• 6.7 • Знакомство. Atem. Hypnotized. Сон о звуке

62

понедельник, 23 февраля

                  Однако утром времени на разговоры не было — мы ушли в больницу. Анализ на химеризм показал всё тот же высокий процент нашей идентичности. Цифры не понизились, а значит, отторжения не было. Магний наконец пополз вверх. Основные показатели крови тоже продолжали улучшаться, что свидетельствовало о медленном восстановлении организма.                   Когда мы вернулись домой, мама лишь спросила, уехать ей или остаться.                   Эли чувствовала себя виноватой за то, что пригласила её, и если бы я сказал матери уехать, то подлил бы масла в огонь к этому чувству вины.                   — Оставайся, — ответил я. — Тебя никто не гонит. Ты же знаешь, мы оба благодарны тебе за помощь.                   В десять часов приехал Ксавьер. Мы собирались вместе поработать, но он, ничего толком не объяснив, сказал, что хочет прокатиться до центра и что-то там показать.                   — Я ещё вчера обещал Эли уговорить тебя, — заговорщицки произнёс он.                   — Ещё вчера? — посмотрел я на неё.                   Они оба улыбнулись, и Эли сложила ладони в молитвенном жесте:                   — Я надену маску.                   День был тёплым, хоть и пасмурным. Нестерпимо хотелось солнца и весны, но снег упрямо не таял: лежал вдоль обочин грязной слякотью. Я полагал, Ксавьер покажет нам какое-нибудь новое архитектурное творение, но он повернул на Курфюрстендамм и остановился напротив магазина Rebel United.                   — Ого! — вскрикнула Эли, прильнув к окну.                   На главном баннере витрины красовались наши с Ксавьером физиономии. Очевидно, в тот момент, когда Ксавьер пытался, скорее, придушить меня, нежели обнять, фотограф и заснял нас. На фотографии мы выглядели так, словно боролись и смеялись. На деле же я тогда едва сдерживал слёзы, стараясь не разрыдаться от самоотвращения.                   — Я дал добро, — обернувшись, сказал Ксавьер.                   — А со мной согласовать никто не хотел?                   — А ты был бы против? — улыбнулся он. — Зайдём?                   Домой мы вернулись с «сувенирными» футболками и фотографией, где мы втроём стоим напротив витрины с баннером. Эли показала фото моей маме, на что та бросила: «Это несерьёзно. Разве это работа?»                   «Не надо», — бессловесно кивнул я Эли, когда она уже явно собралась что-то ответить. В конце недели мать вернётся в Мюнхен вместе с братом, и я хотел расстаться с ней на доброй ноте.                   — Тоби сегодня заедет? — как бы между прочим спросил я её, пока мы обедали.                   — Он заболел, — ответила она.                   — О как! — хмыкнул Ксавьер, отражая и мои эмоции.

63

                  В три часа Эли закончила тренировку со спортивным врачом, а мы с Ксавьером — работу над музыкой. Он предложил начать с intro и outro — с главной открывающей и заключительной мысли — чтобы в процессе обсуждения лучше понять концепцию альбома. И это действительно помогло.                   Мы накидали идей для аранжировки: с какими музыкальными инструментами поэкспериментировать, в каких песнях — на что и как — расставить акценты. С музыкой особых проблем не было, но названия «лунной песни» и альбома оставались моей головной болью.                   — А ещё нужна обложка, — сказал Ксавьер и улыбнулся.                   Мы стояли на перекрёстке близ церкви Святого Николая, направляясь на встречу с фрау Леман — ждали, когда загорится зелёный свет, и продолжали обсуждать возможные варианты названия альбома. Одни песни переплетались с фэнтезийными элементами — мифами, сказками и даже «Солярисом» Лема — и были чистыми аллегориями. Другие касались космоса, разума, любви, жизни и смерти.                   — Может, луну? — пожал я плечами.                   — Куда? На обложку? — Ксавьер скривился.                   — Море?                   — Ме-е, — кисло протянул он.                   — Маяк? Раз уж он в оперной песне.                   Ксавьер хмыкнул и сказал: «Надо подумать».                   — И назовём так же, — снова пожал я плечами, а Ксавьер снова хмыкнул.                   — Знаешь, — посмотрел он и на миг замолчал, — что-то мне не нравится эта оперная вставка. Не пойму, что с ней не так, — вдруг озвучил он мысль, которую я и сам только что понял, пока прокручивал в голове текст оперной части, ища в нём идеи для названия.                   Я хотел сделать из песни мрачную тяжёлую балладу, навеянную эмоциями из сна о маяке и русалке, но это «оперное соло» не вызывало ассоциаций ни с северным морем, ни со штормами, о которых я пел. Понимание, что именно не так, пришло в тот момент, когда мой взгляд зацепился за два рога, торчащих из-за красных крыш зданий. «Рога» были башнями церкви Святого Николая, а церковь — музеем и концертным холлом.                   — Григорианское пение. Хоралы, — сказал я, и Ксавьер вопросительно изогнул бровь. — На бридже слова не нужны. Только звуки и… многоголосие.                   — И первый концерт устроим сразу же здесь, — рассмеялся он, кивнув на рога церкви. — Фрау Рихтер придётся по душе. Но идея интересная, нужно пробовать. А вот название…                   — Да, тоже чувствую… Что-то не то.                   — Длина, — отрезал Ксавьер.                   — У тебя какие-то комплексы?                   И почему-то только после того, как он саркастически промычал, я прочувствовал этот визуально-графический дискомфорт, представив на обложке оба слова: Remnant и Lighthouse.                   — Нужно или короче, или длиннее, — скорее самому себе сказал я, и Ксавьер кивнул.                   — С элементом оригинальности. Если уж музыке выставил такие требования, то доводи и остальное до ума.                   Сегодняшняя встреча с фрау Леман стала последней. И, пожалуй, самой душевной. У меня больше не было времени на занятия — с завтрашнего дня мы начинаем готовиться к приезду музыкантов. Поэтому с фрау Леман я договорился увидеться, когда приступлю непосредственно к записи альбома.

64

вторник, 24 февраля

                  Ксавьер позвонил ни свет ни заря, сказал, нужно поехать посмотреть помещение под репбазу.                   Обветшалая двухэтажка из белого кирпича, в которой два офиса сдавались в аренду, находилась в пяти минутах от дома — на противоположном берегу канала, в гуще промышленных зданий, сервисных центров, оптовых баз и складских помещений. Вход внутрь был сбоку — по крутой каменной лестнице, ведущей сразу на второй этаж — в крошечную «прихожую» с двумя дверьми: пластиковой — напротив входной и стальной — справа. За грязно-белой пластиковой, по словам сторожа, находился «мусор», а за стальной — узкий тёмный коридор ещё с тремя дверьми: туалетом и комнатами под нашу музыкальную базу.                   — В первой сделаем зону отдыха, во второй — репетиционную. Ты всё записал, что нужно привезти? — спросил Ксавьер, когда мы уже сели в машину.                   — Вроде.                   Раскрыв блокнот, я зачитал ему список оборудования.                   — Обогреватели ещё, — добавил он. — Там стены под четыре метра, радиаторы не прогреют.                   — Всё равно что-то забудем. Хорошо хоть магазины стройматериалов рядом. Спешим так, словно…                   — Разве спешим? — усмехнулся он.                   Наверное, потому что время для меня остановилось ещё в декабре, любое движение сейчас ощущалось острее. Я не мог вернуться к привычному ритму жизни, чувствовал себя застывшим во времени и застрявшим в этой бесконечной зиме.                   В полдень мы с Тони выехали из Берлина и через пять часов добрались до родного города, в отличие от столицы совершенно не заснеженного, но туманного. Крис и Михаэль за это время привезли звукоизоляционные панели, подготовили оборудование и вызвали службу перевозки. Мне оставалось проверить, всё ли на месте, взять обогреватели, собрать мебель и необходимую мелочь: ковры, принтер, электрочайник…                   — Ты когда домой? — Крис кивнул Тони, пока мы помогали погрузить всё в фургон.                   — До первого марта обучение, потом, — посмотрел он на меня, — останусь помогать. Вчера нашёл базу. Ещё дел Ксавьер накинул на две недели вперёд.                   — А жить где? У Майера, что ли?                   — Ну да, — улыбнулся Тони.                   — А у вас какие планы? Тоже сайд-проекты? — спросил я обоих, и Крис с Михаэлем закивали. — С Густавом виделись?                   — Нет, — ответил Михаэль. — Он там своим клубом всецело занят.                   — Фанаты довольно спокойно восприняли его уход, — сказал я.                   — Да, — согласился Крис, погрузив последнюю коробку с вещами. — Рано или поздно это должно было произойти. Не он, так кто-то другой.                   — Кто?                   Я посмотрел на него, не понимая, меня ли он имел в виду. Он же ответил: «Я».                   — Летом еду в Мексику. А потом хочу сосредоточиться на компьютерных играх. Получил несколько предложений. Музыка, озвучка… Что-то устал я от тур-автобусов и сцены. А ты? — взглянул он на меня.                   А я чувствовал, что за три месяца без каких-либо выступлений соскучился по сцене так, что кожа зудела. Мне катастрофически не хватало живой музыки. Дома, когда я проводил часы за работой в студии или заходил послушать репетирующие группы, это не так остро ощущалось.                   В полночь мы вернулись в Берлин. Помогли службе перевозки выгрузить и поднять вещи. Потом я вызвал Тони такси, а сам, едва не заснув за рулём, кое-как добрался до дома.

65

среда, 25 февраля

                  В среду Ксавьер, я и ещё трое парней с лейбла, вызвавшихся помочь, с шести утра занимались базой: обустроили комнату отдыха и частично поклеили звукоизоляционные панели в репетиционной. В полдень меня сменил Тони, а я поехал домой перекусить.                   В кухне и гостиной никого не было, хотя Эли с Жюльет давно должны были вернуться из больницы. Я помыл руки, обработал антисептиком и уже собрался подняться в спальню, когда краем глаза заметил маму, собирающую в своей спальне чемодан.                   — Что ты делаешь? — не придумав лучшего вопроса, спросил я её.                   — Оставляю тебя с твоими сатанистами, — кинула она, продолжая складывать вещи.                   Я не стал спрашивать, пила ли она, попросил дыхнуть, но в ответ получил пощёчину.                   — Ты специально добавляешь проблем?                   — Проблемы ты сам себе создаёшь. Сатанист! Что ты, что твоя Эли! Вот вас Бог и покарал!                   Мне стоило титанических усилий, чтобы совладать с эмоциями и не опуститься до рукоприкладства. Стал искать бутылку из-под алкоголя, надеясь, что и в этот раз в матери говорил он, но ничего не нашёл. Закрытая бутылка вина по-прежнему была в кухне, больше — ничего.                   — Штэф…                   Изрядно напугав, Эли коснулась моего плеча, пока я рылся по нижним полкам кухонного шкафа.                   — Ты дома? — взглянул я на неё. — А Жюльет?                   — В магазине.                   — Что произошло?                   Эли пожала плечами.                   — Такси вызови! — прокричала мать из спальни, и внутри меня что-то взорвалось. Я орал на неё так, что мне уже самому требовалась помощь санитаров. Но мать хотя бы замолкла.                   Я запер её в спальне, сказав, что выпущу, как только сам соберусь в аэропорт. Боялся, что не услежу за ней и она выскочит из дома и вместо аэропорта ломанётся в ближайшую пивную. А потом мне придётся искать её по всему Берлину.                   Тоби со своей новой пассией улетел развлекаться в Испанию, Монике с малышом и без того проблем хватает, скидывать на неё ещё мать… Единственным выходом я видел рехаб.                   Я позвонил брату, хотел спросить адрес центра, в который он в прошлый раз помещал её, но только произнёс: «С матерью проблемы», как Тоби ответил: «Ну вот и занимайся. Она и твоя мать», и отключился. Пришлось звонить Монике, объяснять ситуацию.                   — Я прилечу в Мюнхен вместе с ней и сам отвезу в центр реабилитации. До Тоби не удалось дозвониться. Ты помнишь адрес центра?                   — Тоби в командировке, — ответила она, и я почувствовал себя такой же скотиной, как брат, за то, что нагло лгал ей. — Ты не уговоришь её. Тебя она не послушает. Пока не изменишь свой образ жизни, люди не будут воспринимать тебя всерьёз.                   Я не понял, что именно Моника имела в виду и почему так сказала.                   — Я общалась с Сарой вчера, — пояснила она, прежде чем я что-либо спросил. — Говорит, ты занят музыкой. Пропадаешь где-то целыми днями. Пошёл по стопам брата? У вас это, видимо, в крови — оставлять жён, когда вы нужны им больше всего. Сам довёл мать. Неудивительно, что у неё сдали нервы.                   «Это в ней говорят гормоны. Это всё гормоны», — зацикленно повторял я в мыслях, уже жалея о звонке. Нужно было найти реабилитационный центр в Берлине, а не трогать Монику.                   — Ладно… — Моника шумно выдохнула. — Я всё устрою. Не нужно прилетать. Говорят, сейчас новая вспышка гриппа, ещё подцепишь, пока будешь шляться по аэропортам. Оставайся с женой. Я сама сейчас поговорю с Сарой. Напиши потом время прилёта. Её встретят.                   Я обыскал весь дом, но так и не нашёл бутылок из-под спиртного. От матери алкоголем не пахло, но иной раз ей и бокала хватало, чтобы развязать язык. Благо Жюльет не стала свидетельницей этого скандала. Когда она вернулась, Моника успела убедить мать в необходимости реабилитации. Честно говоря, я не верил, что мать её послушает, поэтому тоже попытался до неё достучаться. Сказал, что если она вернётся в Мюнхен и попойки продолжатся и там, это отразится на Монике, и, как следствие, на малыше — её внуке. Если она срывалась, не всегда могла остановиться самостоятельно. Иногда она это даже понимала и признавала.                   Вечером я отвёз её в аэропорт. А следующим днём она написала, что уже в рехабе. Просила прощения.                   Весь четверг — с утра до поздней ночи — я занимался репбазой вместе с парнями с лейбла. В пятницу мы подключили оборудование и докупили мелочи, о которых забыли: антисептики, маски, очистители воздуха и ароматизаторы, чтобы перебить запах клея и прочих строительных химикатов.

66

суббота, 28 февраля

                  С самого утра моросил дождь, по улице клубился густой туман. Эли лежала на кровати — ломая голову над логотипом и названием альбома, исписывала лист за листом словом «Remnant»: разными цветами и шрифтами. А я стоял перед шкафом и перебирал футболки. Наверное, впервые в жизни, собираясь на обычную встречу, не знал, ни что надеть, ни почему выбор одежды меня вообще волновал.                   — Нет идей? — спросил я, когда Эли отбросила очередной исписанный лист.                   — А у тебя? — улыбнулась она и кивнула на вешалки.                   — Нужно было привезти из дома весенних вещей.                   — Чем твои весенние футболки отличаются от зимних?                   — Дома есть не только чёрные, — усмехнулся я и пожал плечами.                   Всю дорогу до Шёнеберга я пытался унять волнение. Даже не ожидал, что буду настолько переживать. В голове крутились десятки вопросов, которые я почему-то не задал Ксавьеру раньше. Мы обсудили с ним контракты музыкантов, их обязательства перед лейблом, сумму гонорара, сроки работы… но я не додумался спросить, подписали ли они какой-нибудь документ, запрещающий им разглашать что бы то ни было обо мне и моей личной жизни. Я боялся, что в прессу и соцсети просочится информация о моих истинных причинах нахождения в Берлине. Боялся статей с гипертрофированной драмой в заголовках: «Истинная причина ухода группы в отпуск: рак…», «Смертельно больная жена лидера группы…», «Умирающая жена…»                   — Ты всерьёз думаешь, я мог упустить это из виду? — спросил Ксавьер, когда я не выдержал и позвонил ему. — Понимаю, ты и без того на взводе, но… Всё под контролем. Они все подписали соглашение о неразглашении. Там длинный список, включающий в себя ещё и запрет на разглашение любой информации, дискредитирующей Sony. А ты, собственно, где? Я на месте, — сказал он, и в тот же момент я заметил его чёрный Audi, повернувший на парковку у нужного дома.

67

                  Квартира парней располагалась на втором этаже шестиэтажки на Хаупштрассе. В окружении типично берлинских светлых строений этот тёмно-коричневый дом выглядел до безобразия современно.                   — Ты с ними уже встречался? — спросил я Ксавьера, пока мы поднимались по лестнице.                   — Да, утром. Помогал заселиться, — ответил он и нажал на звонок, а из меня вырвался какой-то судорожный выдох. Я старался подавить волнение, но ничего не выходило.                   Внутри послышались шаги и голоса. Щёлкнул замок, и дверь открылась. Парни — все пятеро — стояли в прихожей.                   — Микко, — первым протянул мне руку гитарист.                   — Теон. Можно просто Тео.                   Я пожал руку второму финну.                   Оба выглядели в точности, как на видео: длинные светлые волосы, голубые, почти бесцветные глаза, пирсинг в ушах. У Тео ещё на крыле носа и губе по металлическому кольцу.                   — Вы точно не братья? — в шутку спросил я, отметив схожесть в чертах лиц обоих.                   — Нет. Но мы оба из Тампере, — улыбнулся Микко.                   — Андрей, — на чистом русском произнёс клавишник, а затем добавил по-английски: — Но, если сложно, можно Энди.                   — Джованни, — чеканя слоги, с присущей итальянцам экспрессией пропел гласные барабанщик-Иисус. Впрочем, сегодня его волосы были собраны в пучок, оттого я и не сразу узнал его. — Можно Джо, — улыбнулся он, и мы пожали руки.                   — Дэниел, — последним протянул руку басист. — Можно Дэн.                   — Хорошая квартира, — не зная, чем заполнить вдруг возникшую неловкую паузу, тогда сказал я, рассматривая необычный дизайн прихожей: четыре чёрные колоны, одна стена тёмно-зелёная, другая тёмно-синяя со светодиодной лентой, опоясывающей нишу с постером — репродукцией «Тайной вечери», — только вместо Иисуса в центре стола сидела Мэрлин Монро, а двенадцать апостолов — культовые актёры и певцы прошлых лет: Брандо, Чаплин, Элвис… У плаката — высокий столик из белого дерева и два барных стула. Напротив входной двери — шершавая стена из бежевого камня, на стене — зеркало в позолоченной раме, в углу — красный холодильник в стиле 60-х. Между прихожей и кухней — длинная деревянная столешница с врезанной в неё плитой и раковиной. — Лейбл нашёл вам хорошее пристанище.                   — Лейбл? — усмехнулся Ксавьер, сбросив куртку. — Нет, это они сами. У нас уже бюджет не позволял. Я нашёл им небольшую двушку на окраине… Но… — скривился он, так и не договорив.                   — Там даже гитары негде было поставить, — засмеялся Микко.

68

                  Когда мы расположились в просторной гостиной, оказалось, парни нервничали ещё больше меня. Все то и дело неуклюже шутили, а разговор крутился вокруг промозглого берлинского февраля.                   — Угощайтесь. Всё домашнее. Nonna-made, — закончив расставлять тарелки со сладостями, улыбнулся Джо.                   — У нас и выпить есть что. Покрепче кофе. — Микко кивнул на пол, где у широкого окна стояли бутылки с алкоголем. — Но вы за рулём, поэтому… при следующей встрече?                   — Я не пью, — тут же отрезал Дэн.                   — Я тоже, — улыбнулся Андрей.                   — Басист и русский и не пьют? Ты где их откопал? — засмеялся Микко и вопросительно посмотрел на Ксавьера.                   — Действительно. Какие-то difettate, — хохотнул Джо и сел рядом со мной. — Вы простите, что у нас только десерт и кофе с чаем, — сказал он. — Мы купили кружки, ложки, тарелки, а про ножи забыли. Я привёз салями, а её порезать нечем.                   — Ну, может, оно и к лучшему, — проскрипел смехом Ксавьер. — Первая встреча. Обойдёмся без ножей. Да и времени у нас в обрез. Я через три часа уезжаю до вторника в Мюнхен, поэтому давайте сразу к делу. — Раскрыв блокнот, он зашуршал страницам и. — План работы я составил. Времени на отдых будет мало. Вложения в проект большие. Завтра утром за вами заедет Тони, покажет репбазу, даст ключи. Сегодня обустраивайтесь, а завтра соберитесь, сыграйтесь, настройте всё под себя. Если чего-то из оборудования не будет — сообщите Тони. Над альбомом начнём работать со вторника. Я хочу присутствовать на первой репетиции… Я быстро говорю? — оторвался он от своих записей и посмотрел на парней: все, точно застывшие статуи, неподвижно сидели, глядя на него.                   — Может, нам записывать? — спросил Тео.                   — Не надо. Я выслал вам расписание на почту. Сейчас просто озвучу. Пока расписаны две недели… Вы пейте, пейте. А я буду говорить, — сделал и он глоток и продолжил: — Из масштабного: уже в марте нужно выпустить первый сингл. Работу над альбомом не подгоняю, но сингл нужен сейчас. Я договорюсь с радиостанциями, запустим. Совсем без музыки нельзя. Следом — журналы. Тони за выходные найдёт вам оператора… Будет снимать ваши репетиции. Какие-то отрывки, чтобы был контент. Соцсети и сайт запускаем на неделе. Пока без логотипа, но было бы неплохо, если бы он был. — Ксавьер посмотрел на меня и снова сделал глоток. — Сегодня-завтра мне пришлют шрифты для названия группы. Я скину, выберешь, но… Штэф, это временное. Будут идеи лучше — заменим. Сейчас главное — предпромоушен. Детали потом. И было бы неплохо запустить мерч, пока твоё имя, — указал он на меня двумя пальцами, — продаётся. Фотографы, стилисты, одежда для съёмок — это найдём бесплатно. Фотосессию, скорее всего, устроим на следующей неделе. Нужны фото для сайта. Думаю, через Rebel United и провернём. Я поговорю с Арне. Ему — реклама, нам — спонсор. Всем хорошо. С имиджмейкером я пока не определился. В ближайшие дни решу вопрос. И тогда с вами проведут инструктаж. Вроде по основному пока всё, — выдохнул он.                   — По поводу чего инструктаж? — кивнул ему Дэн.                   — Хотя бы как выглядеть на репетициях для видео, — ответил Ксавьер и засунул печенье в рот.                   — Наверное, вы не ожидали, что всё будет так, — обратился я к парням                               Признаться, я и сам не того хотел, когда просил Ксавьера найти музыкантов. И был в лёгком шоке после озвученных им планов.                   — Вас позвали на запись, а тут… В любом случае спасибо, что приехали, да и вообще заинтересовались предложением.                   — Кто бы в здравом уме отказался? — хмыкнул Джо. — Когда сам глава немецкого Sony предлагает работу, выступая в роли продюсера…                   — А я-то глупо надеялся, что дело во мне, — в шутку сказал я и похлопал Ксавьера по плечу: — Как-то упустил момент твоего звёздного часа.                   — Я сам его упустил. Всё в лучших традициях рок-н-ролла: в один день проснулся знаменитым, — засмеялся он.                   — Штэф, можно личный вопрос? — спросил Микко, и я кивнул. — Почему мы? Почему не со своими парнями решил писаться?                   — Ты не говорил? — посмотрел я на Ксавьера, и он отрицательно промычал, жуя печенье.                   — Я не планировал этот проект. Группа взяла паузу, поэтому парни занялись своими сайд-проектами. Да и… в общем-то я хотел написать именно что-то своё. Думал занять себя музыкой, пока мы в Берлине… Моя супруга…                   — Ксавьер говорил, она здесь на лечении, — скорее вопросительно произнёс Микко.                   — У неё лейкемия, — сказал я как есть и, не давая никому возможности вставить сочувствующее слово, тут же добавил, что сейчас у неё всё хорошо и она идёт на поправку. — С группой мы это решили ещё в ноябре — докатываем тур и брейк на год. Но в декабре у меня полились идеи новых песен. Проблема ещё в том, что с парнями у нас не получилось бы сработаться. Это соло-альбом, а мы привыкли работать на равных. Поэтому сейчас…                   — Нужны музыканты, которые сделают то, что им скажут, и так, как им скажут, — закончил мою мысль Ксавьер.                   — Но, собственно, я готов выслушать и ваши идеи и замечания, если они будут…                   — Подожди. Он, — Микко кивнул на Ксавьера, — говорил, мы нужны не только для записи, но и для будущих живых выступлений. Так как же брейк?                   — Пока без брейка, — опередил меня с ответом Ксавьер. — Раз время позволяет, нужно писаться. А лайвы — это потом.                   Не знаю, может, дело было в самом Ксавьере? Став исполнительным директором Sony, он отдалился от живой музыки и на собственную продюсерскую деятельность у него не осталось времени.                   — Ты хочешь сделать из нас какой-то коммерческий проект, — всё же озвучил я мысль. — А когда начнётся запись, выставишь песням требование — быть «форматными»?                   — Никакого формата. У тебя полная свобода действий. Я семь лет шёл к этой должности. И сейчас могу помочь тебе так, как никто и никогда. И ты знаешь, что без тебя меня сейчас здесь бы не было. Это ты меня в своё время привёл на ваш лейбл, познакомил с нужными людьми…                   — Ты и без меня добился бы всего.                   — Возможно. Но с тобой вышло быстрее. Ты написал отличный альбом. Феноменальный. И парни это подтвердят. Во вторник я вернусь, и мы вместе всё обсудим: как работать, что точно возьмём первым синглом. Хотя выбор очевиден — твоя «лунная соната». Только название смени.

69

                  Из-за закрытых жалюзи в спальне было так темно, что я умудрился что-то опрокинуть и разбудить Эли. Как выяснилось, когда включил ночник, — пластмассовый тазик, стоящий у кровати.                   — Боялась, ты не придёшь, — сонно пробормотала Эли.                   — Почему? — в замешательстве спросил я и сел на полу рядом, стараясь не прикасаться не домашней одеждой ни к ней, ни к постельному белью.                   — Боюсь спать одна. Боюсь, что не проснусь. И если не проснусь, не хочу не проснуться одной.                   — Эли… почему я должен был не прийти? После встречи с парнями, я заскочил к Тони. Мы засиделись. Говорили о работе… Тебе что-нибудь принести? Воды?                   Она отрицательно мотнула головой.                   Я не знал, какое слово действительно отражало суть происходящего: прошёл «уже» или «лишь» месяц со дня трансплантации. Стоило организму дать хоть малейший сбой, и Эли начинало казаться — вернулись бласты. Признаться, выйдя из душа, я надеялся застать её спящей — ни сил, ни желания сейчас говорить о смерти не было. Но она сидела на кровати со включённым ночником.                   — Как ты себя чувствуешь? — осторожно начал я, забравшись под одеяло рядом. Эли промолчала, и тогда мне ничего не осталось, как спросить напрямую: — Откуда эти мысли о смерти?                   — Из-за кожи и… — мотнула она головой, опять оставляя недосказанности.                   — И?.. — коснулся я её щеки, с которой только-только сошли прыщи и покраснения.                   — …И снов. О рецидиве. Об отторжении. О вернувшихся бластах, — выдохнула она и замолчала.                   Я тоже молчал: не знал — ни как помочь, ни что ещё сказать.                   — Тебе понравились музыканты? — опередила она, нарушив тишину.                   Я коротко кивнул.                   — Завтра первая репетиция?                   И пока я рассказывал, что решил взять небольшую творческую паузу и провести выходные с ней, а музыкантам дать время сыграться, в голове стали появляться обрывки фраз для единственной баллады альбома, для текста, который всё никак не складывался до конца. Мы столько раз говорили с Эли об обновлённой коже, о восстановлении, наверное, оттого в моей голове начали рождаться эти строки о «новом начале» и «новых выросших крыльях».                   — Очень красиво, — заключила Эли, когда я напел ей только что придуманный припев.                   — Ты всегда так говоришь…                   — Потому что действительно красиво, — перебила она. — А ты всегда не веришь.                   — Мне слишком легко даётся этот альбом. Хотя он техничнее и сложнее всех тех, что мы писали с группой. И тексты… словно не сам придумываю их, а пишу под диктовку… Словно…                   Эли продолжала смотреть, ожидая окончания предложения, но у меня всё никак не получалось подобрать точных слов. Я не хотел упоминать Бога, но иного сравнения просто не нашёл:                   — Словно… я карандаш в руках Бога. Вселенной. Чего-то… Какого-то творческого потока, к которому я жульнически получил доступ.                   — Почему писать о том, что пережил, что чувствовал — это жульничество?                   Я пожал плечами.                   — Ну что не так? — снова посмотрела она этим своим пронзающим мой мозг взглядом. — Я же вижу, что что-то не так. Ты боишься, что не справишься?                   — Наоборот. Боюсь, что справлюсь. И тогда последуют интервью, съёмки, концерты и… Меня не будет с тобой рядом. Меня уже не было всю неделю…                   Эли нахмурилась и, взяв мою руку, стала перебирать пальцы.                   — Что ты чувствуешь? — спросила она.                   — Что я чувствую когда?                   Она усмехнулась и подняла на меня взгляд:                   — Сейчас, когда работаешь над альбомом, глупый. Что ты чувствуешь?                   — Что могу дышать, — не сразу, но всё же нашлись слова. — Мне всё время чего-то не хватало. Сил или уверенности, что соло-альбом мне по плечу. Сейчас всё получается, и… Не с кем спорить, какая музыка должна быть у той или иной песни. Нет войны за равноправие. Нет компромиссов. Есть только я и моё видение. Ты куда? — окликнул я её, когда Эли выбралась из-под одеяла и направилась прочь из комнаты.                   Она чем-то прошуршала у пианино и вернулась в спальню уже с кипой листов, протягивая их мне:                   — Вот.                   — Вот? — переспросил я, не понимая, что она от меня хочет.                   — Ну присмотрись. Там ответ, — улыбнулась она.                   Все листы были исписаны словом «Remnant»: большими и маленькими буквами, разными шрифтами, разными цветами.                   — Где это «вот»? — посмотрел я на неё и пожал плечами. — Что я должен увидеть?                   — Название альбома. — Лукавая улыбка всё не сходила с её лица. — Что ты ответил, когда я спросила о том, что ты чувствуешь, когда пишешь этот альбом?                   — Что мне дышать стало свободнее.                   — Во-от, — уже засмеялась она и ткнула в лист. — Какое слово спрятано в слове «Remnant»? Ты разве никогда не играл в игру, где нужно из длинного слова составить новые слова?                   — «Ant» — «муравей»?                   — Боже, ты думаешь, я предлагаю назвать альбом «Муравей»?                   — «Amen» — «аминь»?                   Она шумно выдохнула и театрально закатила глаза:                   — Не скажу, пока ты сам не догадаешься.                   — Как я, по-твоему, должен догадаться, которое из них оно?                   Эли улыбнулась и всучила мне блокнот с фломастером. А затем, включив телевизор, приняла вид полной отрешённости и непричастности к происходящему.                   За десять минут раздумий мне удалось составить не больше двадцати слов. Из них лишь два звучали неплохо, но я не считал, что хоть одно могло стать названием. Остальные же были просто «словесным мусором».                   — Вот, — протянул я Эли блокнот, но она даже не посмотрела, попросила назвать нужное слово. — Я не знаю.                   — Значит, ты не понял… Ну хорошо, — перевела она взгляд с телевизора на меня. — Прочти, что получилось.                   — Из хоть сколько-то приличных: art и era.                   — Ты так и не понял. Ничего не понял, — вздохнула она, выключила звук на телевизоре, взяла листы с ремнантами и красный фломастер. — Смотри.                   — Смотрю, — улыбнулся я и придвинулся ближе.                   — Видишь?                   — Нет.                   — Смотри лучше.                   — Это самая изощрённая пытка из тех, что я… Почему бы тебе просто не сказать?                   — Потому что это твой альбом. Ладно, подскажу: слово не английское.                   — О боже, Эли! Перестань! Это какая-нибудь латынь, которую ты учила на биофаке, и которую я и со словарём не отыщу?                   — Это не латынь, и ты знаешь это слово, потому что произносил.                   — Итальянский? «Mare» — «море»?                   Она снова выдохнула. Но в этот раз так, как выдыхают, когда считают от десяти до одного — чтобы успокоиться. Хотя мне казалось, что на большем взводе был именно я.                   — Я у тебя спросила: «Что ты чувствуешь, когда работаешь над этим альбомом?» — рассудительно продолжила она и со чпоком сняла колпачок с фломастера. — Ты ответил: «Что могу дышать»…                   Она аккуратно обвела красным букву «a» в слове «Remnant» и, улыбаясь, спросила:                   — Какую букву мне нужно обвести следующей?                   Я молчал, хотя уже знал ответ. Смотрел на нужные буквы, пытаясь разобраться в протестующих чувствах. Как только я понял, что именно имеет в виду Эли, мозг тотчас заорал: «Нет!» Но я не мог объяснить — почему «нет»? Одна часть меня твердила, что это абсолютно безвкусная идея, вторая же часть намертво вцепилась в буквы, найдя в них очарование. Слово мне настолько не нравилось, что мне это нравилось.                   — Неужели и сейчас не понял?                   — Можно?                   Я забрал фломастер из её руки и затем обвёл три оставшиеся буквы: «t», «e», «m».                   — «Atem» — «дыхание», — произнёс я получившиеся слово.                   Эли кивнула и спросила, нравится ли мне. Я лишь дёрнул плечом, продолжая смотреть на лист со словами: Remnant — Atem.                   — Знаешь, — сказала Эли и забрала фломастер, — Remnant — это же остаток сверхновой. А сверхновые — это взрывы звёзд-гигантов. И только когда взрываются большие звёзды, образуются тяжёлые химические элементы, например…                   Она нарисовала рядом со словом «Atem» формулу кислорода — O2.                   — Хорошо.                   — Хорошо? — улыбнулась она, закусив губу, отчего на щеках проступили кокетливые ямочки. Я уже и не помнил, когда видел их в последний раз.                   — Пусть будет, как ты хочешь. Пусть будет «Atem».                   — А как хочешь ты?                   А я по-прежнему находился на границе между «нет, это не то» и «но оно мне нравится». И верил, что без Эли альбома никогда бы не было. Потому и отшутился, ответив, что имя ребёнку родители должны выбирать вместе.       

70

понедельник, 2 марта

                  Рассвет только забрезжил. Эли ещё крепко спала, а я проснулся из-за очередного града идей и мелодий. За полтора часа непрерывной работы умудрился закончить балладу «о новых крыльях», которую назвал «Ad Astra» — «К звёздам». А также дописать текст, который никому не показывал и особенно боялся показать Эли. Наверное, он был самым интимным из всех. Я никогда и не пел о любви так, как сейчас — не боясь предстать слабым, обнажая чувства, не пряча их за грязным реализмом, не говоря о любви как о чём-то абстрактном. Песня была обращена к Эли, и она с лёгкостью смогла бы это понять. Потому и для названия я не стал искать туманную высокопарную метафору, назвал, как есть — взял слово из первой строчки припева: «Inamorata» — «Возлюбленная». На название ещё одной песни меня вдохновили «Врачи без границ». Я видел в том, как Эли заразилась ВИЧ и как мы в итоге с ней встретились — фаталистическую трагедию жизни. И хотя сама песня была на английском, я не представлял наиболее подходящего названия, чем «Sans Frontières» — «Без границ». Обрывки мелодии родились ещё тогда, когда мы с Эли гуляли в Кассисе по мысу. Мы стояли у камня Экзюпери, и я отчётливо слышал звуки калимбы. И мне безумно хотелось передать настроение того дня: пламенеющий закат, солнце, уходящее за горизонт, красные скалы, первые звёзды… руины, пепел, падшие города, и обещание найти друг друга сквозь время и расстояние.                   После завтрака я хотел выбраться с Эли на прогулку — второй день весны радовал теплом и солнцем, но она вновь вскользь поинтересовалась, точно ли я хочу оставить её название альбома. И я без колебаний кивнул. Сказав, что утром, пока она спала, доработал ещё несколько песен. Эли попросила их спеть, а потом мы оба ушли в музыку с головой.                   Я то брался за гитару, то садился за пианино; то исполнял уже написанное, то вместе с Эли правил тексты. Мы прерывались лишь в минуты, когда звонил будильник, напоминающий о приёме лекарств или необходимости перекусить или выпить воды. Жюльет сидела в кресле у окна, что-то печатала на ноутбуке и на каждый вопрос Эли — нравится ли ей песня — одобрительно кивала. Не знаю, было ли это в действительности так или Жюльет просто хотела быть тактичной, но мне самому нравилось то, какими становились тексты песен после наших с Эли финальных штрихов.                   — Вы бы подышали воздухом перед ужином, — сказала Жюльет, когда будильник прозвенел в начале шестого — время приёма очередных лекарств.

71

                  Мы гуляли по парку между Шарите и нашей квартирой, говорили о музыке и без конца смеялись. Бледно-оранжевое солнце лучилось в лысых кронах деревьев, окрашивая ясное небо в тёплый цвет.                   — Если бы ты какое-то время провёл в тёмном подвале, а потом выбрался наружу, не зная, где север, а где юг, как бы ты… как бы ты понял: сейчас закат или рассвет? А если бы было пасмурно, понял бы вообще? — спросила Эли и поправила солнечные очки.                   Я усмехнулся и пожал плечами:                   — Тебе опять снились «необъяснимые сны»?                   — Необъяснимые сны? — повторила она и тоже пожала плечами.                   — Помнишь, у маяка ты спросила меня «о самом громком звуке в самом тихом его проявлении»?                   — А-а… — протянула она. И мы остановились на смотровой площадке у канала. — Нет, не снились. Просто стало интересно, как можно отличить закат от рассвета, если не знать, какое сейчас время суток.                   — Не знаю, — ответил я и, взяв её за руку, задумался не над вопросом, а над рождающейся в голове мелодией.                   Рядом с берегом плавали утки, создавая рябь на воде, отчего золотые блики солнца подрагивали почти что в такт назойливо звучащей сигнализации чьего-то автомобиля. И в этой цветомузыке я услышал то, чего не хватало моей «Лунной песне»: проигрыш перед бриджем — пианино.                   Чем дольше я смотрел на огненную воду и вслушивался в сигнализацию, звучащую точно метроном, тем отчётливее видел и сам клип на песню. Это мимолётное видение вдруг помогло сложить все детали пазла — я знал, как назвать песню! «Hypnotized» — «Загипнотизированный». Я видел пламенеющий закат и море; паб с живой музыкой и группу — нас, выступающих там; маленький южный город с узкими улочками. Я видел Эли, бегущую вниз по каменным ступеням одной из этих улиц, и слышал этот проигрыш, словно её ступни играли по «клавишам» ступеней. Я видел, как шёл за ней следом, точно загипнотизированный. А ночь медленно опускалась на город, сверкающий интимными огнями уличных ламп… А потом мы встречались у края моря, где огромный оранжевый диск луны выныривал из-за горизонта. Я видел каждую деталь, необходимую для клипа.                   Как только мы вернулись домой, я записал все идеи, сыграл придуманную мелодию, в которой Эли на удивление услышала почти то же, что и я.                   — Как будто ручей стекает по горке. По горке с препятствиями, — сказала она.                   — По каменным ступеням, — уточнил я, и Эли согласно воскликнула: «Да! Точно!»

72

                  Был час до полуночи, но сон так и не шёл.                   — Ты можешь так не делать? — укоризненно произнесла Эли.                   На миг я растерялся, подумал, что каким-то мистическим образом она прочла мои мысли и этот её упрёк относился к тому, как в своей голове я пропевал постбриджевые строки, пытаясь подобрать правильное звучание и понять, нуждается ли текст в правке.                   — Как так?                   Она повернулась ко мне лицом и протяжно вздохнула:                   — Стучать пальцами по моей подушке.                   — Я тебя разбудил?                   Эли снова с шумом выдохнула.                   — Ещё несколько таких ночных «шоу», и я научусь отличать песни по их барабанным партиям, — улыбнулась она. — Что опять не так с «Hypnotized»? Мне кажется, ты в неё добавил уже всё, что только можно было добавить.                   — Думаю, как лучше пропеть постбридж.

«So tell me what d'ya think, do you think we're right? Feels like we're both being hypnotized… chasing the moonlight…»

«Так скажи мне, что ты думаешь, ты думаешь, мы правы? Такое ощущение, что мы оба загипнотизированы… гоняемся за лунным светом».

                  Стоило мне произнести эти строки, как вспыхнуло ослепительное осознание — здесь нужен полушёпот и речитатив. Должно быть больше воздуха.                   Нестерпимо захотелось в студию.                   Казалось, выходные, которые я планировал провести с Эли и отдохнуть от музыки, вышли в разы продуктивнее целой недели: я определился с названиями большинства песен и главное — альбома. Я сам себя не узнавал.                   Почему обстоятельства сложились таким образом, что и сигнализация машины, и рябь на воде, и утки, и солнечный день слились воедино, возникли передо мной? Почему я вообще услышал во всём этом музыку? Как это происходит? Это и в самом деле вижу я или… что-то там «сверху» шлёт мне сигналы?                   — Ты спишь?                   Я осторожно коснулся плеча Эли, понимая, что возникшая сейчас мысль может раскочегарить сознание настолько, что я не сомкну глаз до утра.                   — Нет, — прошептала она.                   — Твой сон о звуке… о чём он был?                   Она усмехнулась и снова повернулась ко мне лицом.                   — О самом громком звуке, который ощущался… как-то иначе. Я не знаю.                   — Ну, а сам сон? Что там было?                   — Не скажу. Ты опять полезешь в Библию, — тихо засмеялась она, целуя в плечо.                   — А будет повод?                   — Нет. Но ты ведь обязательно его сочинишь, придумаешь, найдёшь… Сколько там сейчас времени? Какое пророчество опять сбывается? — произнесла она, явно поддразнивая.                   — Во сне тоже было время?                   — Нет, — мотнула она головой. — Было море. Ну вдруг ты запомнил время, в которое мы ходили к маяку.                   — Не запомнил, — улыбнулся я.                   — Мы стояли на берегу… таком, знаешь, как где-нибудь в Ирландии на утёсе Мохер. А вокруг было темно. Как будто ночь, но не ночь. Просто всё какое-то чёрное было. И потом откуда-то… сначала как будто издалека стал появляться звук. Как гул, но не гул. Я не знаю, не могу его описать. Он был везде, но далеко. И он всё нарастал и нарастал, как будто приближался к нам. И ты мне вдруг говоришь: «Прыгаем!» И прыгаешь прямо с утёса в море. Я подхожу к обрыву, а там высота метров сто или двести! И мне так страшно стало, — засмеялась она, — а ты всё там летишь, а этот звук всё ближе. Ну и я тоже спрыгнула. Лечу и думаю: «Боже, сейчас ударюсь об воду и точно умру», — опять засмеялась она. — Но вода оказалась такой мягкой как… поролон. Только жидкий. И тут я открываю глаза — а ты же знаешь, я не могу плавать под водой с открытыми глазами — и вокруг всё ещё чернее, чем наверху. А звук как будто гигантским прессом давит на поверхность воды и проникает во все чувства. И у меня такая паника началась. Я понимаю, что если всплыву, этот звук убьёт меня, а если не всплыву, то задохнусь под водой. Сейчас, конечно же, это всё звучит не страшно. Но тогда было о-очень страшно, — улыбнулась она. — А потом ты откуда-то выплыл. Схватил меня за руку и взглядом показал вниз — мол, надо плыть вниз. И мне ещё страшнее стало, — уже в голос рассмеялась она. — И мы плывём ко дну, а там свет! Мерцает что-то белое, как будто там дальше не дно, а другая поверхность наружу…                   — И что это было?                   — Не знаю, — дёрнула она плечом. — Я проснулась. И когда проснулась, уже не было так страшно. Но, наверное, если смотреть на луну из-под воды, будет похожее мерцание.                   — Луна меня сегодня весь день преследует, — усмехнулся я и рассказал Эли идею клипа для «Hypnotized». — И, вот увидишь, мы обязательно его снимем. Как только ты поправишься. Я хочу, чтобы мы там были вместе.                   — Мне кажется, я растеряюсь перед камерой и буду выглядеть нелепо. И вся твоя таинственная атмосфера пропадёт.                   — Ну… это точно не страшнее твоего сна. Думаешь, тот звук был предзнаменованием чего-то плохого?                   — Нет, — не сразу ответила она. — Он был… просто слишком громким. И мы искали тишину. Сейчас мне вообще сон кажется по-доброму сюрреалистичным… Так что не надо себя накручивать. Лучше спи.