. Ладонь непроизвольно ложится над животом, похлопывает. Велена приводит разум к чувствам, обнимая себя поперёк груди. — Это смело — пробраться в мою постель, — неожиданно изрекает царевич. Штрихи замолкают у его запястья, но он не поворачивает головы, смотря поверх желтоватых листов. — Не сомневаюсь, твой сон бы крепок. Твой поступок вынудил моего советника ворваться в эти покои посреди ночи, — девушка воздвигает брови изумлённо, слыша усмешку супруга. Она не допускает, что стража станет докладывать господам о визите женщины в покои своего принца. Воины обязаны печься о сохранности молодого господина: проверять карманы и рукава её одежд, осматривать тело на наличие ядов. — Он настолько не был убеждён в разумности подобного поведения. Но я заверил его, что царевна может видеть меня, когда пожелает и в том виде, в котором пожелает. Если чувства меня не обманывают, его обеспокоенность тебя не потревожила, — Адриан клинки очей сводит к стороне принцессы. Он ждёт её личное убеждение в том, что ни в один из часов недолгого сна девушка не открывает глаза. — Славно. Но я не зверь, чтобы бросаться на нагую грудь и досягаемость женского тела. Никогда не думай так обо мне. — Я считала, — смежая голос, рассуждает Велена. Она оправляет воротник одежд, подтягивая края друг к другу. — Что равкианцы более раскрепощённы и свободолюбивы в любовных делах. В особенности равкианские женщины. — Это твоя первая ночь с мужчиной? — спрашивает царевич, не уделяя вопрос признанию супруги. Интерес уязвляет, щиплет её щёки личным унижением, заставляя кончики пальцев похолодеть. — Разумеется, ты не ставишь под сомнение мою честь? — обескураженно вздыхает Велена. — Любое понимание чести дозволено оспорить. Я не утруждаю шпионов розыском свидетельств, что тебя не изъяли из рук тайного любовника, — молвит царевич вдохновлённо. Он приподнимает колено, укладывая на него корешок сборника, пока девушка находит то, как под рёбрами тянет упругая нить оскорбления. Мужчина дёргает её, подцепляет ловко, так что Велена невесомо похлопывает себя по щекам тыльной стороной ладони, надеясь отрезвить зардевшееся лицо.       Что даёт принцу право думать о ней в подобном беспринципном тоне? Девушка теряет счёт сомнениям, не они ли могли бы быть причиной бесстрастия её суверенного супруга? Его изображение живо и могущественно перед ней, но Велена не обнаруживает в нём присущий мужам липкий кислый жар. Тепло его ложа радушно рассыпается вокруг, переплетая себя с нитями сквозящего холода подобно принесённому первым летним солнцем игривому мареву. Интрига компании вынуждает Велену оробеть в нужде позвать слуг и начать готовиться ко дню. — Ты пишешь в книге? — наблюдая за пальцами мужчины, спрашивает фьерданка. Мама учит её, что девушка редко может найти интерес в делах и заботах господина, но переживая тягу мягкого сердца, Велена надеется, что принц позволит ей подглядеть. — Делаю наброски, — откровенно отвечает Адриан, разворачивая к ней открытую страницу.       Кусок графита пачкает его пальцы серебристой пылью. Глубокие тёмно-серые линии рисуют на бумаге силуэт лежащей женской фигуры. Секунда уступает пред тем, как Велена отнимает руку изумлённо, узнавая скромное очертание своего спящего тела. Ей не известно о том, что равкианский принц рисует. О талантах в искусстве не говорят, когда мужчину представляют, как её будущего жениха. Невластно над собой Велена рассматривает неотрывно точность линий и размазанные под ними тени: мрачные лоскуты сползают со стен, в своём недвижимом изображении замирая на бумаге. Девушке чудится — они оживают резво. — Ты не имел штанов на себе, когда засыпал, — осуждает царевна, наблюдая за тем, как Адриан отбрасывает край одеяла, не жалуя его духоту. Придворные леди не учат её тому, что долг перед мужем — инициатива женщины. Но сами мужчины — наставники и верные советники семьи, твердят, что обольщение есть нужное оружие, достойное её положения, если душу их дочери нельзя отмыть от порока заклинаемой равкианцами магии. — Не имеет ли право верная жена хотя бы взглянуть на своего супруга перед утренней баней? Я полагаю, его слово в этой стране не смеют подвергать сомнению.       Велена ворошит данные советнику царевича слова грубо, за что следует получить замечание. Она ожидает, что муж прогонит её — потребует проглотить унизительное требование. Но заявление воодушевляет Адриан: он смотрит на девушку сквозь выражение нерукотворного любопытства. Привлекательности полагается смутить, но Велена высекает в памяти то, как мужчина кивает, одобряя внимание супруги к данному им обещанию. Она вольна видеть его в том виде, в каком пожелает.       Принц уже свешивает ноги за край перины, когда лик принцессы поникает. Она считает, что выставляет себя наивной и жадной до внимания супруга, отталкивает. Велена неотрывно наблюдает за мановениями пальцев, дёргающих шнуровку на распущенном поясе штанов. Мужчина приспускает их с бёдер, возвращаясь в постель и стирая пачкающую пальцы крошку небольшим полотенцем. Он выпрямляет спину у изголовья кровати, беспристрастно взирая на то, как Велена садится к центру ложа, обнимая подогнутые колени. Взмокшие ладони проскальзывают по ткани простыней. Она рассматривает его терпеливо, отводя мужскому естеству своё признание. За одеждами не увидеть силу его бёдер или дивный рисунок косых мышц, красиво обтачивающих живот и побуждающих повести по ним ладонью. Девушка изучает отличия на предъявленных ей однажды рисунках, находя уверенность в том, что откровенная близость мужчины её не отталкивает. Кожа натягивается у его паха, приобретая дивный пурпурный оттенок. Кровь наливает сеть сосудов, отчего пальцы у бедра Адриана жжёт вязкое напряжение. — Твой живот горяч, — спрашивает Велена о нём, замечая, как по мышцам царевича бежит зябкая рябь. Он обхватывает запястье её руки, не спеша уступать вид того, как дрожат его века, закрываясь настойчиво. — Это доставляет боль? — Оно может. Оно уйдёт, если я окунусь в холодную воду. Или удовлетворю естественную нужду. — Ложу жены надлежит заботится о ней. Или её отдают любовницам. — Не всегда, — настаивает мужчина играючи. Он вздёргивает голову расчётливо, рассматривает её с высоты самодовольства. Оно не жалит, представляя Адриана гордым. Он посвящает обожание замыкающему слову, невесомо массируя центр запястья. — Всё в наших телах поддаётся контролю и терпению. Глуп тот мужчина, кто позволяет этим страстям повелевать его умом. Ляг, — кивая на изголовье постели, принц просит внезапно. Плен его хватки провожает Велену к перине. Освобождая руку, она робко касается плеч, не рассуждая, должна ли приспустить платье. Но супруг того не требует, опуская лопатки девушки на смятые простыни. — Ко мне спиной, — холод подёргивается на взмокшей коже. Велена прячет скованные кисти под головой, отворачиваясь к пустой части палат. Она замирает, выдыхая судорожно и не понимая шаг того, как Адриан кладёт между ними одно из одеял, накрывая спину своей грудью. Он свешивает руку поверх плеча принцессы, возвращая близости их лиц незаконченный рисунок. — Я люблю проводить время в хорошей компании, — замечает мужчина. Линия его челюсти цепляет темя, когда ему удаётся положить голову. Стать равкианца обнимает Велену целиком, касаясь бёдер и поясницы. Только подложенная к её ногам ткань не позволяет изучить его рельеф. — Долг не может быть единственной причиной ласки и любовного утешения. — Это прегрешение — бесцельно предаваться любви. — А я в твоих глазах — набожное чудовище? — Равкианцы молятся тебе, как святому, — уступает Велена. Она не понимает варварское предубеждение народа, называющего чистым и духовным то, что уродует законы и природу живого вокруг них. В мужчине над её станом нет ничего, что должна терпеть уступающая ему земля. — И я отвечаю на их молитвы, — грудь девушки вздрагивает в ощущении того, как дыхание и настойчивый голос Адриана касаются её лба. Она старается не представлять близость его губ, наблюдая за тем, как натренированные оружием пальцы перекидывают листы бумаги. Велена замечает на них раскрашенное прозрачной краской изображение белой собаки с длинной мордой и незнакомого крыльца, отсечённого от продолжения стен. — Так что определяет меня святым? Мой грех или моя благодетель?       Внимание принцессы рвётся к тому, как переливается воздух, являя тёплое мерцание пурпурного камня на обсидиановом потолке. Созвездия горят на нём слабо, отражая свет покоев. Усиливающиеся лучи сквозящего тепла побуждают Велену сомкнуть глаза, окунуть себя во мрак ледяных и мраморных проходов, в которых она исчезает, прячась от наставников и советников принца Ирмина. Внутренние алтари Двора являются священными намоленными местами, дарующими королевской дочери короткое спасение и покой. Но их оберегающая чистоту души прохлада чужда компании равкианского наследника. Его жар обгладывает тело, травит мысли пьяными чувствами. Велена не понимает его по-настоящему, определяя , что мягкость мужской руки не может быть искренней. Адриан никогда не смотрит на неё доверительно или откровенно и не позволяет думать, что падок на красоту или легкодоступность спутницы. Его глаза не бывают злы, но он смотрит на девушку с подозрением и высокой чертой грубого превосходства, опережающего каждый её шаг и освобождающего всякое намерение верного родине сердца. Подруги и леди провожают из страны зрелую, ожидающую замужества госпожу Равки. Но Адриан смотрит на неё, точно на свирепую, лязгающую зубами волчицу, кружащую подле сердца любимой им страны. — Я чем-то обидела тебя, мой муж? — спрашивает Велена услужливо. Она боится перебрать ладонью воздух, ощутить в нём прорастающее колдовство. — Смею ли я знать, почему денно встречаю разочарование в твоих глазах. — Ты обошлась этой земле очень дорого, — в холодном тоне изъясняет Адриан. Его тело не пронзает напряжение, но оно фьерданку в это мгновение душит. — Никогда не ошибайся в этом. Невинная девушка была убита вместе со свой матерью, чтобы ты могла прибыть в эту страну. Но я не ожидаю, что семья Гримьер говорит со своими дочерями о способах, которыми обезопашивает их положения, — изрекает царевич честолюбиво. Свет моргает перед очами фьерданки, словно она спугивает его, резво открывая глаза. Дядя рассказывает ей об одной из известных любовниц равкианского наследника — о ведьме-простолюдинке подобной ему самому. Но Велену не извещают, что девушка погибает под освободительным ножом верного им воина. Голос Адриана заносит тот же клинок мстительности над половиной лица. Царевна желает из-под него сбежать. — Я не говорю о всех тех людях и детях, которых моя страна потеряла в угоду мечтам севера о собственном превосходстве. — Ты из-за этого жесток со мной? Все эти унижения ради... Дел иностранного Короля? — Велена смотрит перед собой обескураженно, внемля яркому мужскому смеху. Стуча о нагой загривок, он звучит свободно, полно неподдельной забавы, не похоже на голос всякого правящего господина. — Ты понятия не имеешь о жестокости, — утверждает Адриан. Его обвинение хлещет щёку грубо. — Иностранный король и его брат — тираны и убийцы, потакающие традициям каждого из своих предшественников. Я мог бы спрашивать с них больше за зверства, устроенные в этом дворце двумя десятилетиями ранее. Как и за многие другие злодеяния, — зубы девушки стучат, стоит ей приоткрыть уста, чтобы промолвить. Ей не чуждо то, как равкианцы защищают свои извращённые нравы и порядки. Она смыкает губы вместе с изречением царствующего мужа. — Не говори. Я не стану терпеть споры о том, что твой бог считает правильным. Твоя вера начинается и заканчивается тобой. Но преступления твоего дома против равкианского народа не имеют границ. Тебе ещё многое напомнит о них.

pov Алина

      Ночь уже приходит в Ос-Альту, когда она отпускает с плеч рубашки кафтан, опускаясь в кресло напротив письменного стола. Цвет дерева меркнет в приглушённом мерцании ламп: слуги покидают их недавно, разжигая огонь в камине. Алина протягивает к нему ноги, отворачиваясь от стороны Дарклинга, сидящего у пера её чинных распоряжений. Она наблюдает за ним украдкой, рассматривает то, как подбородок мужчины ложится на подставленную ладонь, стоит ему прикрыть глаза. Поднося к губам окроплённую вином кромку хрустального бокала, она не умещает  в груди захлёстывающий водоворот связи. Та затягивает тугой узел воспоминаний, пока они обсуждают прошедшие встречи и переговоры. Хватаясь за проведённую к уму Александра нить, Алина становится умелее, реже сваливая их обоих в бессознательную яму единственного пережитого события. Она касается прожитых им разговоров невесомо, почти не узнавая лица, но понимая звучание голосов, словно они говорят с ней одной.       Эта близость и растущее единение изнуряют их обоих, отчего заклинательница не замечает, как мужчина встаёт, прохладной рукой беря с её ладони бокал. Монстр подносит тот к губам, наклоняет, вставая позади и облюбовывая для себя место у изголовья избранного его сол-королевой места. Он часто остаётся подле неё, являя притуплённому взору мрачную близость. Алина отзывается отпечатку его ладони остро, отвечая на то, как та массирует загривок и уставшую шею. Вес очередного точного движения он чувствует и на себе, разделяя в связи. Иногда — сквозь пелену дрёмы, женщина находит Дарклинга отсутствующим, но пока он откладывает кольца, снимая те со своей ладони, чтобы вплести пальцы в её волосы, отвести их со спины. Подлинно смеша солнечную царицу, выдох заклинателя короток перед мигом, властно отодвигающим внутреннюю дверь её кабинета. — Я счастлив застать вас в пристойном виде, любимые и дорогие родители! — провозглашает Адриан. Еретик выпрямляется перед его визитом, находя истину того, что царевич уже оставляет чинные одеяния и умывает лицо. Он ищет место перед камином, наливая себе вино смелым движением руки. — Тебе весело? — молвит Александр, облачая кварц своих глаз линиями прищура. — Да, — поднимая кубок, оглашает царевич, — я нахожу женатую жизнь очень весёлой, — подбивая колена к груди, принц изрекается глумливо над своей судьбой. Алина наблюдает за ним лениво, не мучась болью или тревогой. — Я не ожидаю, что на меня обрушится купол личных покоев, — внезапно объявляет Адриан, благодарно склоняя голову и легко побуждая родительницу рассмеяться. Они не могут знать, что мучат его поздний вечерний час вновь и вновь переживаемой памятью. За то приходится прошептать извинение. — Чего не скажешь о моей несчастной супруге. Жизнь во дворце не легка для её сердца. — Жизнь принцесс не легка ни для одного женского сердца, — говорит Дарклинг, идя к ближайшему креслу. Его руки опускаются на подлокотники: мужчина закатывает рукава перед началом ночи и давно вешает на спинку стула своей королевы кафтан. — Я должен предполагать, её последнее поведение — твоё влияние, матушка? — любопытно спрашивает царевич, сквозь треск огня обращаясь к матери.       Его плечи приподнимаются и опускаются к выдоху. Голова Алины дёргается к профилю своего суверенного мужа: он наклоняется ближе к Адриану, не озвучивая то, что сын ему рассказывает в связи. Говорят нечто о блуждании по ночам и о том, как Вела покидает Большой дворец. Сол-королева считает — царевна становится смелее. — Ты учишь царевну непотребным манерам, — наблюдение подцепляет когтями кожу, ищет нарывающее место, привлекающее жалость к иностранной принцессе. — Ты хотел сказать «крестьянским»? — спрашивает Алина безжалостно к попытке испытать её опытность. Неодобрение Александра смешит. —  Что если мы с ней шепчемся о непотребствах? Многое говорят обо мне. Многое будут говорить и о ней. Нам известно, кто был её наставником, — вспоминает женщина гнусное имя. — Принц Ирмин расчётлив и дик в шагах, которые совершает. Я теряюсь в попытках разгадать, почему он возложил столько надежд на одну девушку. — Она не проста, — соглашается Царь и деспот, разделяя пронзающее опыт раздумье с Королевой и единственным наследником.