• 6.6 • Встреча с фрау Леман. Видео музыкантов

55      

                  На часах была полночь. Эли спала. Я не мог, как ни пытался. Нескончаемые мысли о сюрреалистичности произошедшего не давали покоя.                   Я выбрался из-под одеяла и снова включил ноутбук. Снова решил начать с начала — с Де Моргана. Нашёл его законы. Прочитал. Понял, что ни черта не понял. Нашёл его книгу «От материи к духу: результат десятилетнего опыта в духовных проявлениях». Полистал. Когда наткнулся на духов, стучащих по столу, закрыл вкладку, опасаясь быть вовлечённым ещё и в спиритизм. Подумал о мультивселенной… Но если где-то в каких-то параллельных вселенных и существуют копии нас, которые пытаются общаться с нами через… измерения, то какое им дело до нас, если те копии нас, возможно, вполне счастливы в своих мирах? Зачем им направлять нас, помогать, давать знаки?.. Тогда что за всем этим стоит? Бог?                   Я думал и о том, почему в капнувшей крови всё же был ВИЧ. Если высшие силы пытались намекнуть, что я должен остаться с Эли, почему не взяли кровь из любого другого дня? Да хотя бы того, когда она упала с лестницы. Там было достаточно крови, могли хоть всю кровать в номере окропить.                   Память услужливо подсунула воспоминание вечера, когда после дня рождения сестёр Майера мы поехали ко мне. Эли назвала «странным совпадением» тот факт, что мой дом стоит на перекрёстке — так же, как и её в Париже. Сказала, перекрёстки, точно кресты, преследуют её повсюду. А я ответил, что вижу в них плюсы. А плюсы — это что-то хорошее, положительное… Капнувшая кровь была со знаком «+», значит, олицетворяла нечто положительное. Почему я так в этом убеждён? Потому что так гласит старая истина: «Зорко одно лишь сердце». Права лишь интуиция, не рациональный ум.                   Как бы ни сомневался разум, моё сердце упрямо твердило, что я сделал правильный выбор. Эли идёт на поправку, я занимаюсь любимым делом и чувствую такой прилив вдохновения, который не испытывал… никогда? И всё, что остаётся — принять тот факт, что мы никогда не сможем объяснить произошедшее хоть сколько-то научным методом. Нужно просто жить дальше, жить в гармонии со своей совестью.

56

пятница, 20 февраля

                  Пятничное утро было серым и дождливым. Эли вновь жаловалась на тошноту после противогрибковой суспензии и сонливость, однако тренировку со спортивным врачом отказалась отменять. Я тоже чувствовал потребность в спорте — он помог бы отвлечься от бесконечного потока музыкальных идей. Но я боялся, что если намеренно начну их блокировать, они смолкнут. Поэтому до поездки в консерваторию убил полдня за инструментами и ноутбуком.                   Я надеялся, что встреча с фрау Леман и два часа продуктивной работы высосут из меня всю энергию, но количество поступаемых идей только увеличилось. Я ощущал физическую потребность в работе над голосом. Дома это не получилось бы сделать, а вот проораться в репетиционной комнате — вполне.                   Я заехал на студию к Ксавьеру, заодно обсудил с ним написанное, и мы договорились завтра вместе поработать у меня. Вечером — выпить пива, посмотреть футбол. И уже когда я практически подъехал к дому, сначала позвонила фрау Леман, сказала, в воскресенье утром будет работать с хором в Оперном театре, а после может прямо там позаниматься со мной. Я согласился не раздумывая. Следом за ней позвонил брат, сказал, завтра будет в Берлине, хочет заскочить, повидаться.                   — Ты тут по работе? — спросил я его.                   — Да, — как-то вяло промычал он. — С матерью проблем нет?                   На удивление нет. Ни разу не видел её выпивающей или курящей в доме. Несмотря на мои опасения ранее — сможет ли она найти общий язык с Жюльет, они неплохо поладили. Единственное разногласие, произошедшее между ними, было из-за пустяка. Мама порывалась приготовить для Эли свою фирменную куриную лапшу, а Жюльет убеждала её, что Эли не станет её есть. Никакие аргументы и доводы, в том числе мои, не помогли. В больнице Эли ела лапшу постоянно, и тогда её чувство вкуса было особенно нарушено, поэтому сейчас один только запах курицы провоцировал сильную тошноту. Мама хотела помочь, верила, что её стряпня «другая», но… когда позже Эли спустилась на обед и мама поставила перед ней тарелку, Эли, естественно, отказалась даже пробовать.

57

суббота, 21 февраля

                  В субботу впервые за февраль температура поднялась до десяти градусов. Снег стремительно таял. Мы с Эли неспешно возвращались из больницы через лесопарк. Оба в масках. Эли — потому что до полной выписки нужно следовать мерам предосторожности, я — за компанию. Чтобы наш разговор не сводился к больничным темам и завтрашнему важному анализу — на химеризм, я рассказывал ей о песнях, которые доработал за эти дни; напевал мелодии, слова, интересовался её мнением — нравится или нет. Когда же Эли, наверное, пятый раз подряд забыла, что хотела сказать, мы неизбежно заговорили о её памяти, нарушенной химией.                   — Да ничего тут не сделаешь, — нервозно отмахнулась она, а я вдруг вспомнил наши занятия музыкой в декабре.                   Признаться, я сам не знал, насколько это удачная затея. Полагался на слепую веру, что игра на любом музыкальном инструменте положительно сказывается на работе мозга. Я не ставил глобальных целей. Понимал, что учить гаммы и по-настоящему учиться играть на пианино Эли не захочет. Однако ей доставлял удовольствие процесс запоминания готовых мелодий. Час мы провели за пианино, заучивая отрывки из популярных песен.                   В полдень приехал Ксавьер, и до вечера мы занимались с ним альбомом. О Тоби я бы и не вспомнил, если бы мама не спросила, в котором часу он приезжает. Я позвонил ему, но в ответ услышал невнятное бормотание.                   — Не получается? — уточнил я у него.                   — Я… эм… тут такое дело… Я сегодня буду занят… — Он замялся, а в трубке послышался женский смех. — Штэф, я… Скажи матери… я занят, заскочу к вам завтра-а-а, — явно куда-то с грохотом упав, нараспев произнёс он последнюю гласную, и женский голос снова засмеялся.

58

воскресенье, 22 февраля

                  Сегодня день +30 — очередной рубеж, когда необходимо проверить, насколько хорошо приживаются мои клетки. Первый анализ на химеризм был перед выпиской и показал, что мы идентичны на 99,98%. Достичь нужно было стопроцентной генетической идентичности. Даже мизерный процент присутствия клеток Эли означал, что в любой момент её родной иммунитет мог начать атаковать жизненно важные органы и вызвать острую реакцию «трансплантат против хозяина».                   Эли отвлекалась от параноидальных мыслей игрой на пианино. Обложившись листами с подсказками, наигрывала незатейливые мелодии, тренируя память. Я собирался на встречу с фрау Леман, когда позвонил Ксавьер и попросил заехать к нему.                   — Пробки? — едва открыв дверь, вместо приветствия спросил он, разодетый как ботаник: чёрные брюки, фиолетовая футболка-поло с чёрным воротником, очки в чёрной оправе и надгрызенное красное яблоко в руке.                   — Привет! И пока!                   Выскочивший из кухни Тони вскользь пожал мне руку и скрылся за входной дверью.                   — Ты о нём хотел поговорить? — скинув куртку, спросил я, на что Ксавьер мотнул головой.                   — На обед заходил.                   — У него нормально всё?                   — Хочет прыгнуть выше головы.                   — Разве это плохо?                   — Это годы обучения, а не двухнедельные курсы. Я говорил ему: нет ничего плохого в том, чтобы писать гаражные группы. Ведь кто-то это должен делать. Как знать, каких ещё талантов откопает.                   — «Ещё»? — пожал я плечами, не понимая, кого он имел в виду.                   — Те пацаны, что играли полиритмию. В декабре. Мы вместе с тобой сидели слушали. Будут писаться в Гамбурге. И ты не отставай, — улыбнулся он. — Пойдём, — кивнул в сторону барной стойки, на которой лежала чёрная папка и ноутбук. — Выпьешь?                   — Я за рулём и мне в театр к трём.                   — В театр?! — Очки Ксавьера подпрыгнули от удивления вместе с бровями.                   — Встреча с фрау Леман. А ты вообще чего хотел-то? Часа не хватит? — посмотрел я на него, всё ещё неподвижно стоящего напротив.                   — Поговорить о музыкантах хотел. Для твоего проекта.                   Он сел за стойкой и открыл ноутбук.                   — Ты кого-то нашёл?                   Ксавьер ответил кивком, а затем добавил: «Всех».                   Пока мы не переместились из кухни в гостиную и он не вывел с ноутбука на экран телевизора видео, присланные музыкантами, я был уверен — Ксавьер блефует. Максимум, кого он мог найти — ровесников Тони, — не слишком умелых парней, ещё недавно игравших в гаражах. Кто, кроме них, мог пойти работать сессионщиком за «спасибо», да и ещё в только-только формирующийся проект? Но после первого видео итальянского барабанщика я на мгновение даже дар речи потерял. Этот чёрт вытворял такое…                   — Где?.. Где ты его нашёл? — перевёл я взгляд на Ксавьера.                   — Нравится? — самодовольно улыбнулся он. — Кинул клич по лейблам. Он отозвался.                   — Сави… — развёл я руками, потому что слов по-прежнему не было. — Чего я не знаю?                   — Давай я остальных покажу, а потом потолкуем, — произнёс он последнее слово голосом своего деда и похлопал меня по спине.                   «Всеми остальными» оказались два гитариста из Финляндии, клавишник из России и басист из Британии. Все с высшим музыкальным образованием. Все с отличием закончили лучшие консерватории своих стран. Как Ксавьер уговорил их и почему они решили откликнуться, я не имел не малейшего представления. Дело было явно не в чистом энтузиазме.                   — Они готовы прилететь в Берлин хоть завтра. Но, — Ксавьер направил на меня указательный палец, — ты либо начинаешь работать над альбомом, либо… Штэф, я понимаю всё… Но… либо делаем, либо нет. Метания на год — это… У нас нет столько ресурсов.                   — Каких ресурсов? — пожал я плечами, а Ксавьер протяжно выдохнул.                   Он стал говорить об «Ashes», об отзывах критиков. Говорил, что в очередной раз все отмечали «примитивную и не слишком оригинальную музыку». Но за последние восемь лет ни один критик не высказался негативно в адрес моего вокала. Они все писали только о музыке.                   — Штэф, мы с тобой об этом говорили много раз, и я обещал не лезть. Тебе нравится твоя музыка, твоим фанатам нравится — это главное. Но если смотреть на вещи трезво, ты сам понимаешь, что самым новаторским альбомом был второй. Всё. Всё, что было до и после, это при-ми-тив-но, — произнёс он слово по слогам. — Да, местами очень интересно, но в общем и целом — при-ми-тив-но.                   — К чему эта прелюдия?                   — А почему здесь был Рэй? Почему тебя позвали в мюзикл? — вопросительно кивнул он. — Те наработки, что ты показывал… в музыкальном плане — это лучшее, что у вас было. Я не хотел этого говорить, пока они не станут полноценными песнями. Но… ты же слышишь сам. Как ты вообще умудрился это сочинить за месяц?                   — С декабря, — поправил я его.                   — Штэф, я в тебя верю больше, чем в Бога…                   — Ты в Бога не веришь, — усмехнулся я.                   — Штэф, ты должен записать этот альбом. Я верю в его успех. И, — на секунду он замялся, — те парни, которых ты слышал, они не будут работать бесплатно. Я предложил им контракты.                   — А финансирование чьё?                   — Назовём это «кредитом от Sony». Если не выгорит, придётся часть вернуть самим. Но… выгорит. Если к работе подойти серьёзно, выгорит. Штэф?                   — Ты знаешь, что я не могу быть уверенным в завтрашнем дне.                   — Знаю. Но можно сидеть, ничего не делать и оставаться неуверенным, или рискнуть. Это не мюзикл, это не Англия. Мы всё устроим здесь. Зачем ты всё это сочиняешь? Когда-нибудь потом? Когда-нибудь как-нибудь? Идеального момента не бывает. Ты планировал этот альбом в ноябре? — Его брови вопросительно изогнулись, и я мотнул головой. — Значит, нужно следовать за процессом, а не бить по тормозам. Я не Рэй и не хочу давать тебе время на подумать. Здесь не о чем думать. Я хочу, чтобы ты сам это понял и попросил меня позвонить парням, сказать, чтобы они прилетали. Они — те, кто тебе нужен. Я смотрел их лайвы, читал биографии. Они смогут привнести в альбом свежих идей так, что ты не потеряешь себя.                   Я молча слушал Ксавьера и понимал, что он прав. И тем не менее чувствовал себя парализованным сомнениями. Больше всего я боялся не оправдать именно его ожидания. Если бы проект прогорел, я смог бы занять деньги у брата. Постепенно бы вернул долг. Но ведь дело было не в деньгах. На кону стояла пресловутая вера.                   Я боялся и того, что альбом с треском провалится, не понравится слушателям, а критики разгромят все мои экспериментально-новаторские приёмы, которые так расхвалил Ксавьер. Ведь «успех у критиков» и «успех у фанатов» иной раз — два совершенно разных вида успеха. Критики выставляют конкретный ряд требований, которым должен соответствовать музыкальный альбом. Слушатели же руководствуются принципом «зашло-не зашло». Те наброски, что слышал Ксавьер, можно охарактеризовать словами «артхаус» или «авангард». Это был чистый симбиоз стилей, собравшихся вокруг одного стержня — метала. Такие экспериментальные извороты интересны музыкантам, но слушатели… это другое поле. Многие экспериментальные группы, которых Ксавьер считал мастерами своих жанров, не пользовались популярностью ни у критиков, ни у слушателей. Эти люди не гнались за популярностью и работали исключительно для себя. Именно этого хотел и я: не спеша и в своё удовольствие записать альбом. Для того и хотел найти тех, кто был бы готов работать на голом энтузиазме.                   — Энтузиазм оставь подросткам, — дослушав меня, сказал Ксавьер. — Это у них есть время, и оно бесплатно. Музыканты, которые нужны тебе, не станут растрачиваться впустую. Деньги — это хорошая мотивация, разве я не прав?                   — Прав.                   — Тогда в чём проблема?                   — В сомнениях.                   — Сомнения порождают провал.                   — Сколько ты им предложил?                   Ксавьер только улыбнулся, ничего не ответив. А я почувствовал себя точно так же, как в тот момент, когда Рэй озвучил цель своего визита. Я не планировал писать альбом так быстро, не ожидал, что и сочиню так быстро. Ксавьер был прав, да я и сам забыл эту прописную истину: настоящее творчество рождается из хаоса. И раз оно родилось, глупо откладывать всё на потом или медлить с работой.                   — Куй железо, пока горячо?                   — Метал, — поправил Ксавьер. — Значит, я звоню им?                   Я не смог произнести «да», ответил коротким кивком. Мне казалось, что всякий раз, когда я во всеуслышание озвучиваю планы, жизнь ставит мне подножку.                   Трансплантация прошла хорошо, никаких осложнений нет, все побочные эффекты являются нормой и исчезают по мере приживления клеток. Пожалуй, единственное, в чём я не сомневался — всё будет так и дальше. ВИЧ больше нет, значит, лейкемия была не просто так.                   Фатализм — это то, чем религиозные фанатики оправдывают свои ошибки. И если бы не персонифицированный Бог, отобравший слово себе, фатализм мог бы стать одной из фундаментальных наук, доказывающих познаваемость мира. В ту самую ночь, ставшую для меня катарсисом, стоя на коленях перед неизвестной церковью, я потерял и религию, и Бога, но обрёл слепую веру в фундаментальный фатализм. По крайней мере сейчас, глядя на своё прошлое, я отчётливо видел связи между каждым действием. Казалось, словно моя жизнь была какой-то громадной энергосхемой, где всё движение энергии было направлено строго вперёд. Да, порой энергия колебалась, подобно радиоволне, но волна продолжала двигаться вперёд. Нет… «вперёд» неправильное слово. Мне не хватало терминологии. Я полагался на ту же слепую веру, что это движение вело меня к некоему прогрессу, а не регрессу.                   Пока мы ехали в театр и я делился с Ксавьером своими размышлениями на тему фундаментального фатализма, позвонила Эли, сказала — они все ушли гулять. Сейчас зашли в кондитерский магазин, спрашивала, мармелад с каким вкусом мне купить. То ли это был очередной сигнал от Вселенной, то ли я сошёл с ума уже давно. Раз движение по-прежнему было направлено «вперёд», значило ли это, что и я сделал правильный выбор, дав Ксавьеру утвердительный ответ? Только вера в это и оставалась.                   — Но что, если они прилетят, а у меня… — так и не смог я озвучить предположение.                   — Ну, знаешь, — начал Ксавьер со свойственной ему назидательностью, — все эти твои «если»… Пока есть возможность, нужно пробовать. А не получится, спишешь всё на свой «фундаментальный фатализм». Вон там притормози, — указал он на цветочный киоск.

59

                  — О-о! — Фрау Леман широко развела руками, как только мы прошли в зал. — И мой любимый студент! — засияла она, когда Ксавьер протянул ей букет белых роз. — Уве, вазочку, вазочку! — щёлкнув пальцами, почти пропела она, обратившись к парню, убирающему на сцене.                   Пока фрау Леман и Ксавьер поливали друг друга комплиментами и воспоминаниями о студенческих годах, я включал ноутбук, слушая их вполуха. Фрау Леман хотела посмотреть мои живые выступления, оценить, как я работаю на сцене — в том числе и театральной, хотела посмотреть, как я чувствую акустику.                   — Удалось его научить чему-нибудь? — Ксавьер кивнул на меня.                   — Да чему тут учить? Растрачивает талант. Тут нужен джаз, блюз, театр, Бродвей! С таким-то голосом — пять октав! — да в такую заурядщину… — махнула она рукой, не договорив. — Ну, давайте посмотрим, что там.                   Мы сели в оркестровой яме за раскладным столом. Я включал очень старые выступления, и новые. Рассказывал, как учился петь. Хотел показать, как мой голос менялся с годами, и что здесь нет никакого «таланта от Бога».                   Что в церковном хоре, в который меня отдала бабушка, что в школьном, я никогда не ощущал себя отшельником, там мы все были наравне. Но, став старше и попав в окружение людей с настоящим музыкальным образованием, я постоянно чувствовал себя аутсайдером: недостаточно хорошим, недостойным вообще находиться рядом с профессионалами. Во многом благодаря этому чувству, заставляющему работать над собой до полного физического изнеможения, я и стал тем, кем являлся сейчас. Двенадцать лет — с четырнадцати до двадцати шести — я отдавался музыке без остатка. У меня не было университетских учителей, но учителя моих учителей преподавали в консерваториях и музыкальных академиях. В ущерб учёбе мы с парнями допоздна торчали на репбазах: или сами репетировали часами напролёт, или зависали на репетициях у друзей и знакомых. У одних учились, как делать надо, у других — как не надо. В церковном хоре и школе я освоил пианино, на базах — гитару и барабаны.                   Я показал фрау Леман и свои выступления с другими музыкантами, приглашавшими спеть дуэтом. Я старался показать ей разные жанры и разные вокальные техники, которыми владел. Но так как больше всего было концертных видео группы, где чистого вокала было меньше всего, ожидал услышать именно критику. Возможно, излишне категоричную и субъективную. Ведь большинство мэтров академического вокала экстремальный и за вокал-то не считали. Однако Фрау Леман лишь сказала, что поняла, почему я «выбрал рок», сказала, что видит, насколько я горю тем, что делаю.                   — Это c фестиваля в Швейцарии, — включил я следующее видео, снятое на обычную мыльницу. Но, несмотря на плохое качество видео, звук был хорошим.                   Фрау Леман комментировала всё беспристрастно и безэмоционально, как если бы препарировала запись: здесь не дотянул верха, там дыхания не хватило — самые обычные ошибки, присущие любому певцу. Честно говоря, я ожидал более сурового приговора.                   — А это «Щелкунчик».                   Я включил ей последнее видео.                   На втором куплете-речитативе фрау Леман издала непонятный звук, а на втором, отличном от первого, припеве, её брови изумлённо поднялись.                   — Это живой звук?                   Она нажала на паузу.                   Я кивнул. Она достала наушники из своей сумки и, подсоединив к ноутбуку и надев, снова включила видео. Послушала несколько секунд. Отмотала назад. Нажала на паузу. Снова хмыкнула. Сняла наушники.                   — Это выступление стало его билетом в «Беовульф». Наверняка слышали о мюзикле. Англия ставит, — сказал Ксавьер, хотя клятвенно обещал, что никто и никогда об этом не узнает. Но я не разозлился, почувствовал всю ту же досаду.                   — Так всё-таки театр! — восторженно и даже как-то помпезно прозвучал голос фрау Леман.                   — Нет, мне пришлось отказаться.                   Меньше всего я хотел говорить об Эли и о том, что мы прикованы к больнице, но Ксавьер просто не оставил выбора.                   — Знаешь, тут дело не только в голосе… — сказала фрау Леман, когда я скорее риторически удивился, что роль предложили мне.                   Я попытался прервать её, потому как не желал слышать о причинах. Эти разговоры о мюзикле только сильнее раздирали мне душу. Я показывал ей видео с выступлений, чтобы получить совет: над чем мне стоит поработать? Какая моя главная проблема на сцене? Но фрау Леман ничего не советовала, говорила лишь: «Всё хорошо». А моя голова уже шла кругом. Я ждал критику и наставления, а получал стандартный набор указаний, о которых знал и сам. Бывало, я фальшивил, где-то не дотягивал, форсировал, иной раз брал дыхание неверно, но на сцене это норма. И фрау Леман это без конца подчёркивала.                   — У тебя есть осознанность и понимание того, что ты делаешь. Если ты делаешь ошибку, ты сам её слышишь. А если ты сам слышишь свои ошибки, то сам можешь их в следующий раз не допустить, так?                   Я кивнул.                   — Но у тебя есть то, — музыкально выделила она последнее слово, — что не всегда есть у певцов. Что это?                   Она вопросительно посмотрела сначала на меня, затем на Ксавьера. И мы оба пожали плечами.                   — Артистичность. Харизма.                   — Да бросьте! — усмехнулся я, а фрау Леман заговорила о своей ученице, у которой был абсолютный слух, которая с лёгкостью пропевала сложнейшие партии.                   — Но, когда ты её слушаешь… здесь, — указала она на область сердца, — ничего нет. Ты ничего не чувствуешь. Пустота. Мало пропеть как надо, нужно уметь вложить эмоции, передать их слушателю.                   — Может, это из-за того, что она поёт не свои песни? — предположил я.                   — Ты мне вот только что «Щелкунчика» включал и каверы. Это твоё? — спросила она, и я мотнул головой.

60

                  Перестать думать — правильно ли я поступил, ввязавшись в работу над альбомом именно сейчас, не получалось. Возможно, стоило дождаться полной выписки Эли, вернуться домой и засесть в студии, проведя лето в размеренном рабочем темпе. Я понимал, что всему виной «Беовульф» и моё задетое эго, оттого и поддался на уговоры Ксавьера. Меня самого от себя уже подташнивало. Поэтому я старался не показывать Ксавьеру свои колебания.                   После театра мы поехали ко мне. Вместе поужинали. Я рассказал Эли о музыкантах. Жюльет сказала, что тоже хотела бы посмотреть на них. Мама опять спросила про Тоби. Предложила дождаться его.                   — Он всё же приедет?                   — Конечно, к семи, — ответила она.                   — Тогда пока поработаем? — хлопнул меня Ксавьер по спине.                   Эли легла подремать в спальне, а мы расположились в соседней комнате. Вооружившись блокнотами, выстраивали очерёдность работы над песнями, очередность записи с учётом возможностей студии Sony. Для песни с оперной частью выбрали берлинскую студию Funkhaus — там имелся орган, зал для записи с оркестром и опытная команда звукорежиссёров. А первым синглом взяли «Песню из шёпота», которая с недавнего времени стала «В погоне за лунным светом» — «Chasing the Moonlight». Мне понравилось, что Эли назвала её строчкой из текста. Название прекрасно отражало заключённую в нём идею. Но Ксавьер раскритиковал его — слишком длинное.                   — Её никто так не будет называть, — продолжил он настаивать на своём. — В итоге всё сократится до короткого «Moonlight». А хочешь не хочешь, но «лунный свет» уже навсегда принадлежит Бетховену.                   — Да брось! Будто…                   Я лишь махнул рукой, признавая своё поражение. Ксавьер был прав, ведь дело не в слове, а в той параллели, которую отметила Эли. Моя песня и «Лунная соната» Бетховена были совершенно непохожи в музыкальном плане, но в то же время их связывала некая эмоционально-ассоциативная составляющая.                   — Дай мне одно слово. Одно звучное слово, которым не подавятся диджеи на радио. Одно слово, — повторил Ксавьер и выжидающе посмотрел на меня.                   — Прямо сейчас?                   Он кивнул и в готовности поднёс ручку к раскрытому блокноту.                   — Ты альбом сочинил, а тут нужно лишь слово, — прозвучало издевательски.                   Я посмотрел на окно, за которым сгущались сумерки. Ничего на ум не шло. Более того, я считал выбранное название идеально подходящим, оттого не представлял, на что его вообще можно заменить.                   — Я не выдам ничего оригинального.                   — А я и не прошу оригинальное, — парировал Ксавьер. — Просто дай что-нибудь, что не станет пародией на Бетховена. Убери эту параллель из названия, и ты останешься собой. Время подумать ещё есть. Тогда закончили? Обсудим музыкантов? Где там Тоби?                   Я позвонил брату и вновь услышал: «Сегодня не получится, давай завтра», и женский голос на заднем фоне.                   — Ты спускайся, — сказал я Ксавьеру. — Разбужу Эли.                   Только я коснулся её плеча, как она резко открыла глаза и посмотрела то ли перепуганным, то ли потерянным взглядом.                   — Сколько времени? Я всё проспала? — спросила она.                   — Не всё. — Я сел рядом и поправил её шапочку, съехавшую набекрень. — Как ты себя чувствуешь?                   — Ксавьер, наверное, решил, что я…                   — Эли, Эли, пожалуйста… — перебил я её. — Что ты там опять насочиняла? Ничего он не решил.                   — Я только и делаю, что перемещаюсь с одного дивана на другой. И сплю.                   — А как, по-твоему, ты должна себя чувствовать? — поцеловал я её в лоб. — Ты же сейчас как новорождённый малыш, а им нужно много сна, чтобы набраться сил, окрепнуть. Клетки растут, им тоже нужно много энергии. Это всё временно, и самое сложное уже позади… — поглаживая её по руке, всё повторял я нашу мантру.

61

                  — И как же вы будете общаться? — спросила мама, пока я рассказывал о музыкантах, параллельно подсоединяя кабель от телевизора к ноутбуку.                   — На английском, — опередил меня с ответом Ксавьер.                   — И они все приедут сюда? — теперь вопросительно посмотрела она на Ксавьера.                   — А почему нет? — пожал он плечами. — Лейбл всё оплатит: перелёт, квартиру. И за работу они получат хорошие деньги.                   — Им ещё и платить будут?! — так удивлённо произнесла она, что я даже усмехнулся.                   Впервые за годы моей музыкальной карьеры мама проявила хоть какой-то интерес к тому, чем я занимаюсь.                   — С кого начнём? Выбирай страну, — кивнул я Эли.                   — Не знаю. Англия? — улыбнулась она, и я включил видео, присланное басистом.                   — Какая необычная стрижка, — хмыкнула Жюльет, как только на экране появился «Дэниел Бридж из Южного Лондона».                   — Глаза, как у японца… А колец на губы-то понавесил, — сказала мама, и я понял, что оценивать музыкантов они будут исключительно по внешним данным, а не способностям.                   — Это вы ещё остальных не видели, — усмехнулся Ксавьер. — Штэф, покажи потом волосатых.                   Я кивнул и, когда мы досмотрели видео от басиста, кликнул на ролик от клавишника — «Андрей Калашников. Россия». После него шли гитаристы из Финляндии — Теон и Микко. У всех троих были длинные светлые волосы, много пирсинга и татуировок, потому мама и спросила, братья ли они и поклоняются ли Сатане.                   — Все поклонения исключительно Одину, фрау Рихтер, — с напускной серьёзностью произнёс Ксавьер, а затем попросил включить видео «от Иисуса».                   Барабанщик из Италии действительно был похож на самого Христа. По крайней мере на тот канонический образ, что присутствует едва не на каждой иконе.                   — Богохульник! — кинула мама Ксавьеру. — А ты, — она направила на меня указательный палец, — лучше бы сидел дома и заботился о жене, а не развлекался со своими сатанистами!                   — Вы нас не оставите? — обратился я к Эли.                   Она кивнула, и они втроём ушли наверх.                   Мне было стыдно, что по моей вине им пришлось стать свидетелями этой сцены. Я был благодарен матери за помощь, но, не будь её здесь, сам бы преспокойно ездил за продуктами. Или нанял кого-то в подмогу. Я не понимал, что на неё нашло и почему именно сейчас. Пытался сдержать эмоции, свести скандал на нет, но мать не унималась и провоцировала новыми обвинениями.                   — Что притих? Понимаешь, что я права? — кинула она. — Давно бы нашёл себе нормальное занятие. Брал бы пример с брата. Тебе сколько лет?! А ты никак не повзрослеешь! Ни за себя не можешь нести ответственность, ни за жену! Всю неделю где-то шляешься, вместо того, чтобы помогать дома! — уже кричала она.                   — Брать пример с брата? Который из примеров?! Пропадать в бесконечных командировках и трахать молоденьких ассистенток?!                   — Не неси чушь! — отрезала она, продолжая свято верить в безгрешность Тоби. — Тоби много работает. Он хороший муж и отец! Вот уж не знаю, в кого он у нас такой уродился! А ты нерадивый… Тьфу! Ездишь со своим этим блядуном непонятно куда! Небось всю неделю жене изменяешь! Клеветник! Богохульник! Наркоман и сатанист! И квартиру выбрал всю чёрную для чего?! Сатанистов своих водить?!                   — Я хочу, чтобы ты завтра же уехала. Оставь меня. Ты вытягиваешь из меня все силы, провоцируешь на скандалы и вынуждаешь становиться тем, кем я не являюсь.                   — Или просто показываю, кто ты есть. Вот и бесишься из-за правды, — сказала она с абсолютной невозмутимостью.                   — Я утром позвоню Тоби…                   — Зачем? Я в состоянии добраться до Мюнхена. Не нужно ждать утра. Посмотри, когда там ближайший вылет и вызови мне такси. Пока соберу вещи.                   Она направилась в свою спальню, а я в кухню — выпить воды.                   — Вы тут притихли, пришёл проверить, не поубивали ли друг друга, — услышал я за спиной голос Ксавьера.                   — Каким был неудачником, таким и остался! — прокричала мать из комнаты, а потом снова выскочила в гостиную, продолжая кричать, упрекать и обвинять в сатанизме.                   — Фрау Рихтер… — едва произнёс Ксавьер, как она и его осадила, назвав сатанистом.                   И почему-то только в этот момент до меня дошло — скорее всего, она пьяна. Я стал рыться в кухонных шкафах в поисках алкоголя, но нашёл лишь закрытую бутылку вина, что осталась с прошлого воскресенья.                   — Нечего сказать? С одними сатанистами наигрался, нашёл новых?! Лучше бы шёл к брату. А то как был неудачником, так и остался! Бездарь! Ничего сам не добился…                   Она всё продолжала кричать, крутясь рядом, а я — искать бутылки, надеясь, что Эли и Жюльет не слышат тот бред, что она тут несёт. Она даже припомнила дом прадеда, на деньги с продажи которого мне купили квартиру, чтобы я не жил в общежитии и «учился как надо». Или просто держался подальше от них. О купленном позже собственном доме, стоящем, как три таких квартиры, она успешно забывала во время подобных оскорблений, а студию и подавно не считала хоть каким «достижением».                   Каждая новая реплика начиналась с упрёка. В каждом новом упрёке было всё больше яда. В итоге у неё не осталось слов, кроме тех, что она часто говорила мне в старших классах: «Мы тебя вообще не планировали!», «Ты получился случайно!», «Лучше бы я тебя не рожала!»                   В детстве я в какой-то мере ощущал её любовь. Сейчас же не понимал: были это её истинные мысли, или в ней говорил алкоголь? Свято верил во второе. Потому моя любовь к ней и не угасала. Потому даже был рад, что она приехала к нам.                   К этим пьяным спектаклям я привык давно. Наутро она не вспомнит ничего из того, что сейчас наговорила. Ксавьер не впервые становился свидетелем её неадекватного поведения, но до сегодняшнего дня он никогда не вмешивался. Своими нападками мать способна вывести из себя любого, оттого я прекрасно понимал желание Ксавьера не оставаться безучастным. Он попытался поддержать меня, потому и рассказал матери о мюзикле, наивно полагая, что это её остановит. Но в ответ получил: «Да кому он нужен!», и очередную порцию обвинений в клевете.                   — Ну, что ещё сочинишь? Может, тебя ещё и в короли Англии позвали? — с насмешливым спокойствием произнесла она.                   — Думаю, тебе лучше уехать. Это надолго, — сказал я Ксавьеру.                   — Я быстрее уеду, — кинула мать и снова направилась в комнату, а меня осенило — я не там ищу!                   Недопитая бутылка коньяка действительно отыскалась в спальне. И прошло ещё полчаса, прежде чем мать успокоилась и согласилась остаться до утра. В таком состоянии я не мог её отпустить, несмотря на то что хоть сейчас был готов запихнуть в самолёт и отправить туда, где она счастлива. Вот только утром она протрезвеет, вспомнит отголоски скандала и начнёт извиняться.