.

Образу, который ему явился, точно очень легко: он перемещается в молочном тумане с невиданной простотой и бесшумностью. А грустному и чужеродно живому среди этого пустого туманного пейзажа человеку в военном не хочется чувствовать бессилие, он упрямо срывается с места и вновь терпеливо идёт за ним. Бледные кисти контрастируют с темными рукавами, на ветру холодно, под ногами — мерзлый песок. —Да что же, разве вы меня не видите? - в отчаянии думает. Он заставляет себя не торопиться, потому что пропáсть снова его ледяной невозмутимый товарищ не может. По крайней мере, не верится, что тот снова так поступит. От этого внутреннего запрета не кинуться вслед грудь раздирают тысячи острокрылых бабочек, появляется странное адреналиновое чувство. С каждым шагом в вязком песке всё глубже следы, а образ всё дальше, безмолвный, высокий и страшно растворяющийся в белом густом тумане. Сердце выскакивает, заходясь горьким отчаянием. —Пожалуйста, остановитесь. Волшебное слово и вправду действует. Какое счастье, этика в старомодной трехэтажной гимназии на Одесской вычурной улочке с каштанами не пропала даром. Призрак останавливается и становится возможным приблизиться так, что можно коснуться. Теперь ясно видно, кто это и отчего появилось это странное родное и щемящее чувство, заставившее следовать. Без раздумия и без всякого надрыва, Женя спокойно говорит ему странным умиротворяющим тоном: —Ненадолго. У этой единственной фразы подтон вопроса, но она звучит почти утвердительно, будто Женя заранее знает ответ. Ему едва приметно кивают. Женя рядом - вороно-чёрной недвижимой скалой, как путник страшной восточной сказки, он наконец рядом ! силится разглядеть пока плывущие черты лица. Он осторожно выдыхает, как дети боятся спугнуть красивую неуловимую бабочку: странно ему от себя самого, мужественный и очерствевший, он сейчас словно наивный испуганный ребёнок: уверен, что времени у них мало, что в любой момент исчезнет тот, кто стоит перед ним и не догнать его будет никогда, хоть выбейся из сил и выбей сердце вон из грудной клетки. Что надо посмотреть и запомнить, потому что нового шанса может не быть. Женя вдруг чувствует страшную усталость, набрякшую грузом, он без мысли протягивает руки к своему спутнику и сталкивается с невидимой стеной. Черты лица вдруг проясняются до малейшего: усмехается дóбро: нельзя, значит. Секунды идут, и Женя точно знает: это в сознании мерно и без шанса на остановку начинает отстукивать обратный счёт. Он забывает о разочаровании, хочет сказать, но слов много, всё разом застревает в горле, очень больно и остро. Слова из мыслей множатся, а нужной фразы не получается, даром, что писатель. Голова начинает ныть. Он продолжает каменно стоять напротив, не отводя взгляд, горестно сжимая руки. В груди что-то переворачивается, заставляя ссутулиться. Друг смотрит с привычной усмешкой, добро и с долей нежности. Он теперь не отстранён, но это чувство милосердно и одновременно жестоко он дарит всего лишь считанные секунды. Не выдержав, Женя делает шаг встать ближе, вместе с этим чувствуя, что теперь потеряет его из виду. И видение действительно отдаляется, мягко улыбаясь. Смотрит, чуть вскинув голову, как и раньше. Привычно. Он точно знает, кто этот образ-пилигрим. —Простите меня. Мне...Надо много вам сказать. - он вновь говорит сдержанно, но в душе считая это глупостью и формальными фразами, боится, что заполняет воздух вокруг ненужными мыслями, ненужными фразами, а сказать-то надо совсем другое! Но в ответ качают головой. Жест выглядит как убеждение Жени в том, что его опасению нет необходимости. Женя готов поклясться, что чувствует невесомое касание, почти как дуновение ветра. Кажется, он ждёт согласия своего товарища, а он продолжает обретаться рядом в своём королевском молчании. —Почему вы молчите? Тот исчезает. Ком слов в горле скручивается так, что горло начинает нещадно саднить – в один момент он разгневан, в другой разбит , в следующий: просыпается в холодной комнате с раскрытыми в свежее росное утро окном – горло действительно цепко сжато, очень давит, зато душе становится на секунду легче: всего лишь сны шутят с ним дурно и обидно. Наконец, всё меняется: горло отпускает, зато сознавание не сна, но настоящего видения обрушивается и прорывается словесная баррикада: горечью он переполнен и она проливается через край. Он цепляется за образ мёртвого друга и скупые слезы невольно соскальзывают, оставаясь тёмными пятнами на гимнастерке. Ему, образу, легко исчезнуть и оставить его снова, Жене за ним не угнаться, он вымотан и разбит. Ему легко, Жене тяжело. Позволив себе крохотную слабость, он деловито и сосредоточенно, будто ничего не было, утирает лицо рукавом, по-хозяйски прикрывает окна. Бывший инспектор угрозыска и нынешний бесшабашный смелый военкор решает совершить странную для себя вещь: написать письмо, с которым не придётся бежать на почту. Доставая лист и чернила думает, как бы не разбудить сослуживцев. Ночь только-только переходит в утро, но уже поют птицы, а Женя уже одет и с серьёзностью выводит на листе: —Дорогой Иля... Что делать с жалобой соавтору на него самого, ума не приложить. Петров улыбается, дрогнув краешками губ. Наконец, он чиркает спичкой и вскоре в пепельницу ложится горстка бумажной серой золы. Видения больше не повторится. Война, работа и горькие потери выбьют оставшиеся силы ещё до сорок третьего, до середины. Наконец, ставшие привычными безумно смелые и отчаянные игры со смертью в «догони» не дадут Жене видеть свадеб сыновей и милых седых прядок горячо любимой жены. Товарищ военкор встретится с дорогим сердцу другом без всяческих видений. Им обоим теперь будет легко.