Эпилог. Тень над Листом

Прошла неделя. Неделя, которая показалась Конохе вечностью. Воздух в деревне был густым от горя, невысказанных вопросов и тяжёлого, давящего молчания. Похороны Седьмого Хокаге, Наруто Узумаки, были самыми масштабными за всю историю деревни. Казалось, каждый житель Конохи, от старейшин до самых маленьких детей, пришёл отдать последний долг тому, кто был их солнцем, их защитником, их другом. Горы цветов покрывали улицы, а тишина была настолько громкой, что звенела в ушах. Шикамару стоял в стороне, облачённый в траурные одежды, его лицо было каменной маской. Он наблюдал, как плакала Хината, державшая за руки детей, которые до конца не понимали, почему папа спит в этом красивом ящике и не просыпается. Он видел Какаши, опустившего голову, и Дзирайю, чьё лицо было мокрым от слёз. Он видел всех, чью жизнь Наруто изменил. И он видел Сакуру. Она стояла прямо, почти неподвижно, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Её глаза были сухими и пустыми. Она смотрела на гроб, но её взгляд был устремлён куда-то далеко, за горизонт, в поисках того, кто должен был быть здесь, но чьё отсутствие было громче любого крика. Церемония закончилась. Толпа медленно начала расходиться, унося с собой своё горе. Шикамару хотел было незаметно ускользнуть, чтобы утонуть в бумагах и попытках хоть как-то наладить работу деревни, которая осталась без своего лидера. Его догнали на пустынной аллее, ведущей от кладбища. — Шикамару. Он обернулся. Перед ним стояла Сакура. Её пустой взгляд теперь был прикован к нему, и в нём горела тихая, отчаянная решимость. — Сакура... — начал он, но она перебила его. — Где Саске? Вопрос повис в воздухе, острый и неотвратимый, как лезвие куная. Шикамару опустил взгляд. Он готовился к этому. Продумывал ответы. Но сейчас все слова казались пустыми и предательскими. —Миссия... — начал он, но голос предательски дрогнул. — Не говори мне про миссию! — её голос сорвался на шёпот, полный боли. — Его нет на похоронах Наруто. Его нет вообще нигде. Его чакровая печать... она... — она сглотнула комок в горле, — ...она не ощущается. Совсем. Как будто его... — она не смогла договорить. Шикамару молчал. Он не мог поднять на неё глаза. — Шикамару, прошу тебя, — в её голосе послышались слёзы, которые она так ясно сдерживала. — Что случилось? Ты вернулся... с ним, — она кивнула в сторону кладбища, — но без Саске. Орочимару здесь. А Саске нет. Что произошло там, куда вы ушли? Где мой муж? Он видел её боль. Видел её страх. Он знал, что должен что-то сказать. Обнадёжить. Солгать. Придумать историю о секретной миссии за границей, о которой никто не должен знать. Но когда он открыл рот, слова не шли. Перед его глазами встали картины апокалиптического мира. Лицо Сайтамы. Избиение Саске. И последний, отчаянный взгляд, полный боли и непонимания, который Саске бросил ему перед тем, как исчезнуть. Он не смог. Он не смог осквернить память о том, что произошло, ложью. И он не смог сказать ей правду. Не смог сказать, что, возможно, отправил её мужа на смерть, в руки монстра, в бесконечность чужих миров, откуда нет возврата. — Я... — его голос был хриплым шёпотом. — Я не могу... Он не сказал «не знаю». Он сказал «не могу». И в его глазах, которые он наконец поднял на неё, читалась такая вселенская усталость и такая бездонная глубина горя, что Сакура отшатнулась. Она всё поняла. Поняла, что правда была настолько ужасной, что он не мог её вымолвить. Поняла, что надежды нет. Её лицо побелело. Слёзы, наконец, хлынули из её глаз, но она не издала ни звука. Она просто смотрела на него, и в её взгляде была не ненависть, а сокрушительное, абсолютное отчаяние. Она медленно покачала головой, развернулась и пошла прочь. Её плечи дрожали под тяжестью непролитых рыданий. Шикамару остался стоять один на пустынной аллее. Он снова опустил голову. Он спас деревню. Он сделал то, что должен был сделать. Но цена... цена была вырезана у него на сердце. Он знал, что Сакура больше никогда его не спросит. И он знал, что тень того дня, того решения и той правды, которую он унёс с собой, будет нависать над ним до конца его дней. Ветер донёс до него тихий, надрывный плач с кладбища. Это плакала деревня по своему свету. А он остался стоять в тени.