• 5.14 • Этьен

152

суббота, 20 декабря

                  Мы вылетели из Орли пасмурным парижским утром и в обед приземлились в солнечном Марселе. По пути в Кассис Жюльет рассказывала о том, что совсем недавно над морем ходили тёмные тучи, но стоило нам прилететь, как выглянуло солнце. Я подыгрывал ей, поражаясь удивительному погодному явлению, и говорил об оптимистичных прогнозах Дидье.                   Однако и вечер субботы, и воскресенье были серыми и дождливыми. Эли жаловалась усталость и головную боль, оттого много спала. А я то репетировал танец, то сочинял музыку. Шумное море бушевало. И каждый раз, что я смотрел в окно, звуки безостановочно врывались в сознание новыми мелодиями.                   В понедельник вместе с Жюльет мы поехали в больницу Марселя. Потребовалось полное переливание крови.                   — Не понимаю, всё идёт хорошо или плохо, — признался я Жюльет, когда мы спустились с ней выпить кофе, пока Эли сидела под капельницей.                   — Последнее полное переливание было две недели назад… Думаю, всё идёт нормально, — ответила она.                   — Я надеялся, сегодня обойдёмся только тромбоцитами. Почему они вообще так часто падают?                   На одной из первых встреч Геро это объяснял, но в те дни я находился в состоянии, в котором было сложно воспринимать любую информацию. Сейчас же рассказ Жюльет показался не более ясным. Всё, что я понял: с седьмой и двадцать первой хромосомами что-то не в порядке. Анормальность седьмой хромосомы осложняла наступление долгосрочной ремиссии, потому требовалась трансплантация. А мутация двадцать первой нарушала продукцию тромбоцитов — было что-то не так с геном RUNX1, из-за чего возникала тромбоцитопения.                   — Это всё слишком сложно. Это не для обычных людей. Не представляю, как вы сами не путаетесь во всех этих микроскопических штуках внутри нас. Нужно ещё почитать статьи в интернете. Постараюсь понять.                   — Тебе это не нужно. Сделают пересадку, и всё это станет неважным.                   Жюльет ободряюще коснулась моего плеча.                   Но, вернувшись домой, вместо того чтобы репетировать танец, я засел с ноутбуком в гостиной. Эли лежала на диване рядом, в полудрёме слушала французское кино.                   — Tes biscuits préférés, — сказала Колетт и поставила перед нами поднос со свежеиспечённым печеньем.                   — Будешь? — Эли протянула мне одно.                   — Ты же знаешь. Я не люблю корицу.                   — Как можно не любить корицу? — хмыкнула она. — У меня после трансплантации вкус сильно изменится? — обратилась она к Жюльет, сидящей напротив.                   — Он у тебя вообще может стать таким же, как у Штэфана, — ответила та. И Эли перевела на меня взгляд, открыв рот в наигранном изумлении.                   Я об этом не знал и тоже ещё ни разу даже не удосужился почитать о возможных изменениях, потому стал расспрашивать Жюльет.                   — Ей могут начать нравиться те же запахи, что и тебе, — сказала она. — Или, наоборот, не нравиться те, которые не любишь ты. Могут измениться привычки. Она может начать увлекаться тем же, чем и ты…                   — Стану более великим музыкантом, — засмеялась Эли.                   — Это необязательно так. Лишь вероятно, — продолжила Жюльет. — А вот группа крови поменяется обязательно. Станет такой же, как у донора.                   — А эта мутация… резистентность к ВИЧ… она точно передастся?                   Только когда вопрос уже прозвучал, я понял, что, возможно, об этом стоило спросить Жюльет наедине. Я боялся, что ответ окажется очередным «необязательно, но вероятно». Может, я опять что-то понял не так? Может, никакого чудесного излечения от ВИЧ не произойдёт?                   — Покажи ещё раз результаты, — попросила Жюльет и достала очки из футляра.                   Я открыл скачанный файл с анализами и протянул ей ноутбук.                   — Да, всё верно. Гомозиготная, — сказала она, скользя взглядом по экрану.                   — Гомозиготная — это?..                   — Мутация на обоих аллелях, — ответила Эли.                   — Однако понятнее не стало, — улыбнулся я.                   — Унаследовано от обоих родителей, — пояснила Жюльет. — Мутация после пересадки передастся. Ты всё верно понял.

153

вторник, 23 декабря

                  Вторник был тёплым и солнечным. Но вечером с запада пришёл косой дождь. Эли легла спать сразу после ужина. И я засел с ноутбуком за столом рядом с ней — писал музыку, преследующую меня который день подряд. В какой-то момент к звукам в ушах добавился тихий треск. Я снял наушники и перевёл взгляд на окно: сильный ветер трепал сосны, и вероятно, то стучали шишки, падая и ударяясь о крышу.                   На часах было почти десять, сна — ни в одном глазу. Я дал Эли лекарства и спустился вниз. Жюльет, Грегори и Колетт, расположившись в гостиной на диванах перед зажжённым камином, в полумраке пили вино и тихо разговаривали. А за широким окном штормующее море неистово билось о скалистый берег. Несколько секунд я так и простоял у лестницы — заворожённо наблюдая за ненастьем, — пока Жюльет не обратилась ко мне по имени.                   — Выпьешь с нами? — Грегори спросил на немецком.                   — Да, пожалуй, — пожал я плечами и сел на диван.                   Однако в беседе толком не участвовал. Половину того, о чём они говорили, я попросту не понимал. Потому пил вино, наблюдал за штормом и слушал треск огня в камине. И снова звуки стали складываться в мелодии. Я не знал, в чём крылась причина подобного порыва вдохновения. Одного не мог отрицать — в доме Грегори царил такой покой, что, казалось, все вышедшие из строя эмоции приходили в гармонию, стоило провести здесь всего ночь.                   Постепенно глаза привыкли к темноте, и теперь я уже мог разглядеть линию горизонта, разрезающую иссиня-чёрное море. И если бы не пенистые белые гребни прибрежных волн, распознать в этом смоляном пятне море я бы, наверное, не смог.                   — Штэфан, — коснулась моего плеча Жюльет, когда я потерялся в словах рождающейся песни.                   Я обернулся и заметил, что Грегори с Колетт уже куда-то делись.                   — Ты как? — обеспокоенно прозвучал вопрос.                   Я чувствовал себя отдохнувшим и захмелевшим, оттого и ответил:                   — Всё хорошо.                   — Знаю, это непросто… Всё в одиночку, — сказала Жюльет и вдруг стала просить прощения за то, что этот месяц её не было рядом, чтобы помочь.                   Она извинялась за то, что я не могу работать, потому что вынужден сидеть с Эли, и за дни, проведённые в больнице, и за кучу разной чепухи, которая не требовала извинений, и о которой я даже никогда не задумывался. Она извинилась даже за мои прошлогодние скитания по Канаде!                   — Должно быть, в вас говорит вино, — растерявшись вконец, ответил я, когда на её глазах заблестели слёзы. — Уж за мою глупость явно не вам извиняться.                   — Лэли сказала, что стала плохо спать по ночам. У неё часто головные боли…                   — Несколько раз дома у неё сильно болела голова. И вот сейчас на выходных. Не знаю… не сказал бы, что это «часто». Или вы считаете, что-то идёт не так?                   — Она говорит, всё хорошо… Но это всё так похоже… — Жюльет осеклась и дёрнула плечом.                   — Похоже на что?                   — На прошлый декабрь.                   — А что было в прошлом декабре?                   — Прости, — снова зачем-то извинилась она, — ты, наверное… Тебе, наверное…                   — Я правда хочу это знать. Мне всё равно. Я уже… Это больше не имеет значения.                   Жюльет тяжело вздохнула и отвела взгляд. Какое-то время мы просто сидели молча. Я успел осушить бокал, прежде чем она продолжила:                   — Когда Лэли прилетела в Монреаль, сутки со мной не разговаривала. Общалась какими-то кивками. Я о разном думала, но не думала, что за это время она успела завести отношения. Думала, она расстроена из-за того, что я не позволила ей принять участие в клинических испытаниях. Я хочу сказать… Она так сильно переживала из-за того, что между вами произошло, что это стало отражаться не только на её психическом здоровье. Она не выходила из комнаты. Снова вернулись головные боли. Я испугалась, думала, это… это что-то серьёзное, из-за того, что она бросила терапию, а это… всё как с Этьеном…                   Вероятно, её речь звучала сбивчиво из-за выпитого вина, потому как я вроде и понимал, но в то же время не понимал, что конкретно она имела в виду. И кто такой Этьен?                   — Этьеном? — всё же спросил я.                   — Лэли не рассказывала? — Жюльет посмотрела так, будто до этого момента говорила сама с собой и только в эту секунду заметила меня.                   Я мотнул головой.                   — Тогда и мне не следует.                   Эли всегда с неохотой делилась своим прошлым, оттого теперь, узнав, что за именем Этьен скрывалось нечто такое, из-за чего Жюльет сравнила наше расставание с Эли с историей какого-то Этьена, я не хотел оставлять это ещё одной тайной. Потому и стал убеждать Жюльет рассказать о случившемся:                   — Я не хочу спрашивать её. Особенно сейчас, раз в воспоминаниях нет ничего хорошего. Жюльет, пожалуйста.                   — …Они познакомились в то лето, — после секунд тишины начала она, — когда Лэли поступила на биофак.                   — В Университет Пьера и Марии Кюри? О нём она говорила, но никогда, почему бросила. Я думал из-за болезни.                   — Нет, не из-за неё. Этьен был то ли на втором, то ли на третьем курсе, не помню. Проводил экскурсии для абитуриентов, показывал университет. Так они и познакомились — в июле. Стали дружить. А в августе Лэли с отцом поехали в Нигерию. — Жюльет замолчала, и на её глазах проступили слёзы. — Он нехорошо поступил…                   — Бросил её? — предположил я наиболее очевидное.                   — Лучше бы просто бросил. Пока она была в больнице в Париже, он был рядом. У неё было сильное сотрясение, вывихи, переломы пальцев… Когда её выписали, она совсем не отходила от меня. Я тогда… Случившееся с Франсуа меня сломило. Но я не хотела, чтобы Лэли пропускала занятия из-за того, что вынуждена опекать мать. И я вернулась к работе… стала забываться в работе. Сбилась с мысли, — тяжело выдохнула она.                   — А Этьен? Он знал о ВИЧ?                   Жюльет неопределённо покачала головой:                   — Знал о первом тесте. Знал, что он может оказаться ошибочным. А когда повторный тест показал положительный результат, они расстались. Но мне кажется, Лэли была к этому готова. Она с самого начала говорила мне, что, должно быть, заразилась. Там и пробирки все побились на неё, и в местном госпитале ей делали уколы грязными шприцами.                   Ветер неистово засвистел под крышей. Дождь хлынул с новой силой. Не решаясь спросить, что было дальше, я просто молча смотрел на Жюльет, а она на шторм.                   — После их расставания она полностью сосредоточилась на учёбе, — продолжила она. — Я заметила, что что-то не так, может, в феврале. У неё начались частые головные боли. Мой коллега предположил, что причиной может быть сильное внутреннее переживание. И тогда Лэли призналась, что это действительно так. Она никак это не показывала, постоянно выглядела спокойной.                   Жюльет замолчала, и я подлил нам ещё вина, а затем она продолжила:                   — Этьен зачем-то рассказал их общим друзьям, что Лэли ВИЧ-положительна. Они стали устраивать протесты. Вешали на стены плакаты. Требовали её отчисления.                   — Я не понимаю. Это же нарушение врачебной тайны. Они все медики. Почему не отчислили его?                   — Не отчислили. Кто-то анонимно написал декану, что с ВИЧ нельзя работать с биоматериалами, нельзя участвовать в практиках — «вдруг порежется и заразит всех». Сокурсники отказывались садиться рядом на лекциях, в лаборатории никто не хотел быть в паре. Преподаватели вдруг стали строже проверять её работы, намекали, что «таким» лучше выбрать другую специальность. В итоге деканат «посоветовал» взять академический отпуск «по состоянию здоровья», а потом намекнули, что возвращаться не стоит — «для её же блага». Формально не отчислили, но создали такие условия, что оставаться было невозможно. Грег настаивал на судебном иске, но Лэли была против. Не хотела ещё большей огласки. В отличие от нас с Грегом, она относилась к ситуации спокойно. Внешне спокойно. А внутри… Когда мы нашли причину головным болям, она пропила курс лекарств. Боли ушли. Ей стало лучше, и она попыталась вернуться к учёбе. Но учиться ей не давали… Она уже и из дома толком выйти не могла, все вокруг вдруг узнали о ВИЧ. Я даже не поняла, когда это произошло. Люди… говорили разное. И что в Нигерии её изнасиловали, и что она принимала наркотики, и что отец её намеренно заразил.                   — Зачем?                   Я сам не понял, как у меня это вырвалось.                   — Чтобы ставить опыты. — Жюльет пожала плечами. — В марте мы улетели из Парижа в Канаду. Прожили там год… чего за тот год только ни произошло… Она же с детства мечтала стать генетиком. Грезила только об Университете Кюри. Когда мы вернулись в Париж, отказалась поступать в другой медицинский. Говорила, и там всё повторится. Подруга Лэли поддерживала её. Позже они вместе поступили на социологию, но через три года история повторилась и там. И Лэли окончательно бросила учёбу. Перебралась ко мне. Я ей даже не предлагала поступить куда-то в Монреале. На медицинском факультете медкомиссии неизбежны. Я боялась, что если и в Канаде произойдёт то же… Мне тогда хотелось, чтобы она пожила в покое. Она стала работать в лаборатории и, видимо, наслушавшись моих рассказов о клинических исследованиях, загорелась идеей.                   — Не знал, что вы занимаетесь клиническими исследованиями.                   Жюльет невесело улыбнулась:                   — Пляшем под дудку фармкомпаний.                   — И в Лиме?                   — Об этом мне вообще не положено говорить.                   И тогда я повернул разговор в первоначальное русло, спросив, считает ли Жюльет, что и сейчас головные боли Эли могут перерасти в более серьёзную проблему.                   — Мне кажется, чем ближе к трансплантации, тем сильнее она переживает… Геро с самого начала рекомендовал прописать антидепрессанты. Но мы поговорили с Лэли и она отказалась. Сказала, пока справится так. И без того лекарства горстями глотает… Просто… тебя она послушает. Поговори с ней, если… когда…                   — Попробую, — кивнул я. — А прошлой зимой?.. Вы сказали, в декабре у неё были такие же головные боли, как… как в то время в университете, — удалось сформулировать предложение, не произнося «Этьен».                   — Да, такие же. Она рассказала о вас… Была уверена, что заразила тебя. Она же бросила терапию осенью. Потому и думала, что вирусная нагрузка выросла. Мы сделали анализ. Всё оказалось в норме. Заражение было исключено. Я просила её, чтобы она тебе хотя бы позвонила. Но Лэли…                   — Я этого её решения — в знак протеста прервать терапию — до сих пор не понимаю. Она так рвалась принять участие в этих клинических испытаниях и…                   — Какого протеста?                   — Вы запретили принять участие — Эли бросила терапию.                   — Это она так сказала?! — от явного удивления голос Жюльет даже повысился. — Лэли прервала терапию в середине октября из-за ваших отношений. Сказала, что часто забывала о приёме лекарств из-за… из-за переживаний. Не знаю, что у вас там было. Может, оно и к лучшему. Если слишком часто нарушать схему, вирус разовьёт резистентность к препаратам.                   Сам не знаю, «что у нас там было», потому как я, кажется, только сейчас в полной мере осознал, насколько по-разному мы с Эли относились к происходящему. Жюльет всё так же — на англо-немецком — рассказывала о событиях зимы. А я всё больше убеждался, что совсем не знал ту Эли. Прошлой осенью мой разум был затуманен собственными желаниями и эмоциями, оттого самовольно дорисовывал недостающие детали её образа. Сейчас я понимал, что если бы тот самый Океан воссоздал ту Эли из моих мыслей, она была бы слишком далека от настоящей. Я не представлял, как всё сложилось бы, если бы в наших отношениях с самого начала не было тайн, но не чувствовал ни сожалений, ни обиды, только опять то, что всё было так, как должно было быть.                   — Мы опасались, что из-за перерыва схему придётся менять, — продолжила Жюльет. — Но Дидье сказал, старая схема по-прежнему работает.                   — А потом? — не хотел я, чтобы её рассказ закончился на событиях декабря.                   — Рождество мы провели у Грега. Потом я вернулась в Монреаль. Лэли говорила, что хочет работать со мной, но Колетт убедила её пожить у них до весны. Мы планировали, что в Канаду она переедет в апреле… переедет насовсем. Это случилось четырнадцатого февраля. Тем вечером она посмотрела какое-то твоё выступление, — пожала она плечами. — Грег позвонил мне уже утром, сказал, Лэли наглоталась снотворного. Она же утверждала, что приняла больше нужного, потому что не могла заснуть. — Жюльет снова пожала плечами. — И тогда Дидье предложил ей отдохнуть в санатории, где проходили исследования новых методик когнитивной терапии. У них там, в том санатории, постоянно какие-то исследования проходят совместно с клиникой Дидье. Лэли так хотелось быть вовлечённой хоть в какие-нибудь исследования, связанные с ВИЧ… Мне казалось, этого будет достаточно. Я и предположить не могла, что она потом захочет большего и поедет в Гамбург… Сейчас её переживания нормальны, но психике требуется помощь. Я тоже иной раз уснуть не могу, всё думаю о трансплантации.                   — Последние результаты моих анализов и типирования должны прийти завтра. Сам весь как на иголках.                   Я не помню, как мы переключились с разговора о трансплантации на какую-то псевдо-философскую беседу о природе человеческой психики, о причинах, по которым люди лишаются рассудка и сходят с ума. К тому моменту я уже ощутимо захмелел, потому даже не услышал, как к нам подошла Эли и села рядом.                   — Всё хорошо? — коснулся я её лба — нормальный.                   — Ветер разбудил, — ответила она и, положив под голову маленькую подушку, устроилась на моих коленях. — О чём говорите? — теперь кивнула она матери. И Жюльет продолжила рассказ о природе безумства.                   — Им действительно можно помочь или безумство… необратимо? — спросил я.                   — Иногда кажется, что наметился прогресс, иногда человеку становится лучше, а потом… — развела она руками. — То, что предлагают фармкомпании, это… Это своего рода сдерживающая терапия. Сейчас мы будем вести исследования совместно с генетиками, есть интересные идеи…                   — В Лиме? — спросила Эли, но Жюльет промолчала. — Прости, мы же «не говорим о Лиме», — улыбнулась она, а меня поразил тот факт, что о своих исследованиях Жюльет не рассказала даже дочери.                   — Лэли… Я не хочу, чтобы ты переживала.                   — Мам, ну из-за чего я должна переживать? Что за тайна?                   — В этот раз мы будем работать с нехорошими людьми, — после недолгой паузы ответила Жюльет. — С людьми, убивавшими других людей.                   — Мам… — тон Эли сделался донельзя серьёзным. — У вас хотя бы охрана будет?                   — Всё будет в порядке. А мы сможем далеко продвинуться в изучении шизофрении, если проведём исследование. Ни в Канаде, ни в Европе протестировать препарат нам не позволят.                   — Почему? Это что-то садистское? — спросил я, и Жюльет тихо усмехнулась.                   — Это коммерчески невыгодно. Если лекарство окажется эффективным, оно станет более дешёвым аналогом того, что предлагает рынок сейчас. Его можно будет использовать и в лечении ряда других расстройств. Но… пока исследования отложены на неопределённый срок. Сейчас главное — трансплантация.