• 5.13 • Мюнхен. Париж. Букинист

138

пятница, 12 декабря

                  После вчерашнего проливного дождя город накрыл густой туман. Эли жаловалась на сильную слабость. Её без конца клонило в сон. Мы полагали, это из-за того что упал гемоглобин. Однако анализ крови и стандартный осмотр не выявили никаких серьёзных отклонений от нормы. Назначив следующий приём на воскресенье, доктора отправили нас «отдыхать и восстанавливаться».                   В обед приехала Синди. Последняя тренировка под её руководством давалась сложнее всех предыдущих. Синди заставляла работать с удвоенной силой, постоянно напоминала о каких-то мелочах, о которых я не должен забыть, когда буду репетировать самостоятельно. Но я бы забыл. Наверняка и не вспомнил. Потому она написала ещё и пошаговый план-конспект с моими типичными ошибками и советами по их исправлению.                   — Опять нога скользит, — остановила она меня. — Удар должен быть коротким и точным.                   Увлечённый работой, я даже не сразу понял, что доносившиеся снизу голоса были не из телевизора. Только когда спустился напомнить Эли о приёме воды, опешил на месте, увидев её, ползающую по полу столовой и играющую со щенком Ксавьера. Он же сам сидел на кушетке и увлечённо говорил о погоде.                   — Эй! — заметив меня, улыбнулся он.                   — Думаю, это плохая идея, — кивнул я на Гаса, когда Эли уткнулась носом в его щёку.                   — Он прелесть! Но ему явно не нравится мой парик! — засмеялась она, уворачиваясь от укуса.                   — Эли, ты так можешь что-нибудь подцепить…                   — Не будь занудой, — отмахнулась она, а Ксавьер вывалил на меня полный медицинский отчёт о состоянии здоровья Гаса.                   — Ты какими ветрами? — спросил я Ксавьера и, зайдя в кухню и набрав стакан воды, вынес его Эли. Но она поставила его перед Гасом. — Эли! — не выдержал я и сорвался на крик, когда Гас принялся лакать.                   Теперь она рассмеялась на пару с Ксавьером.                   — Был у своих, еду в Бохум, — ответил он. — Тони вторую неделю настаивает, чтобы я послушал какую-то там группу.                   — Толковые ребята. А с GUN что?                   — Всё, — развёл он руками.                   — Ты во сколько уезжаешь? Я закончу в шесть. Поговорим позже?                   — Я не спешу. Так, приятель, а тебя нужно вывести, — обратился он к Гасу, вылакавшему добрую половину стакана. — Отвезу его к своим и буду ждать тебя в студии. Послушаем, что там.

139

                         — Ксавьер уже приехал? — спросил я Тони.                   — Сказал задерживается. Застрял в магазине.                   — А подростки?                   — В первой репетиционной, — указал он на дверь.                   Стоило мне к ним зайти, как они разом перестали играть и принялись благодарить меня за бесплатную запись.                   — Да ерунда. Мой вам рождественский подарок. Вы давно тут?                   — Часа полтора, — ответил барабанщик.                   — Давайте сделаем небольшой перерыв.                   Мы пили чай, сидя на диванах в холле. Ребята рассказывали о своей музыке. И только я собрался сказать, что вот-вот придёт, возможно, их будущий продюсер и, если ему всё понравится, он найдёт тех, кто займётся раскруткой, как вслед за открывшейся дверью и ворвавшимся холодком появился Ксавьер. Он коротко поздоровался со всеми сразу, и мы направились в репетиционную.                   — Та-ак, — недовольно просипел Ксавьер, когда гитаристы в очередной раз запутались в собственных мудрёных партиях, — ну мы тогда пока посидим в соседней комнате, как морально настроитесь — дайте знать.                   — Да нормально всё, — попытался я их ободрить. — Расслабьтесь, соберитесь. Мы подождём.

140

                         — Ну что там с GUN? — спросил я Ксавьера и, поставив перед ним чашку с кофе, сел напротив.                   — Закрывается в начале года, — ответил он. — Юристы уже занимаются вашим переходом на Sony. На почте ещё несколько любопытных предложений о сотрудничестве и интервью. Большинство — тебе лично. Может, хотя бы посмотришь?.. Всё в порядке? — спросил он, очевидно, считав ответ с моего лица.                   И тогда я рассказал ему о своём типировании, о том, что если мой медосмотр не выявит никаких отклонений, второго круга консолидации не будет — сразу назначат трансплантацию, и, если это произойдёт в начале января, первое время я сам могу оказаться прикованным к больнице.                   — А откуда брать будут? — Ксавьер вопросительно посмотрел.                   — Читал в интернете, из тазовой кости. Надеюсь, осложнений не возникнет.                   — Под общим наркозом?                   — Да. Поэтому…                   — В голове не укладывается, — перебил он. — Ошибки точно нет?                   — Нет.                   — А Эли как отреагировала?                   — Ещё не знает.                   — Почему?                   Я только пожал плечами.                   — Мы готовы, — из-за двери репетиционной показался вокалист, и мы направились к ним.                   Возможно, я был недостаточно сосредоточен, потому что думал не о музыке, а о предстоящем разговоре с Эли, оттого и не услышал в исполнении ребят ни единой ошибки.                   — Ну вы даёте, — заключил Ксавьер, озвучивая мои мысли. — Вам вообще сколько?                   — Четырнадцать, — ответил басист. — Всем, кроме него, — кивнул он на вокалиста. — Ему тринадцать.                   — Ты и ты, — Ксавьер указал на басиста и барабанщика, — учитесь в музыкалке, да?                   Они затрясли головами.                   — Оно и слышно.                   — А с нами всё плохо? — спросил гитарист.                   — Да нет… — ответил Ксавьер и замолчал, явно о чём-то задумавшись. — Давайте для начала всё обсудим с вашими родителями. И, если они окажутся не против, решим, каким будет дальнейший шаг.

141

суббота, 13 декабря

                  Возможно, оттого что я допоздна просидел в кабинете, разгребая письма с предложениями о сотрудничестве, проснулся в обед. То ли не услышал будильник, то ли Эли опять его отключила. Её рядом не было, телефона, обычно лежащего на комоде, тоже. Я выбрался из кровати и направился в кухню, надеясь, что Эли не забыла про приём утренних лекарств.                   Закинув ноги на подоконник, она сидела на кушетке: на голове — белое полотенце, на теле — белый халат, из-под откинутого подола которого обольстительно виднелась нога, оголённая до самого бедра. Одной рукой Эли помешивала чай, звонко стуча ложкой по стоящей на табуретке чашке, другой держала журнал, читая что-то с таким серьёзным выражением лица, что я произнёс совсем не то, что собирался: поинтересовался, как обстоят дела на рынке ценных бумаг, ведь только подобные новости можно столь сосредоточенно изучать.                   — Это гороскоп, — улыбнулась она.                   — Что пишут?                   — Что сегодняшняя полная Луна соединится с твоим покровителем Марсом и Солнцем, и поэтому тебе нужно следить за своими эмоциями. А моя Венера будет спать с Драконом в Водолее, поэтому это время каких-то там прояснений, когда я обнаружу, что смотрю назад и вперёд, обнаружу закономерности и значения многих событий своей жизни, — поморщила она нос, опять улыбнувшись, и затем добавила: — А ещё пишут, что мы подходим.                   — Давай поговорим, — сказал я и сел напротив.                   Если даже глупый гороскоп по де моргановским законам намекал, что пора избавляться от тайны, значит, вот он — правильный момент.                   — Что такое? Что-то плохое?                   Эли отложила журнал, нахмурившись.                   — Нет. Хорошее.                   — Только маску увлажняющую смою, — указала она на полотенце.

142

                  Я был готов и к истерике, и слезам, и, наверное, обвинениям, но у неё, казалось, не дрогнула ни одна мышца лица. Эли слушала молча, а пустой взгляд, направленный сквозь меня, ничего не выражал.                   — А мама знает? — вдруг спросила она, и я мотнул головой. — А Дидье?                   — Не хотел никому говорить, пока не получу окончательное заключение от врачей. Ты же понимаешь, это… пока не точно. Ещё нужно сдать много анализов.                   — Покажешь бланк с тестом? — прозвучал вопрос так, словно она до сих пор не верила мне.                   Я принёс ноутбук и, открыв письмо от Геро, стал пересказывать всё то, о чём узнал от него сам, в том числе и о невозможности иметь собственных детей. Эли по-прежнему молчала, внимательно вчитываясь в результаты последнего типирования, где единственной важной строчкой была: «HLA-генотипы пациента и донора идентичны в следующих локусах: A*0201 B*0702,3501; Cw*0401,0702; DRB1*0101,1501; и DQB1*0501,0602».                   — А это что? «Геномная ДНК выделена из моноцитов гепаринизированной периферической венозной крови, полученных от пациента и предполагаемого донора… Скрининг донора на наличие аллеля CCR5-дельта-32 проведён при помощи полимеразной цепной реакции…» Я не понимаю, это?.. — вопросительно посмотрела она.                   — Такая же мутация, как у донора Берлинского пациента. Я не восприимчив к ВИЧ.                   Её до этой секунды ничего не выражающий взгляд вмиг изменился и, накрыв лицо ладонями, она разрыдалась.                   Легче ей не становилось. Плач перешёл в судорогу. Я не представлял, что именно стало причиной подобной реакции. Думала ли Эли об упущенном времени? О том, что наше расставание было напрасным? Или о бессмысленных ссорах, случающихся всякий раз, когда мы не предохранялись?.. О том, что мы провели целое лето, сражаясь с пустой паранойей и паническими атаками?..                   Мне казалось, она вот-вот задохнётся. Дыхание было неровным, а тело трясло. Поэтому, взяв её за ладони, я попросил вдыхать и выдыхать с той же частотой, что и я. Прошло не меньше десяти минут, прежде чем она успокоилась.                   — Как такое возможно? — подняла она на меня покрасневшие глаза. — Как они узнали? Почему Дидье не сделал этот анализ раньше? Они ведь с папой и изучали эту мутацию, — снова потекли по её щекам слёзы.                   — Ещё во время индукции я сдавал кровь для каких-то клинических исследований. Я сам только недавно узнал, для чего это было нужно. Геро сказал, они теперь тоже изучают её. То ли частотность среди европейцев, то ли ещё что… Не помню. А Дидье… ну зачем это тогда было нужно?                   — Давай позвоним ему? И маме.

143

                  Мне кажется, сообщать важные новости в разы сложнее, чем их получать. Жюльет восприняла всё не слишком эмоционально. Возможно, так же, как и я, боялась ложных надежд. Однако, как ни старалась оставаться невозмутимой, и её голос, и глаза выдавали радость.                   — Своих детей мы никогда не сможем иметь? — спросила её Эли. Но Жюльет словно и не поняла вопроса. Удивлённо уточнила, с чего мы решили, что это невозможно.                   — Геро сказал, из-за HLA-совместимости. Организм матери будет отторгать плод, — ответил я.                   — Штэфан, Лэли, я… Я не генетик. Это нужно спросить у Дидье. Или лучше у Флоранс. Она работает в клинике репродукции. Но там же очень много факторов на это влияет. Какие именно гены совпали… Это не всегда абсолютное бесплодие. Есть разные терапии… Я… я вам не смогу дать ответ. Да и вам сейчас не об этом стоит думать… Вы уже говорили с Дидье? Может, если Геро позволит, пройти предварительное обследование в Париже? Дидье всё сделает хорошо. А потом приезжайте к Грегу. Вместе встретим Рождество.                   Из-за усиливающегося снегопада за окном быстро смеркалось. Грузные тучи — одна темнее другой — без конца ползли с севера. Прошло четыре часа после нашего разговора с Дидье. Он пообещал посоветоваться с Геро и перезвонить как можно скорее. Я не видел смысла в спешке или необходимости принимать какие бы то ни было решения сегодня, на этом настояла Эли.                   Выпив таблетку от головной боли, она дремала на диване в гостиной. А я сидел рядом и ощущал, как и мои виски наливались тяжестью. Телефон, лежащий на подлокотнике, тихо пискнул.                   — Дидье, — пояснил я, когда Эли открыла глаза и вопросительно посмотрела. — Ждёт нас в Скайпе.                   — Можем провести обследование на следующей неделе. Здесь, у нас, — без всяких предисловий сказал он. — Но только если ты, — обратился он к Эли, — будешь себя хорошо чувствовать. Понимаю, что ты хочешь, чтобы мы всё сделали дома… Но ехать в Париж ради того, что можно сделать и в Германии…                   — Мы всё равно полетим на Рождество к дяде.                   Дидье невесело улыбнулся и кивнул.                   — Геро тебе ничего не говорил, когда назначат трансплантацию. Ну… если обследование пройдёт хорошо? — спросила она о том, что волновало и меня.                   — Не раньше середины или конца января. Тебе нужно восстановиться. Перед трансплантацией будет очень сильная химиотерапия, — сказал он, а меня словно ледяной водой окатило. Почему-то я был убеждён, что как только найдут донора, хождения по кругам химического ада закончатся. А оказалось, впереди девятый?                   — Ты можешь потом сделать типирование ещё раз? И анализ на мутацию. Пожалуйста, — протянула она.                   Дидье лишь коротко кивнул. А затем мы попрощались.                   — Не думаю, что в анализах ошибка, — сказал я, когда Эли закрыла ноутбук. — Геро делал дважды.                   Она тяжело вздохнула и положила голову мне на плечо.                   — Это всё так…                   — …Странно, — закончил я её мысль. — И я почти поверил в Бога.                   — В Бога? — тихо усмехнулась она и подняла на меня глаза.                   — В нечто. В нечто божественное. Знаешь, когда ты не думаешь о Боге, как о человеке, он уже не кажется таким жестоким. Это какая-то сила, уравновешивающая всё вокруг. Нашему миру нужен баланс, чтобы он не превратился в утопию. То, что произошло с тобой… с нами, это плохо, но это не делает эту силу плохой. Мы просто оказались на другой чаше весов. Это несправедливо, но… Я не знаю. Я ищу объяснения, но это за гранью моего понимания.                   — Значит, всё закончится плохо?                   — Эли… Я думаю, нам просто стоит подождать. Дождаться момента равновесия. А потом…                   — А если не будет «потом»?                   — Будет.                   — Ты так в этом уверен?                   — Я в этом уверен.                   — А если будет отторжение?                   — Я знаю, что тебе страшно, — обнял я её. — Но… я никогда не сделаю тебе больно. Даже на генетическом уровне. Если я подойду, мои клетки обязательно приживутся. Мы справимся. Давай только сперва разберёмся с моим обследованием.

144

понедельник, 15 декабря

                   Утро в Мюнхене было ветреным и солнечным. Улицы слепили белизной тонкого снега. Площадь перед театром, к которому меня привезло такси, была совершенно пустой: ни машин, ни людей. Без напутственной речи водителя вход в театр, сам бы я не нашёл. Даже странно: столько раз бывал в Мюнхене, а сегодня впервые оказался в его главном театре.                   Дверь была не заперта, но внутри никого. Не зная, куда идти, я просто побрёл по коридору, вслушиваясь в звуки. Однако внутри царила гробовая тишина, потому к намеренно громким шагам я добавил протяжное «ау-у». Из-за одной из множества дверей появилась светловолосая девушка.                   — Доброе утро, — улыбнулась она. — Вам сюда, — указала она на соседнюю дверь с табличкой «Гримёрная комната», внутри которой обнаружились танцоры «Щелкунчика» и съёмочная команда.                   Пока нами занимались визажисты, я познакомился с труппой. Кроме как «харизматично-артистичные» иначе их не назвать. Приятные ребята.                   Когда мы закончили с гримом и переоделись в костюмы, нас повели в зрительный зал. И если бы кто-то из техников не сказал, что этот красно-золотой декор был полностью восстановлен после войны, я бы так и остался уверенным, что время тут застыло ещё пару веков назад.

145

                  Трёхчасовая фотосессия закончилась в обед, который мы провели в находившемся за театром «Хофбройхаусе». Бергман и сценарист тоже подошли. Мы обсудили планы на день, поговорили о проекте, о съёмках и, рассевшись по машинам, направились на студию канала AltRock.                   — Сцена не до конца готова. Декорации привезут на следующей неделе, — сказал сценарист, как только мы вошли в просторный зал телестудии. — Сейчас прогоним танец и песню с остальными, и в общем-то на сегодня всё.                   — Надеюсь, хоть что-то ещё помню, — улыбнулся я. — Вчера весь день репетировал.                   — Сейчас проверим! — услышал я за спиной голос и смех Синди. — Переодевайтесь и на сцену.                   Танцевать с труппой оказалось намного сложнее, чем я предполагал. Только к концу второго часа у меня стало получаться «как надо», и мы приступили к репетиции выступления целиком — с песней. Больше всего меня радовал живой звук. Наверное, потому все проекты Бергмана имели успех среди поклонников тяжёлой музыки — он никогда не пускал фонограмму и не готовил записи заранее — каждое шоу было эксклюзивным живым концертом.                   Барабанщик, басист, два гитариста, клавишник и скрипач — сборная солянка из музыкантов трёх баварских групп, также принимающих участие в новогоднем шоу. Несмотря на то что мы пересекались с парнями на летних фестивалях не раз, до сегодняшнего дня у нас не было возможности нормально познакомиться. Общий язык мы нашли сразу, и, в отличие от танца, с музыкой проблем не возникло.                   Мы закончили репетицию в шесть, а учитывая, что на ногах я тоже с шести, эти самые ноги меня едва держали. Ступни и пятки ныли. Хотелось снять напряжение, сев уж хоть куда-нибудь, но времени не было даже на нормальный ужин. Перекусив на студии и приняв душ, я направился в аэропорт. Уже в такси проверил сообщения от Эли и график приёма лекарств. Вроде ничего не забыла. Оставалось лишь АРВТ, но в десять часов я буду дома, поэтому необходимости в напоминании нет.                   Однако, добравшись до аэропорта, я узнал, что рейс задерживается. Из-за сильного бокового ветра предыдущие самолёты не смогли вылететь вовремя, произошли изменения в расписании, и теперь непонятно сколько придётся ждать.                   После девяти Эли перестала отвечать на телефон, и до Тони не удавалось дозвониться — вероятнее всего, потому что он засел в комнате звукозаписи, куда связь практически не проходила.                   В десять объявили о начале посадки. Весь перелёт я старался не накручивать себя, находя разумные доводы сложившейся ситуации. А потом в какой-то момент и вовсе заснул.                   Едва шасси коснулись посадочной полосы и я включил телефон, как сообщения запищали бесконечной чередой: в основном непринятые вызовы от Тони, и лишь одно смс от Эли, в котором она писала, что заснула, оставив телефон в кухне.

146

                  Только лишь потому, что такси остановилось на углу, я заметил мерцающий голубой свет телевизора в гостиной. Тревога в одночасье отступили, и на её место пришло обволакивающе-тёплое спокойствие.                   — Ещё не спишь? — зайдя в дом, прокричал я, но ответа не последовало.                   Сбросив с плеча спортивную сумку и сняв куртку, я заглянул в комнату: на экране один за другим сменялись кадры какой-то погони и перестрелок, но звук был отключён, а Эли, накрывшись одеялом, спала. Я бесшумно прикрыл за собой дверь и направился в душ. Помылся антибактериальным гелем, дважды протёр кожу антисептиком, наспех высушил волосы и снова заглянул в гостиную.                   — Не слышала, как ты вошёл, — сонно пробормотала Эли, когда я коснулся её лба, проверяя температуру — нормальная. — Устал?                   Я кивнул и обессилено уселся на ковре рядом.                   — Прости, что оставила телефон в кухне. Ты, наверное, там уже насочинял всякого, — тихо усмехнулась она, запустив пальцы мне в волосы.                   — Насочинял, — ответил я, почувствовав, как от её массирующих движений стал проваливаться в сон. — Ты приняла АРВТ?                   — Приняла.                   — Пойдём спать?                   Пересилив себя, я поднялся с пола и протянул руку. Эли странно улыбнулась и выбралась из-под одеяла. А я обнаружил на ней свою белую майку и какие-то несуразные чёрные шорты, в которых ещё через секунду узнал собственные трусы.                   — Мне так было спокойней, — рассмеялась она.

147

                  Вторник был серым. Снег валил без остановки, а термометр показывал минус один. Сегодняшний анализ крови оказался в норме, переливание не потребовалось. Все показатели были выше границ нормы, поэтому мы созвонились с Дидье и договорились о встрече уже завтра.                   В среду разразилась настоящая пурга. Я опасался, что из-за непогоды рейс отменят, но вылетели мы по расписанию и уже в обед приземлились в тёплом и совершенно бесснежном Париже. Однако до Монмартра добирались едва не столько же, сколько летели. Центр стоял, оттого наше такси плелось даже медленнее шагающих прохожих.                   — Может, дальше пешком? — спросил я Эли. — Мы же почти рядом?                   Она неопределённо покачала головой и повторила:                   — Почти.                   Вытащив чемодан из багажника и нацепив на лица маски, мы побрели вверх по узкой улице Клиши, витрины магазинов которой были украшены гирляндами. Эли с восторженным энтузиазмом гида рассказывала обо всём, что встречалось нам на пути или находилось в относительной близости. Я делал вид, что слушаю, однако мысли были заняты предстоящими анализами.                   — Смотри! — дёрнула она меня за руку, но я не понял, на что именно направить взгляд. — Там, — указала она на витрину обувного бутика, за стеклом которого на невысоком пьедестале стояли малиновые ботинки, чем-то напоминающие армейские. — У них даже пуговицы, почти как тут, — теперь кивнула она на свою шинель и, обхватив мою ладонь крепче, потащила внутрь магазина.                   — И больше ничего для счастья и не надо, — сказал я, когда Эли нескрываемо повеселела, как только пакет с обувью оказался в её руках.                   — Да, — улыбнулись её глаза.                   — А там что за улочка? — кивнул я налево, на ещё более узкую дорогу, заключённую меж типично парижских светлых домов.                   — Rue d'Athènes, — ответила она. — Athènes — это Афины, а следующий поворот на Rue de Milan. Этот квартал называется Европейским, здесь многие rues названы в честь европейских городов, — опять произнесла она слово «улица» по-французски. — А вот там, — указала рукой куда-то назад, — у вокзала Святого Лазаря, на Rue de la Pépinière, была очень вкусная блинная. Мы когда прогуливали школу, часто туда ходили, — засмеялась она.                   — А впереди что за улицы? — спросил я, желая и дальше занять её мысли разговором о какой-нибудь чепухе.                   — Avenue de Clichy.                   — Авеню? А куда же делась «rue»? — наигранно удивился я.                   — Ты разве не знаешь, чем отличается rue от avenue? Авеню шире улицы, — пояснила она, не дожидаясь ответа.                   — Не сказал бы что намного, — сравнил я размеры дорог.                   — А ещё должны быть деревья. С двух сторон. А нам направо, на Boulevard de Clichy, — сказала она и задорно улыбнулась, явно ожидая моего вопроса.                   — Бульвар Клиши? Сразу сдаюсь, — рассмеялся я.                   — Потому что деревья не по краям улицы, а в центре, и разделяют её на две дороги.                   — Вас этому в школе учат?                   Её глаза опять улыбнулись, но она ничего не ответила.

148

                  К трём часам мы наконец добрались до нужного отеля, находящегося на углу двух встречающихся улиц у кладбища Монмартр. Возможно, не самый лучший вид, зато в минутах ходьбы от клиники.                   Скинув верхнюю одежду и взяв необходимые документы, мы направились на верхний этаж, в ресторан, где договорились встретиться с Дидье. Внутри просторного зала горели люстры и лампы, из-за чего сгущающиеся за витражными окнами сумерки казались совсем какими-то чёрными.                   Эли рассматривала меню, а я распечатанные копии списка анализов, оттого мы и не сразу заметили Дидье. Он пришёл вместе с супругой. Оба выглядели счастливыми. Оба были по-вечернему одеты и приятно пахли парфюмом.                   — Что-нибудь выпьете? — предложил я, когда официант поднёс два дополнительных меню.                   — Мы только поздороваться, — белозубо просиял Дидье и, пожав мою руку, сел на свободный стул. — У нас сейчас будет фуршет с коллегами. Здесь неподалёку.                   — Просто пришли вас поздравить, — улыбнулась Флоранс, обняв Эли, и села рядом с ней. — У вас результаты типирования с собой? — спросила она, и я протянул ей бланки.                   Она быстро их просмотрела, сказала Дидье что-то на французском. Тот тоже как-то слишком быстро посмотрел на лист и, довольно улыбнувшись, отложил его.                   — Геро, конечно, немного вас напугал… — мягко сказала Флоранс, положив ладонь на плечо Эли. — Он замечательный гематолог, но всё же не специалист по репродуктивной медицине. При такой степени HLA-совместимости иметь детей вполне реально. Не всегда, не у всех и не с первой попытки получается, но женщины в очень многих парах с похожими результатами успешно беременеют и вынашивают. Иногда достаточно просто правильного сопровождения, иногда помогают определённые иммунотерапии. Мы это давно практикуем, и результаты хорошие. Так что не хороните эту мечту заранее, ладно? Сейчас главное — твоё здоровье и трансплантация. А о детях мы ещё успеем поговорить подробно, когда всё это останется позади.                   Она наклонилась к Эли и обняла.                   — Думаю, всё будет хорошо, — подмигнул Дидье. — Отдохните с дороги, и завтра утром мы вас ждём.                   А потом они ушли, оставив после себя сладкий аромат парфюма и почти осязаемое чувство вернувшегося счастья.             

149

четверг, 18 декабря

                  В восемь утра мы уже были в клинике. И пока вместе с Дидье шли в кабинет для сдачи крови, он рассказывал, что меня сегодня ожидает: собственно сдача крови, ЭКГ, рентген лёгких и несколько стандартных осмотров. Всё. На этом мой осмотр, на который, как я думал, уйдёт едва не неделя, закончится.                   — Кровь — это главное, — ответил Дидье. — И ещё мы проведём повторное типирование, чтобы кому-то было спокойнее, — посмотрел он на Эли и улыбнулся.                   У Эли кровь взяли быстро, а вот со мной медсестра возилась долго, понабрала какое-то немыслимое количество пробирок и затем повела на ЭКГ. После проверки сердца меня направили к неврологу. Но я не пошёл к нему сразу — заглянул в кабинет Дидье. Хотел убедиться, что Эли и сегодня не понадобилось переливание.                   Накрывшись пледом, она лежала на диване. Флоранс сидела в кресле рядом.                   — Ты уже всё? — заметив меня, спросила Эли, приподнявшись на локтях.                   — Осталось нервы проверить, — улыбнулся я.                   Последний осмотр не занял и десяти минут. И в два часа мы уже были свободны. Эли чувствовала себя хорошо, поэтому в отель мы не спешили. Петляли по узким улицам в поисках приличного кафе, пока не вывернули на какую-то авеню. В том, что это была именно авеню, я не сомневался — по обе стороны двухполосной дороги выстроились деревья с редкой буро-зелёной листвой. Я зверски хотел есть, Эли же словно нарочно с восторженным «регардэ́!» — «смотри!» — останавливалась у каждой витрины.                   — Regarde! — ещё через несколько метров произнесла она.                   В этот раз мы стояли у магазина нижнего белья.                   — У тебя всё есть, я не думаю… — так и не договорил я — она потащила внутрь. — Эли, я голоден, и ты должна…                   — Мы на минуточку, — опять прервала она.                   Но она только пять о чём-то увлечённо трещала с ассистенткой, рискну предположить, что даже не о представленном здесь ассортименте. Мой живот протяжно и громко проурчал, но никто и не услышал.                   — Эли.                   — Une petite minute, — не повернув головы в мою сторону, ответила она.                   — Тебе не нужно бельё, ты всё равно спишь в моих трусах, — не выдержал я.                   В этот раз она обернулась и ошарашено посмотрела, а её щёки стали такого же цвета, как и парик.                   — Здесь кроме нас с тобой, никто не понимает по-немецки, — улыбнулся я.                   И через несколько недолгих мгновений, купив зелёные колготки, мы наконец вышли из магазина, направившись поесть.                   Было около восьми вечера, когда позвонил Дидье и сообщил, что часть моих анализов готова — всё хорошо. Завтра нам снова нужно появиться в клинике и пройти дополнительное обследование, не касающееся донорства — более дотошный осмотр нас обоих «раз уж мы в Париже».

150

пятница, 19 декабря

                  Второе обследование мы закончили в обед. Показатели крови Эли были и в этот раз в норме и на удивление даже не падали. Ещё часть моих результатов пришла из лаборатории утром — всё чисто.                   — Поразительно, что с прошлого января у меня и простуды-то не было. А с сентября я слежу за здоровьем совсем с нездоровым фанатизмом: правильное питание, режим дня, спорт, контрастный душ, три литра воды в день, ложка масла чёрного тмина на ночь и не забываю стучать по дереву, — рассмеялся я, постучав костяшками пальцев о стол Дидье.                   — Опережать события не буду, — постучал и он по деревянному столу, — но, вероятнее всего, ты станешь донором, и трансплантация состоится в январе. Поэтому, — посмотрел он на Эли, — нужно начать готовиться уже сейчас. Отдых у моря, несомненно, пойдёт на пользу, но нужно подготовиться не только физически, но и психологически. А ещё тебе не помешало бы набрать вес.                   — Меня тошнит от еды, — ответила Эли. — А если ем много — тошнит сильно.                   — Значит, ешь мало и часто, — озвучил он то, что я и так ей неустанно твердил. — Самолёт у вас завтра?                   — Днём.                   Дидье подошёл к шкафу и, достав бутылку коньяка, протянул её мне, сказав, что это рождественский подарок для Грегори.

151

                  А вот мы даже не подумали о подарках, потому, пообедав в отеле, решили прогуляться в поисках чего-нибудь.                   На улицах же единственным напоминанием о грядущем Рождестве были развешанные повсюду сверкающие декорации. День был пасмурный, но тёплый, оттого мы неспешно шагали в сторону набережной, рассматривая витрины магазинов, а люди без конца рассматривали нас.                   — Это всё твои зелёные колготки, — притянув Эли ближе — подальше от прохожих, прошептал я ей на ухо, хотя прекрасно понимал — причиной тому её розовый парик и малиновая шинель, которые в декабрьской парижской серости выглядели ярким отголоском весны.                   — Это не зелёный, а armoise, — прогундосила она последнее слово.                   — Не знаю такой цвет.                   — Это трава такая. Как же она по-немецки…                   — Резеда? — вдруг вспомнил я наш вечер сказок. — Помнишь, её лягушки в сказке братьев Гримм нюхали?                   На миг лицо Эли сделалось серьёзным, а потом она уверенно заявила:                   — Нет, точно нет.                   — Ты же не знаешь, как выглядит резеда, — рассмеялся я, укусив её за мочку уха, отчего она откровенно смутилась, оглянувшись по сторонам.                   — Штэф, — посмотрела она исподлобья, — armoise растёт в полях, там нет лягушек.                   — Резонно, — засмеялся я. — Из тебя бы вышел прекрасный профессор ботаники, — шепнул я непристойное окончание мысли ей на ухо, и на её щеках вмиг вспыхнул румянец. — Вижу, у тебя гемоглобин и вправду в норме, — сказал я, и Эли тут же накрыла щёки ладонями, очевидно, проверяя истинность моих слов.                   — Прекращай, — сердито фыркнула она. — Мы на людях.                   — Держу пари, никто из них не понимает по-немецки.                   Закинув руку ей на плечи и крепче обняв, я продолжил нашёптывать глупые непристойности о том, что бы сделал с её колготками цвета загадочной травы.                   Не знаю, о чём думали прохожие, бросающие на нас косые взгляды, пока мы брели к саду Тюильри. Любопытство? Зависть? Презрение?                   Щёки Эли уже стали одного цвета с шинелью. До белизны закусив нижнюю губу, она давила в себе улыбку и рвущийся наружу смех.                   — Если ты не перестанешь, я просто прокушу себе губу, и тогда до смерти истеку кровью! И тогда тебе придётся похоронить меня в саду Тюильри! — всё же звонко захохотала она.                   — Под кустом армозы? — рассмеялся я вслед за ней. — Твои тромбоциты тоже в норме, поэтому, нет, не истечёшь.                   — Не «армозы», а «армоуз», — поправила она.                   — Мистическое какое-то растение.                   — Боже, ну как же оно по-немецки? Armoise отпугивает блох…                   — Полынь, что ли?                   — Полынь! — громко повторила она, театрально вскинув в воздух ладонь. — Ну точно же!                   — Из неё абсент делают. Говорю же — волшебная трава!                   Я был рад, что у Эли наконец появились и силы, и хорошее настроение. Беспокоило только её нежелание надевать маску, даже на пару со мной.                   — Мы можем пойти к набережной, — кивнула она влево, когда мы добрались до сада, где людей оказалось в разы больше, чем мы ожидали.                   Но у колеса обозрения к нам привязался юный художник. Я не понимал ни слова из того, что он воодушевлённо бормотал себе под нос. А Эли была увлечена беседой с ним, потому переводить не спешила.                   — Он хочет нас нарисовать, — коротко пояснила она.                   Несмотря на тёплую погоду, стоять и позировать посреди площади у меня не было ни малейшего желания, поэтому я коротко ответил: «Non, merci», но парень принялся донимать ещё настырнее.                   — Скажи, у нас нет времени.                   — Nous n'avons pas le temps.                   Эли виновато скривила лицо, а парень вновь что-то протараторил.                   — Он говорит, это быстро.                   — C'est combien? — спросил я его.                   — Vingt euros, — для пущей наглядности показал он на пальцах «два» и «ноль».                   — Dix minutes, — так же на пальцах показал я «единицу» и «ноль».                   — Ici, — указал он нам куда встать, а затем вскрикнул: — Quelles couleurs!                   — Что он хочет? — посмотрел я на Эли.                   — Восторгается цветами, — улыбнулась она, поправив рюш своего персикового платья.                   — Какими цветами?                   — Ну явно не твоим чёрным пальто, — засмеялась она, обняв.                   Намалевал он нас и правда быстро. Хотя двадцатку его рисунок, конечно, не стоил. Мы были не сильно на себя похожи, разве что одежда вышла как надо. И только парень торжественно вручил нам этот клочок бумаги, как подошёл другой маляр, предлагающий свои услуги. Еле отвязались.                   — Может, возьмём такси, и в отель? — предложил я, но Эли заверила, что не устала.                   Однако, когда мы дошли до моста, ведущего к Эйфелевой башне, сама же и предложила вернуться. Туристов здесь было так много, что маску я всё же убедил её надеть.                   И пока мы ожидали такси, вышагивая вдоль набережной, очередной француз сделал комплимент Эли. Я даже не сразу понял, с какой стороны донёсся звук — люди, точно муравьи, мельтешили повсюду.                   — Говорит, мы похожи на персонажей его книги, — улыбнулась Эли, кивнув на букиниста, разложившего книги на куске целлофана прямо на тротуаре.                   — Угу.                    Я взял её под руку и потянул прочь, не желая ввязываться в разговор.                   — Danièlle et Stephan! — прозвучало за спиной. — Ce sont les prénoms de ce couple! — сказал букинист, когда мы обернулись.                   — Вы говорите по-немецки? — сомневаясь в собственном предположении, всё же уточнил я, на что получил короткое: «Да, прекрасно». А я всматривался в черты его лица, но из-за густой щетины не мог понять, верна ли моя догадка.                   — Дэниэль и Штэфан, — повторил он. — Это имена той пары. Девушка в малиновой шинели, которую искал Штэфан, — пояснил он, окончательно развеивая мои сомнения.                   — Как видите, нашёл, — помотал я головой, не веря в реальность происходящего.                   — Штэфан? — округлились его глаза.                   — Он самый, — стащил я маску с лица.                   Букинист широко улыбнулся и протянул мне руку.                   Мы проговорили не меньше десять минут, и ровно столько же я отдал за каждую купленную сувенирную книгу — три романа малоизвестных писателей из Восточной Европы для Жюльет и Грегори с Колетт.                   — Вот, что с ним стало, — сказал букинист, протянув сборник поэзии, в котором я так и не дописал своё сообщение Эли.                   Страницы пестрили разными посланиями едва не на всех языках мира. Всё романтизирующие туристы превратили нас в эдаких Ромео и Джульетту: кто-то делал ставки, найду ли я «девушку в малиновой шинели», кто-то писал пожелания мне, кто-то — Эли.                   — Хотите её забрать? — вопросительно посмотрел на нас букинист, а я — на Эли. Но она помотала головой и сказала, чтобы букинист оставил книгу себе. Затем попросила у него ручку, написала что-то на последней странице и, так и не показав мне, быстро вернула книгу.                   — Возьмите ещё это, — улыбнувшись, отдала букинисту рисунок.                   — Если однажды захотите забрать свою историю себе, то можете связаться со мной через магазин «Шекспир и компания». Глядишь, до того ещё чего интересного напишут, — добавил он.