Сбежать до заката

Александре Ивановне Кушнир снова повезло. Она чудом не разбилась в такси. Легкое сотрясение и ушибы не в счёт. Могло быть намного хуже. Александре Ивановне Кушнир повезло. Но своего везения она не ощущала. Приходилось лежать в пустой палате перед тарелкой с фруктами, которая будто бы вечно стояла на тумбочке у изголовья, и ничего не делать. Больше всего на свете Саша ненавидела именно такое вот безделье. Незапланированный отпуск затягивался. Саше всерьёз начинало казаться, что дни превратились в замкнутый круг. Она не чувствовала себя больной. Зато по работе скучала, ужасно. И этого не скрывала. — Можете пойти погулять в парке. К вам пришли, — добродушно произнес врач. Внимательно глядящими из-под очков до неприличия проницательными глазами он рассматривал пациентку. Как под микроскопом. Саша поспешно встала с кровати и сбивчиво возразила: — Подождите, вы же приказали меня запереть. Как бы странно ни звучало, но все было именно так. Палата превратилась для Саши в следственный изолятор. — Когда вы хотели улизнуть на совещание, — с усталой полуулыбкой заметил врач. Саша его немного жалела. — А погулять, пожалуйста. Только не сбегайте никуда. Просьба не из лёгких. Саша пыталась сбежать не один раз. Тот случай с совещанием был последним. Тогда ей позвонил по видеосвязи с места убийства Саныч. Интересный был случай. Жаль, Саша так и не смогла принять участия в расследовании: попала под арест в собственной палате. Случай с совещанием был последним. До него шли ещё три попытки побега. И один побег вполне успешный. Про него и вспомнила Саша, когда по-детски ответила: — Я постараюсь Постарается. И, может быть, не сбежит. Если не попадётся новое дело и будет молчать телефон. Предчувствия, тяжёлые, опасные, стягивающие голову железным обручем, не отступали. Они появились ночью. Кошмар. Простой кошмар. Саша заставляла себя в это поверить, но не могут быть кошмары столь реалистичными. И почему сон закончился на мёртвом дуле пистолета. Близко. Очень близко… Саша тогда ещё не могла знать, но уже чувствовала, что её скуке пришёл конец. Игривая Фортуна подкинула ей под ноги фотографию девушки-потеряшки. Возник Илья со своей готовностью помочь, служить Саше руками и ногами за пределами больницы. И все, действительно, закончилось среди железных ящиков промозглым ветром, продувающим тонкую пижаму, спасением заложницы и приставленным к голове пистолетом. А пока Саша проводила до двери палаты доктора, стараясь сдержать улыбку. Ей было, что скрывать. Об успешном её побеге так никто и не узнал. *** В тот день телефон надрывался с самого утра. Звонила мама, передавала трубку Мишке. Звонили поочерёдно коллеги, спрашивали о самочувствии, ждали выздоровления и, извиняясь, все-таки спрашивали о деле. А потом позвонил он. Саша ответила, не посмотрев на экран, и сначала не узнала его голос. — Александра Ивановна, — он запнулся. Будто связь прервалась. Он молчал долгие три секунды. Не знал, что сказать. Но зачем тогда звонил? — Аркадий Яковлевич, вы что-то хотели? — Саша сделала вид, что не заметила неловкой паузы. — Ничего, — быстро ответил голос Ольховского в телефоне. — Хотел узнать, как ваше здоровье. Он явно «хотел узнать» что-то другое. Саша с её опытом допросов различила напряжение в его голосе и сквозь расстояние. Скрывать что-то от подполковника уголовного розыска, от Александры Кушнир — заранее проигрышная идея. Ольховский прекрасно знал об этом и продолжал прятаться за официальностью и дежурными фразами. — Спасибо, Аркадий Яковлевич, — совершенно спокойно ответила Саша. — Жалею, что должна сидеть здесь. Я совершенно… здорова. Ольховский хмыкнул. Намек он понял. И, к удивлению Саши, предложил приехать и рассказать все лично. Это было как минимум странно. Ольховский относился к успехам Саши со странной, тихой ревностью. Он, новый человек в отделе, так и не стал для ребят тем, кем была Саша — начальником, авторитетом, может быть, даже примером. Впрочем, Кушнир подозревала, что авторитетом дело не ограничивалось. Но презумпция невиновности не позволяла обвинить Ольховского. Доказательств не было. В Саше всегда каким-то невероятным образом уживались два человека: подполковник Кушнир, начальник уголовного розыска и простая женщина. И обе были способны на безумные поступки. Первой нужны были факты. Второй хватало ощущений. Именно вторая подолгу заглядывалась на Ольховского и ловила в его взглядах странные грустные нотки. Аркадий Яковлевич примчался через десять минут. Саша едва успела переодеться и кое-как придать волосам жизнеспособный вид. — Шоколадные конфеты из отдела? Как вы узнали, чего мне не хватает. И как Ольховский всегда понимал, что ей нужно? Саша достала из коробки первую конфетку и отправила в рот, с наслаждением прикрыла глаза. В больнице сладкое не очень жаловали. А посетители предпочитали приносить кислые мандарины и жёсткие груши. — Присядем, — предложил Ольховский шепотом. Он дошли до дальней лавочки. Здесь не было ни души, и свидетелями разговора могли стать только унылые деревья, тропинка, путающаяся под ногами, и старый, но весьма надёжный забор. Саша взяла ещё одну конфету. Ольховский, не заставляя себя уговаривать, рассказал все, что знал, о новом убийстве. — Я должна увидеть место, — дождавшись, пока он закончит, заявила Саша. Ольховскому не понравился её тон. Его брови сползли к переносице, на лице появилось выражение непреклонности и решительности. Мягкому Аркадию Яковлевичу оно совсем не шло. — Александра Ивановна, не делайте глупостей, — попросил он перед тем, как сесть в машину. Побег из больницы точно входил в Ольховский список глупостей. Саша улизнула после обеда, когда никто не мог её хватиться: показала удостоверение на выходе и беспрепятственно прошла. Ольховский волком посмотрел на неё, когда она, растрепанная после ветра и больницы, появилась в отделе. Коллеги приветствовали ее аплодисментами. Один Ольховский сдвинул брови, сжал переносицу и отошёл от доски к окну. Никто, кроме Саши, его отступления не заметил. Дело оказалось простым. Саше понадобилась одна поездка на место преступления, чтобы построить в голове свою картину произошедшего и найти подходящего исполнителя на роль убийцы. Удар ножом в сердце, разбитый вдребезги телефон, разбросанные по комнате розы. Мотив — любовь, причина — ссора. Известную журналистку убил бывший муж, актёр. Вот и придумал красивую сцену, запутав следствие. Саша положила протокол допроса и чистосердечное на стол Ольховского, когда начало темнеть. Солнце, как по команде, покатилось вниз. Оно уже прочередило боком по горизонту, оставляя багровые и золотистые брызги на небе. Саша стояла у окна в кабинете Ольховского. Надо было возвращаться в больницу. Раскрытое дело от лечения не освобождало. Но Саша стояла неподвижно, скрестив руки на груди, и смотрела, как медленно тонет в вязкой гуще облаков солнце. Уже высунулся тонкий серп оживающей луны. Как шаловливый ребёнок, он то выглядывал из-за деревьев, то раскачивался на их ветках. — Вы как всегда на высоте, Александра Ивановна, — Ольховский закрыл папку, отложил на край стола и повернулся к Саше. Его острый взгляд попал в лопатку. Саша обернулась, молча спрашивая, можно ли остаться. — Вы заберёте себе все лавры, — вслух заметила она. Ольховский отмахнулся. А Саша вдруг подумала: «Почему все самое важное люди не говорят вслух?» И все равно понимают друг друга… — Я отвезу вас. …если они достаточно близки. — Не откажусь, — сходу выпалила Саша и не сдвинулась с места. Ольховский встал и замер рядом у окна. Время бежало. Падало солнце. Цвела луна. Саша почувствовала обжигающее прикосновение чужих пальцев. Руки Ольховского отчего-то были горячими. По кабинету бродил сквозняк. Саша поежилась. Ладонь дернулась и поползла наверх по крепкой мужской руке. Саша объяснила себе это странное движение именно теплом. Но как же неприлично, необъяснимо приятно было нелепое, случайное прикосновение… — Вам в больницу надо. Зачем Ользовский заговорил? Он разрушил хрупкую тишину. Та рухнула под ноги и разлетелась вдребезги. Её звон привёл Сашу в чувства. — Да, да, конечно, — смущённо пробормотала она и отстранилась. И снова за словами Ольховского ничего не последовало. Он не шелохнулся, не отвёл взгляда от окна. А Саше ужасно не хотелось возвращаться в больницу и она готова была на любое безумие. Безумнее, чем побег и расследование, все равно ничего не придумаешь. — Аркадий Яковлевич, — прошептали непослушные губы. Саша не знала, что говорить. Ей просто нравилось, как ворочалось на языке звучное имя Ольховского, как оно разносилось по пустоту кабинету и забивалось под стол. Ей нравилось быть рядом с Ольховским одновременно игриво-развязной и официально-серьезной. Может, ей просто нравился… …Ольховский. Удивление на его по-детски круглом лице, выразительный взгляд шоколадных глаз, простота, с которой он смотрел на все, в том числе и на Сашины игры. Или наивная забота, с которой он спрашивал о состоянии, предлагал подвезти. Или настойчивость, с которой звал на свидания, несмотря на отказы. И понимание, внимание… Те самые треклятые конфеты. — Вы ведь не повезёте меня в больницу? — вопреки здравому смыслу кокетливо улыбнулась Саша. Луна перестала интересовать Аркадия Яковлевича. Он как-то весь вытянулся, приосанился, будто готовясь к докладу, посмотрел на Сашу и выпалил явно не то, что хотел сказать: — И что вы предлагаете, Александра Ивановна? — Поехали на набережную, — Саша ляпнула первое, что пришло в голову. Все-таки есть нечто более безумное, чем побег ради расследования. Это побег ради прогулки по набережной со своим непосредственным начальником в свете заходящего солнца. Аркадий Яковлевич снова угадал. На этот раз он выбрал Сашину любимую кондитерскую и вынес из неё карамельный торт и коробочку эклеров. Саша хотела было отпираться, о сладости выглядели очень заманчиво. А Ольховский смешно пытался поместить их в пакет. Нужно же было ему помочь. Торт остался в машине. Эклеры Саша захватила с собой. Закатное солнце озарило набережную брызгами живого золотистого огня. Он плясал на тротуаре и на заборчике, смешивался со светом ранних фонарей и щекотал лицо. Людей на набережной было неожиданно мало. Редкие парочки прогуливались вдоль моря, не замечая ничего вокруг. Саша подумала, что звание самой странной парочки точно достанется двум подполковникам полиции с коробкой эклеров. Подумала и забыла. Не все ли равно? — Вы спасли меня от заключения, — заметила Саша со смехом. — Спасибо, Аркадий Яковлевич. Его имя легкое и мягкое, как ветер. Оно понеслось к морю и осталось где-то среди тихо шуршащих волн. — Я скучала… — Саша сбилась. Она хотела сказать: «По морю». А вышло, что по Аркадию Яковлевичу. Может, так оно и есть. — Без вас все как-то… неправильно. Ольховский, наверное, хотел добавить: «В отделе», но не добавил. И у него тоже вышло двусмысленное признание. Они брели по вечерней набережной. Справа раскинуло крылья море. Оно не спало и всю ночь не будет спать. Будет тихо петь колыбельную сначала солнцу, потом — луне. Тогда Саша уже будет снова лежать в пустой палате. — Моря из больницы совсем не слышно. — Из отделения тоже не очень-то, — усмехнулся Ольховский. Он снова коснулся руки Саши, даже не пытаясь сделать вид, что это случайно. Как переплелись их пальцы, они и не заметили. Одновременно посмотрели на собственные руки, друг на друга и улыбнулись. Море обладает странной способностью сближать людей против их воли. Просто берет и объединяет, заставляет смотреть друг другу в глаза, говорить глупости и улыбаться без повода так, что сводит щеки. Море завораживает и отключает разум. А сердце пользуется моментом, скачет бешено в груди и творит всякое безумие. Ольховский, как мальчишка, сорвал розу прямо с клумбы и торжественно вручил Саше. Саша не осталась в стороне и пригласила джентльмена в кафе на неопределённое время. Потому что реакция врача на побег пациентки была уж очень непредсказуема. — Знаете, Аркадий Яковлевич, более странного… свидания у меня ещё не было, — Саша чувствовала, что говорить можно все, что угодно. И все останется на вечерней набережной. Все заберет море. Его лицо сверкало то ли от счастья, то ли от усталости. За розой все-таки пришлось побегать. Он открыл было рот что-то сказать, но не решился. — Спустимся к морю, — предложила Саша и, не дождавшись ответа, сняла туфли и босиком пошла по ступенькам к каменистому пляжу. На полпути до моря её догнал запыхавшийся Ольховский. С каждым новым шагом все громче пело море и тише шумел город. Замер бы он совсем, хоть ненадолго. — Холодное, — Саша присела на корточки и коснулась воды. Море ласково терлось о ноги, лизало руку и мурчало, как домашняя кошка. — Попробуйте, Аркадий Яковлевич. Ольховский встал рядом с Сашей и, неуклюже балансируя на валунах, коснулся воды. Согласился, выпрямился, оправил пиджак и чуть не оказался в воде из-за скользких камней. — Мы ведь больше не в отделе. Зачем так официально? — ляпнул он. Саше официальность нравилась. Называть Ольховского как-то по-другому было бы непривычно, даже неправильно. Но Саша попробовала. И ей понравилось, как ворочается на языке приятное, тёплое «ты». Солнце совсем закатилось за горизонт. Бежала по морю его последняя золотистая дорожка. Фонари за спиной вспыхнули яркими звёздочками. Одинокая луна с темно-синего пустого неба улыбалась им. Город медленно засыпал. — В больницу вернутся придётся, — заметил Ольховский и добавил тёплое и пушистое: — Саш. С такой интонацией не говорил даже Боря. Кушнир сделала вид, что слова «больница» не услышала. Она первой коснулась крепкой ладони Ольховского. И неожиданно для себя положила голову на его плечо. Они стояли рядом босиком на мокрых камнях. Их ног касались игривые волны, звали за собой, не хотели отпускать. Они стояли неподвижно, смотрели на море и молчали. Потому что незачем говорить, когда все и так понятно. Но исчезла золотистая полоска: утонула в волнах и сменилась серебристыми лунными следами. Море громадным одеялом накрыло солнце. Ольховский посмотрел на часы и тоном, не терпящим возражений, заявил, что пора возвращаться в больницу. Сашины слова о том, что она чувствует себя прекрасно, не возымели никакого эффекта. Уже через десять минут она стояла у ворот больницы. — Вы всегда знаете, что мне нужно, — напомнила Саша и быстро исправилась: — Ты знаешь. — Новое дело и шоколадные конфеты из отдела, — улыбнулся Ольховский. — И море, — добавила Саша, показала удостоверение и скрылась за воротами. Её отсутствия не заметили чудом. Саше сказали что-то о сложной операции, которая занимала всех в больнице в тот вечер. Но варианта, что невнимательность врача — дело рук подполковника Ольховского, Саша не отметала. Сложно спать, когда в груди пожар, а сердце никак не желает успокаиваться. И щеки горят, и ладоням тепло и приятно, и не сползает с губ глупая улыбка. Саша смотрела в окно. Ей нужно было море. А пока на море очень уж походило небо. Да и эклеры прекрасно заменяли шоколадные конфеты.