.

—Зайди, посиди немного! - добродушно улыбаясь, Петров обращался не к первому и уже даже не к десятому человеку на неделе. Казалось, ему, известному весельчаку, последнее время только и счастья в жизни, что принимать гостей и обязательно угощать их какой-нибудь выпивкой. Многие охотно проводили время вместе, а некоторые, кто знал его недавно, стремились «выслужиться», чтобы потом хвастливо рассказывать, мол – вон с кем дружбу вожу! Он, кажется, сам не мог упомнить всех визитеров: те, с кем знакомство длилось не так давно, и вовсе были без лица.

***

За стенкой кто-то выстукивал вечную скучную и звонкую мелодию на фортепиано, постоянно удваивая фальшивые ноты, дрожали стекла в доме от уличного дневного шума, беспрерывно топтали по коридорам. У Петрова снова сидели гости. —Постой-ка, а это занятная вещица! - отсмеявшись вместе с знакомым, он неожиданно для гостя вскочил и стремительно разбросал ворох бумаги на письменном столе. —Вот же!Надо мне это записать! – взяв чистый лист, он принялся быстро набрасывать строчки. —Так, любопытная штука пришла на ум. – объяснил гостю. Некоторое время тот удивлённо смотрел на Евгения Петровича, пока не становилось неловко: писатель, казалось, с головой в работе. —Время-то уже четверть восьмого, пора мне и честь знать. - неуверенно произнесли с софы, глядя затем с изумлением, как тень улыбки пропала: —Спешите? Очень жаль. Только при собеседнике, отрываясь на согласное покачивание головой да короткие вставки к рассказу гостя, он набросал несколько листов и остался тем удовлетворённым. Но гость уходил и вместе с ним исчезало ощущение присутствия, а на замену возвращалось пустое одинокое нытьё в груди и бодро начатая работа вновь откладывалась. Холодный апрель сменялся пыльным дождливым, но уже тёплым маем, по комнате поползли сумерки. У сидящего за столом было мрачное лицо, карие глаза мученика с византийской фрески, две горькие складки, залегшие между бровями и в нитку сжатые губы. Он отбивал какую-то нескладушку по столешнице. Надо было срочно встать и что-то сделать, то ли громко и с шуткой переругиваться с соседями, то ли обсудить недавнее произведение, читанное в редакции и обязательно выяснить, отчего так всем не по душе пришёлся тот троп. Но он сидел за столом и мысли сжимались вокруг него, отчего он не мог шевельнутся. Наконец, когда стало ясно, что это какое-то болезненное намеренное удерживание себя на одном месте в попытке придумать первую строку, он дёрнулся, встал, будто бы до этого его держал кто-то и занялся прежними домашними делами: тем, что его заботило помимо редакции. Когда настало вечернее время и дом отчего-то начал шуметь с утроенной силой, словно пчельник, пришлось выйти на проспект. Не было сил терпеть суматоху, внезапно растревожили и даже разозлили чьи-то мирные дела, покой и жизненная милая сумятица. Он чуть не силой потащил с собой на прогулку Костю. Поговорили, посмеялись, для таких нехитрых дел тема всегда найдётся. Друзья уже приучились не смотреть на него жалобно или приторно-мягко, как на ребёнка. Хуже было видеть, как в глазах человека ясно проглядывались отчаянная попытка подбирать нужные фразы или неуместная участливость. Кто-то обмолвился, что время стирает горе, как с обветренной меловой доски. Кажется, вечно скорбной физиономией впрямь можно распугать всё своё окружение, но забыть! «забыть» станет рядом со словом «предательство». /—Мне нужно теперь привыкнуть к самому себе. Терпеть этого товарища, признаюсь, иногда та ещё задачка. / Уже у двери на лестнице он вздохнул: —Простите, я вас, кажется, утомил. Привык, понимаете, много ходить. И не заметил, как Костя резко поднял на него взгляд и сочувственно вздохнул. Дома в ящике лежали фотокарточки, он их не убирал. У стола - несколько старомодных стульев. Две перьевые ручки на суконном покрытии. Ждали аккуратно располосованные резаком бумаги, на которых всё никак не желала появиться первая строчка для произведения, которое он пообещал себе сделать невымученным.

***

Шел конец мая. Окна были распахнуты, но ни намёка на ветерок не было, только густая духота и аромат шиповника. Стремясь насмешить всех, кто в этот день уныло обмахивался газетой и работал с самым постным лицом, Женя очень натурального изображал, как его сосед с утра ходит умываться: выпучивает глаза от холодной воды, надувает щеки и громко крякает. —И так гаркает и шаркает, словно стая гусей. Один вымоется и накрякается всласть, уже другой спешит за туалет. Даже самый кислый, наблюдая эти постоянные маленькие концерты, надрывался со смеху, отмечая, что этот смех не острый и обличающий, как в строках модных газет и журналов, а добряцкий и иногда хитро додуманный самим автором. Он, кстати, себя тоже не щадил, вворачивал красное словцо. Часто на таких сборищах он мог говорить без умолку, отпускал шутки и бегал глазами по слушателям, никак не останавливаясь. Потом снова становился деловитым, сосредоточенным, задумчивым. Домой уходил поздно. —Женя, пойдёмте скорее с нами, вы там что дверь подпираете? Думаете, без вас упадёт? —Как же, на мне всё держится. - и вдруг возвращается хитрый-хитрый взгляд, он улыбается тонко, краешками губ. За словом в карман не лез, лишний раз только радуясь возможности для разговора, он стал категоричнее со временем, стал уметь выносить самого себя же, что-то с азартом писал и выпускал. Продолжал быть по природе весельчаком, только иной раз взглянет - и такая тяжесть. Так смотрят люди знающие, каково жить с навылет пробитым сердцем, те, чья жизнь в один момент напомнила им о своей чудесной и чудовищной способности смешать всё карты и оттого не разменивающиеся больше на мелочность, склоки и ссоры. Обреченное и неоспоримо смелое чувство позже окончательно взяло над ним верх, он больше не сомневался в судьбе своих строчек, персонажей, произведений, и в своей впридачу.