Шрамами на коже

— Соулмейты — это болезнь мира шиноби, — говорил кто-то давно умудренным, пропитанным печалью голосом. — Ради них предают родных, ради них переступают через принципы, долг и правила, ради них идут по головам, ради них умирают… Благо — если попадется в родственные души кто-то из родного клана или хотя бы из своей деревни, горе для обоих — если из другой и вы встретились… для Учиха, ребята, соулмейты — это всегда болезнь. Лучше бы вам никогда не встречать своего человека. Лучше бы вам его не искать и не ждать. Выкиньте всю эту романтическую чушь из головы и живите своей жизнью — ради себя, близких, клана, деревни… эта связь еще никогда не заканчивалась чем-то хорошим, для шиноби — никогда. Итачи не помнит, чей это голос, не помнит, когда это говорили… но эти слова помнит. Впитывает в себя… и пропускает. Мимо. Сквозь грудную клетку навылет. Итачи почти пять лет, она добивает раненных на поле боя и очень-очень осторожна, потому что это обжигающая пустыня, потому что шиноби не умирают сразу, потому что не хотят умирать в одиночестве и пытаются забрать с собой кого-то другого. Она не знает, сколько дней прошло, не знает, как давно идет война, не помнит, скольких уже добила… Итачи запоминает навсегда, когда ее руку с кунаем перехватывают и предупреждающе сжимают. У него были темные, карие глаза — такого теплого и темного оттенка, что отдавали спелой вишней, и мягкая, загоревшая кожа — она чувствовала это по его руке. Его глаза напоминают шаринган, думает она зачарованно, пока между ними завязывается в крепкий узел нить — невидимая, тонкая, но натянутая до предела, пока она не опускает руку под этим темным, внимательным взглядом. Родственные души не могут убить друг друга, вспоминает Итачи с облегчением и отступает. На шаг. Второй. Третий… и больше не оглядывается. Нельзя привлекать внимание своих, нельзя заставлять их подойти, нельзя дать им увидеть его… тогда она даже не задумалась, что впервые предала этим решением деревню. Ей следовало позвать кого-то, кто может его убить. Ей следовало… не давать ему шанса выжить. Итачи отступает, говорит старшим, что проверила этот участок, и ни о чем не жалеет. Потому что она не давала ему шанса. Итачи думает, что дала его своим — он прятался среди трупов, но не был ранен, а они устали, вымотаны и без чакры, все еще восстанавливались после боя. Скольких бы он успел убить? Единственный, кто остался в живых и цел среди пустынников — им хватает одной царапины, чтобы убить человека, а люди… люди устали. Им требовался отдых, а не еще один бой, в котором можно умереть — жизнь одного шиноби ничего не решит, если он умен, то уйдет при первой возможности как можно дальше и никогда не вспомнит о том, почему выжил. Итачи незаметно сжимает и разжимает пальцы, но чувство связи не пропадает — только крепче повязывает нитью, заставляя в ней путаться. Неудобно, морщится она, но почему-то в ее груди очень тепло. Это была их первая встреча. Уже ночью, лежа на своей тонкой постели и кутаясь такое же тонкое одеяло, Итачи прокручивает в голове их встречу, их пересечение взглядами, ощущение его пальцев на своей руке… Он, должно быть, еще подросток, рассеянно размышляет она, вспоминая еще юное лицо — пустынники взрослели и грубели лицом быстро, а ему, наверное, не больше шестнадцати. Итачи касается тонкой кожи запястья, чувствуя выжженные еще в глубоком детстве шрамы, накручивает на указательный палец нить, и жалеет, что не спросила его имени. Ей отчего-то кажется, что имя у него очень говорящее. Она прикрывает глаза и снова касается шрамов, пытаясь уловить под обожженной кожей хоть один символ. Бесполезная глупость, хмыкает Итачи и смотрит в звездное небо. Сегодня оно, на редкость, впечатляло бесконечностью сияющих звезд на темном полотне, а потом… потом одна из них срывается вниз, оставляя за собой хвост. Итачи вытягивает руку, касаясь звезды, а после… она неуверенно улыбается. И совершает еще одну бесполезную глупость — загадывает, чтобы они встретились еще раз. Итачи восемь лет, она потеряла свою команду и пробудила шаринган, который, кажется, немного ненавидит, потому что он напоминает кровь ее сокомандников. Она возвращается в деревню и не хочет ни с кем обсуждать это, но Шисуи… Шисуи не требует подробностей, не поздравляет и не утешает, он советует ей делать компрессы для снятия напряжения в глазах и переводит тему в совсем, совсем другое русло. Шисуи с лихорадочно горящими глазами уговаривает ее вдвоем прокрасться в храм Учиха и проникнуть в секретные архивы клана, чтобы подсмотреть имена своих соулмейтов. На самом деле, ему не пришлось ее уговаривать, этот вопрос всегда занимал ее и… даже слишком занимал. За эти годы Итачи успевает изучить каждую неровность шрамов на запястье — и знает, догадывается по длине шрама — у Шисуи он был длиннее раза в три, — там только его имя. Ни имени семьи, ни клана… Бесклановый сирота, решила она и все чаще размышляет, насколько сильно будет отец против, если она похитит и приведет шиноби Суны в клан? Едва ли в Суне будут против — за бесклановых сирот никогда не держались… Итачи вспоминает, что он — единственный, кто остался тогда жив и, наверное, суновцы будут все же против, талантливых и умных шиноби никто не отдаст в другую деревню. Тогда она может похитить его или предложить выкуп, хотя, конечно, похищение будет быстрее, проще и дешевле. Она рассуждает об этом и строит планы всякий раз, когда приходится приближаться к границам пустыни или пересечь ее — и всякий раз ищет глазами знакомые темные глаза, но не находит. Что-то шептало, что Итачи больше не найдет его в пустыне и всё чаще она оглядывается по сторонам в городах, выглядывает в толпе на миссиях, хотя и понимает, как это глупо. Итачи продолжала путаться пальцами в целой и прочной нити, чувствовала ответное дрожание связи и, задумчиво улыбаясь, думала, что рано или поздно они все равно пересекутся — и, возможно, обойдется без похищения. Уже ночью, тихо пробравшись по крышам и одним рывком проскочив мимо патрульных в храм, они застревают среди пыльных свитков, книг и бумаг, разглядывая этот хаос с обреченностью идущих на казнь. Шисуи ругается, бурчит себе под нос, клянется, что при первой возможности выскажет свое негодование и совсем не радуется, когда все-таки находит своё дело, с болезненным выражением разглядывая чужое имя. — Кири, — отрывисто отвечает он на ее вопрос и криво усмехается, стискивая в руках бумаги. Итачи вспоминает, как сильно Шисуи прогремел там во времена войны, и отводит глаза, в которых вспыхивает сожаление. Шисуи знал свою родственную душу и только хотел удостовериться, убедиться, что это не чья-то дурная шутка. А ближе к рассвету Итачи с замиранием сердца обводит выцветшие чернильные иероглифы и одними губами читает вслух: — Сасори. Ее губы трогает улыбка, и она прикрывает глаза, неосознанно касаясь своего запястья. Сейчас она чувствовала каждый изгиб чернил под неровностью обожженной кожи. Итачи тринадцать лет, и она не думает, не мечтает о родственной душе и больше не строит никаких планов. Она давно не накручивает ее, не трогает и не напоминает о себе. На ее пальцах вся нить спутана, почти разорвана и вымазана в крови ее родителей, лучшего друга и клана, а на плечах тяжесть предательства. Итачи думает, что не заслуживает хорошего конца. Итачи решает, что не заслуживает своей родственной души. Итачи застывает на месте, жадно разглядывая его, когда сталкивается с ним в бесконечных каменных коридорах на базе Акацуки. Она чувствует на себе его взгляд — равнодушный, неживой и немигающий, но не может оторвать глаз от его лица, а после с сожалением усмехается… Спустя мгновение они оба делают шаг… и расходятся в разные стороны, делая вид, что незнакомы. Их нить почти разорвана в клочья. Итачи все еще тринадцать, когда Орочимару уходит из организации, и им с Сасори приходится работать вместе. Они с настороженностью поглядывают и косятся на нового напарника, принюхиваются как дикие животные и пробуют друг друга на прочность… на удивление, найти общий язык им не составляет никакого труда. Ей всего четырнадцать, когда их разъединяют, и временами она жалеет об этом, потому что с Сасори работать легче и… безопаснее. Она была уверена, что он не ударит в спину, поможет и ни за что не оставит её. А еще Итачи, кажется, скучала по его ядовитым колкостям, замечаниям и едкому смеху. Ей пятнадцать, когда она впервые за эти годы снова задумывается об их связи. Рассеянно перебирает в пальцах изорванную, почти угасшую нить и, чувствуя ответное, еле ощутимое дрожание связи, слабо улыбается. Каждую ночь она засыпает, удерживая в руках их нить, чувствуя чужое присутствие, ответное, терпеливо-мягкое внимание и прячет глаза днём под насмешливыми взглядами его глаз, пряча в пальцах более крепкую, более надёжную нить. Итачи шестнадцать, когда её ранят на миссии и она захлёбывается от чужого яда в своей крови. Она, кажется, умирает, она, правда, так думает… потому что до базы очень и очень далеко, а Кисаме далеко не лекарь и рядом ничего, ничего нет. Мне жаль, думает она, закрывая глаза. А потом просыпается как от удара. — Не смей умирать, Учиха! — раздается резкое шипение в лицо, и ей хочется засмеяться. — Как ты… — Не говори, — обрывает Сасори её также резко. И, старательно не глядя в её лицо, только на свои горящие целительной чакрой руки, негромко поясняет: — У нас все-таки наибольшая мобильность благодаря птицам Дейдары, мы поспешили сразу, как я… Почувствовал, понимает Итачи и её губы вздрагивают в слабой улыбке, пока между их руками дрожит натянутая нить. Итачи жарко, Итачи плохо, Итачи… — Я нейтрализовал яд, — говорит Сасори спустя время, не глядя на неё. И, помолчав, все-таки бросает: — Больше так не рискуй, поняла? Она ему ничего не отвечает, но он и не требует обещания. Они оба знали, что она будет. И он тоже… будет. Между её пальцев жалобно дрожала их красная нить — всё такая же крепкая, но ослабшая, не такая яркая. Итачи семнадцать, когда она впервые напивается… на самом деле, она не помнит даже по какому поводу. Акацуки праздновали, кажется, Хидан решил проставиться на свой день рождения и всех напоить веселья ради… Итачи не помнит, но всё ещё чувствует обжигающие касания твердых губ, горячие касания и живой взгляд жадных, затягивающих вишнево-карих глаз. Итачи ничего не помнит, но чувствует жжение в своих глазах как после долгого использования шарингана, вспоминает во снах его прикосновения, прячет свои глаза от его глаз… но они никогда, на самом деле, об этом не говорят. Всё, что было в мире Цукиеми, остаётся в Цукиеми. Итачи восемнадцать, она впервые захлебывается своей кровью и, кажется, теряет сознание от боли, давясь внезапным кашлем. Она приходит в себя на чужих руках, послушно глотает таблетки, но знает — это не поможет. Их нить слабеет с каждым днём, повисает между ними беспомощно мёртвым грузом, пока в один день не рассыпается пеплом на её руках. Итачи двадцать один, и она жалеет о слишком многом. Итачи все еще умирает. Сасори уже мертв.