12

             Я услышала тяжелый вздох рядом с собой и, уже ставший привычным, голос с немецким акцентом:       – Тебе сказали не напрягаться.       – Мне сказали, дышать свежим воздухом.       – Можно открыть окно. – Я резко повернула голову и прищурилась, смотря на Крюгера.       К моему запястью все так же была подключена система, но сейчас я уже в спортивных серых штанах и футболке, почти резво шагала по коридору. На плечи австриец накинул мне толстовку, а благодаря толстым носкам, тапки, что были размера на четыре больше чем нужно, не слетали с ног при ходьбе. Я шла по коридору придерживаясь за капельницу, в то время как Крюгер не спешно следовал рядом. Медленно, аккуратно, будто сам хотел прогуливаться с такой черепашьей скоростью по коридору мед. корпуса.       – Врач говорил, что я должна больше двигаться.       – Но не так, чтобы потом быть без сил.       Вот же зануда! Я сжала капельницу в руке до побелевших костяшек, и все равно продолжила двигаться по коридору. Крюгер был рядом со мной практически все время. Черт да он, как мне кажется, даже ночью был со мной. Слава богам, хотя бы в туалет отпускал меня одну.       Мне даже кажется, что мед работники, которые видели его, не смели даже попросить оставить меня, лишь по причине его тяжелого взгляда с которым он смотрел буквально на каждого кто входил в мою палату. Словно цепной пес, что сканировал взглядом каждого вошедшего на предмет того представляет он угрозу или нет. Хотя, возможно, это было лишь игрой моего воображения.       – Мне нужно как можно быстрее прийти в себя чтобы начать заниматься делом. – Произнесла я едва подавляя свое раздражение, но казалось ему вообще было плевать на то что я едва ли не скриплю зубами на него.       Крюгер лишь неопределенно повел плечом и отвлеченно произнес:       – Если ты начнешь на пару дней позже, конец света не наступит.       Технически он был прав. Точных сроков мне никто не давал. Мне нужно было подготовить вопросы для интервью и выбрать людей, у которых я то самое интервью и буду брать. Затем прослушать записи после наших бесед, и перевести их в текст. А потом уже из всех этих многочасовых данных слепить статью и лишь тогда все будет закончено.       В ближайшие несколько дней, как меня заверил редактор, будут отправлены необходимое оборудование и несколько операторов что будут помогать мне с записью.       Многих военных вообще нельзя снимать, и поэтому нужно еще создать условия, где их личность не будет раскрыта во время интервью. Еще одна головная боль.       Но как же меня злила эта немного пренебрежительная манера Себастьяна. Словно то, чем я занималась не стоило внимания. Словно работа всей моей жизни была не значимой. Бессмысленной. Но я в ней видела смысл. Я в ней видела спасение и отдушину. Да, я не рисковала жизнью напрямую как военные, да я занималась совершенно другим, просиживала задницу в офисе и печатала на ноутбуке. Но мне это нравилось. Мне нравилось, что мои статьи печатает такое издание как The Times. Мне нравилось, что мои статьи читают. Нравилось, получать обратную связь. Нравилось, что статьи находили отклик у аудитории. Я из тех людей, которые действительно любят свою работу.       Я стиснула зубы и резко развернулась, идя обратно к палате, мой подбородок подрагивал. Я не хотела устраивать сцену в коридоре и кричать о том, что он не прав, и что он ведет себя грубо. Что я вообще от него хотела? Он солдат. Военный до мозга костей. Наверное, он даже не понял, что сказал что–то не так или что этими словами свел к 0 дело всей моей жизни.       Глаза защипало, и я зашла к себе в палату. Я с ним не разговаривала, но чувствовала его взгляд всей кожей. Когда он закрыл дверь я произнесла чуть громче, не оборачиваясь к нему:       – Конец света не наступит если я начну позже, но для меня это важно. – он молчал, а я продолжила: – Я должна это сделать. Так как статья… этот репортаж, причина моего прибытия сюда. Причина моего нахождения здесь.       Я резко обернулась и взглянула на мужчину. Тот молча смотрел на меня, его руки были сложены на груди, а темно–карие глаза направлены на меня. Он не издал и звука, а на его лице не мелькнуло ни эмоции. Лишь брови немного сдвинулись к переносице.       – И ты считаешь, что это намного важнее чем твое здоровье?       – Я считаю, что тебе следует выйти из палаты, я хочу переодеться.       Он прищурился, и я заметила, как его пальцы сжались чуть сильнее на предплечьях.       – Зачем?       Я выдохнула и вздернула подбородок. Его голос становился все грубее и жестче с каждой фразой, как, собственно, и мой. Будто две пружины одновременно сжимались и вот–вот должны были либо сломаться, либо с такой силой разжаться, что пожалеют об этом все.       – Зачем что? – И снова прямой взгляд в его глаза. Они слишком темные, почти черные, не видно ни зрачок, ни радужку. Будто меня засасывает туда, как в чертову пропасть.       – Зачем тебе переодеваться?       Я аккуратно извлекла иглу из трубки что шла от внутривенного катетера установленного на внешней стороне моего предплечья. Затем, перекрыла клапан, через который лекарство вводили в мое тело. Я не заметила, как Себастьян дернулся ко мне когда я сделала это. Трубка что шла из катетера доходила мне до кончиков пальцев, но если честно она не слишком мешала. Я взглянула на австрийца:       – Хочу сходить в административный корпус и узнать насчет оборудования и людей, а так же выбрать тех, кто будет проходить интервью.       Я заметила, как глаза Крюгера раздраженно прищурились и он процедил:       – Ты не дойдешь туда.       Я сделала шаг вперед и поправила на своих плечах толстовку. Его же толстовку, больше на несколько размеров, чертовски теплую и что пахла так же как и он. Летним лесом после дождя и влажной землей. Этот запах окутывал меня, впитывался в мою кожу, проникал под неё. Но я не была против.       – С чего ты это взял? Или ты мне угрожаешь?       Я заметила, как Себастьян, глубоко вздохнув закатил глаза. Подойдя ко мне так, что между нами осталось слишком мало свободного места взглянул сверху вниз. Затем не сильно ткнул пальцем в мой лоб, аккурат меж нахмуренных бровей.       – Я не угрожаю, я констатирую факт. Ты по мед корпусу шатаешься, как Кентервильское привидение, разве что цепями не гремишь.       Я неловко отступила, и потерла лоб, пробурчав:       – Ты не слишком похож на Вирджинию, чтобы молиться за мою душу.       Я заметила, как кадык Крюгера прошелся вверх и затем вниз, он медленно произнес:       – Ты ведь понимаешь, что под «молитвой» там подразумевалось совершенно иное, Кэрри.       Он обратился ко мне по имени. Он назвал меня не «Frau», и даже не «эй» или «ты». Да даже не «журналистка». Он. Назвал. Меня. По имени. Я на секунду опешила и потеряла смысл всего происходящего. Я помню, как он называл мое имя там на мосту, но это скорее было как через вату, так же как и тогда когда он тащил меня на себе. Но он не называл меня по имени прямо так, смотря в глаза. Ни разу за все эти дни. Из–за его немецкого акцента мое имя прозвучало так… по–особенному. Моргнув, повела плечами и продев руки в рукава его толстовки проговорила:       – В любом случае, если ты не хочешь дать мне переодеться, тогда я пойду прямо так.       – Замерзнешь. – Коротко и практически безапелляционно бросил мужчина.       Я подтянула носки, и с видом победителя обогнула мужчину, направившись к выходу из палаты.       – Не сильнее чем когда мы шли через горы. Тем более здесь можно пройти до административного корпуса не выходя на улицу.       За спиной я услышала сдавленное раздраженное бормотание:       – Warum zum Teufel ist sie so stur?       Но, как ни странно, он, словно бык на привязи, последовал за мной. Мы вышли из медицинского корпуса в коридор и начали петлять по базе. Периодически мне приходилось останавливаться. Все же расстояние было слишком большим, но я пыхтела, утирала пот со лба, опиралась на стену и молчала, Крюгер же был рядом. Как и обычно. На расстоянии вытянутой руки.       Я не видела, как его пальцы сжимались в кулаки, и то как он одергивал себя когда меня качало. Я иногда ощущала, как он направлял меня, мягко подхватывая под локоть в таком простом и аккуратном жесте не было ни намека на какую–то пошлость или своеволие. Наоборот он был преисполнен вежливости, его пальцы не впивались в мою плоть, как тогда в первый день. Он не причинял боли, лишь аккуратно направлял и то в самые нужные моменты. Мне даже показалось, словно он не хотел ко мне прикасаться. Я нахмурилась, не понимая, что мне делать. Он злил меня. Злил тем, что не осознавал, насколько для меня это важно. Злил тем, что буквально всем видом показывал, что мое желание не больше, чем каприз разбалованной сопливой девчонки.       Но это важно. Важнее всего на свете для меня. Я живу этой работой, даже не смотря на то что случилось в прошлом, и то через что мне пришлось пройти с ним, единственное от чего я не смогла отказаться это от профессии. Я меняла псевдонимы, меняла работу, но не могла изменить того, что мне нравилось – писать. Не могла и никогда не смогу. Никто не заставит меня это сделать. Даже когда я скрывалась от него, и понимала, что это может вывести его на меня, я просто не…       – Б… Бёрди? – Низкий голос. С отчетливым британским акцентом. С мягкой «р» что перекатывается по языку, словно содовая шипучка. Голос, который я никогда не забуду. И его обладатель, который, видимо, не забыл меня.       Я замираю, словно олень в свете фар и подняв голову медленно перевожу взгляд немного вправо. В коридоре стоит мужчина. Высокий, широкоплечий. Темно–синие джинсы идеально сидят на его широких крупных бедрах. Синяя толстовка расстегнута и можно увидеть черную футболку что облепляет его торс как вторая кожа. Черная балаклава с черепом… и глаза. Карие, глубокие. В окружении темной тактической краски, синяков и мешков под глазами. Глаза чуть покрасневшие. То ли из–за усталости, то ли из–за плохого сна. Его ресницы приподнимаются, и он выдыхает. В руке зажата папка с документами и он стискивает её так что костяшки пальцев белеют. Он не отрывает от меня взгляда, смотрит так, словно увидел призрака.       – Моя Бёрди. – Я с трудом сглатываю вязкую слюну. Мне становится нечем дышать, хочу отступить, но ноги будто вросли в пол. «Пташка». Лишь один человек на всей земле звал меня так.

Саймон Райли.