Часть 2 - Эхо прошлого

Тишина в коридорах базы RDA не была настоящей. Она не успокаивала. Это была не тишина, а ожидание. Протяжная, как застрявший в горле крик. Холодная, как металл под кожей. Лили сидела на жёстком стуле у тёмного монитора. Мёртвый экран. Пустота, слишком громкая. Но громче были звуки за стеной. Поначалу она пыталась их игнорировать. — Не моё дело. Не сейчас. Пусть кто-нибудь другой… Но голос Паука был слишком живым, слишком... человеческим. Резкий удар. Короткий крик. Лили сжала зубы, пальцы впились в колени. — Я когда-то убивала таких, как он. Приказы. Цели. Никаких имён. А теперь вот сижу. Жду, когда кто-то другой что-то сделает. Потрясающе, Лили. Просто потрясающе. Она резко поднялась. Подошла к двери, замерла, прижавшись лбом к холодной стали. — Если я зайду — всё пойдёт к чёрту. Но если не зайду... тогда зачем я вообще здесь? Снова удар. Хрип. Решение пришло быстро. Как выстрел. Коридоры базы RDA пахли металлом, кислородом и ложью. Она шла спокойно, как солдат. Как кто-то, кто научился не показывать, что ему страшно. Шаг. Ещё шаг. Код. Дверь. Лили вошла без стука. Паук сидел на полу. Руки в фиксаторах. Лицо разбито, губы поджаты. Глаза — как ножи. Недоверие горело в них ярче синяков. Она остановилась у стены. Молча достала сигарету, подкурила, сделала долгую затяжку. Дым лениво потёк вверх, как будто всё происходящее её почти не касалось. — Ты что, решила просто постоять и покурить, пока меня тут ломают? – процедил он. – Типа зрелище себе нашла? Лили медленно выдохнула дым и хмыкнула. — Расслабься. Я вообще-то пришла, потому что ты вопишь на всю базу. Не потому, что мне интересно, как тебя бьют. А потому что, в отличие от них, я умею слушать. Он фыркнул, отворачиваясь. — Да ну? А ты вообще кто такая? Она смотрела на него, не мигая. Потом — ещё одна затяжка. В голосе — сухой металл: — Бывший боец. Спецподразделение. Участвовала в зачистках. Местная "легенда", если верить архивам. Ближайшее оружие массового поражения до того, как Эйва начала всем по щам раздавать. Она усмехнулась, глядя ему в глаза. Резко, резко затушила сигарету о металлическую переборку рядом. — А теперь я — предатель. Перебежчица. Не по доброте душевной. Просто… я однажды посмотрела в лицо мальчишке, который умирал, защищая своё дерево. И поняла, что у него больше человечности, чем у всех моих командиров. Он молчал. Смотрел внимательно. Дальше — осторожно. — Ты была с ними? На той войне? — Я была там с самого начала. А потом сбежала в лес, в вагончик. Там, где были Джейк, Макс, Норм, Грэйс… — её голос потеплел, но в нём всё ещё жила усталость. — Они приняли меня. Несмотря на всё. А потом я умерла. — Ты Лили. — Его голос стал тише. — ТА Лили. Я слышал, как Макс говорил о тебе. Меня попросили не рассказывать никому. Я думал, ты… — Мертва? Почти. Физически — нет. Во всём остальном — вопрос открытый. Повисла тишина. Он искоса глянул на неё, уже без прежней злости. Что-то в его лице изменилось. — Значит, ты дочь Грэйс? — Да. Мать у меня — богиня науки. А я... получилась такой, какая есть. Ни туда, ни сюда. Она подошла ближе. Не угрожающе. Просто села на корточки напротив него, уставилась в глаза. — Ты не обязан мне верить. Но если однажды окажется, что здесь всё катится к чертям, и тебе понадобится кто-то, кто не подставит спину под нож — вспомни, кто я. Потому что я не из тех, кто бегает в панике. Я просто больше не хочу быть оружием. Паук не ответил. Но взгляд его стал тяжелее. Серьёзнее. Ни принятия, ни отказа — только мысль, что он впервые не чувствует себя в этой комнате один. Лили встала, поправила рукав, оставила на полу затушенную сигарету. — Воздух здесь — дрянь. А ты, кстати, держишься. Твоя мать бы гордилась. — А твоя? — тихо спросил он. Лили усмехнулась, уже у самой двери. — Она бы мне пощёчину отвесила. А потом сказала: «Наконец-то ты начала думать своей головой». Она вышла, оставив за собой запах никотина, едкой иронии и чувство, которое долго не покидало Паука — как будто он встретил кого-то, кого не ожидал... но кто, чёрт возьми, может однажды спасти ему жизнь. *** В лабиринте серых стен лаборатории Норма и Макса царила гнетущая тишина, словно она сама впитывала напряжение, которое висело в воздухе. Здесь собиралась почти вся семья — кроме Нейтири. Она стояла чуть поодаль, опустив голову, будто отрешённая, как будто тянула на себе тяжесть, которую никто не мог снять. Все смотрели на экран, на котором скоро должна была появиться запись — рассказ о Лили. Кири сидела отдельно, тихо играя с ножом, который ей дали, глаза блестели от сдерживаемого волнения и множества неотвеченных вопросов. Джейк, напротив, сжал кулаки, его взгляд метался по комнате, будто пытаясь найти опору. Вся эта ситуация казалась ему сложной, даже пугающей — рассказывать детям о том, кем была Лили, каким шрамом осталась она в их жизни. “Нужно быть честным, — думал он, — но без боли это не обойдётся.” В комнате не было привычного шума или разговора — лишь лёгкое дыхание, звуки дыхания, скрип пластиковых стульев и приглушённое мерцание экрана. “Мы все должны понять, — думал Джейк, — что она не просто часть прошлого. Она — часть нашего спасения.” Джейк глубоко вдохнул, чувствуя, как тяжесть ответственности давит на плечи. Сердце его билось неровно — где-то между горечью утраты и желанием защитить тех, кто сидел сейчас перед ним, особенно детей. Он чувствовал себя мостом между прошлым и настоящим, между тьмой и надеждой. «Она была больше, чем просто солдат, — думал он, — и это не просто слова для рассказа. Это — правда, которую нельзя спрятать даже от самых маленьких.» Он видел в глазах детей смесь удивления, страха и любопытства — те же эмоции, что когда-то испытывал сам. Особенно тяжело было смотреть на Кири, которая тихо крутила в руках нож, словно это была её единственная опора. «Как объяснить им, кем она была и кем стала? Что за каждым её поступком скрывалась борьба — не только с внешним миром, но и с самой собой?» Джейк чувствовал, как внутри растёт решимость. Он должен был быть сильным — ради всех, ради будущего их маленькой семьи. Он сжал губы, и в голосе прозвучала твёрдость, когда он наконец начал: — Она была стойкой. Не просто солдатом — а человеком с железным стержнем внутри. Но внутри… — Джейк отвёл взгляд, — внутри был тот самый внутренний конфликт. То, что заставляло её сомневаться и бороться. Дети слушали, не отрывая глаз, ощущая, что сейчас откроется что-то важное, очень личное. Кири поджала ноги, уткнулась подбородком в колени. Лоак, с видом скептика, сложил руки на груди. Нетейам был напряжён, будто что-то внутри уже знал, но не понимал, что именно. Джейк стоял у консоли, вжав пальцы в край стола. Он медлил — что-то в нём не хотело жать кнопку. Но всё же — нажав. Из проектора вспыхнул мягкий свет. Запись началась. Стук в дверь. Камера слегка дрожит, её, видимо, держал Норм. Из динамиков слышно, как за камерой Грэйс вздыхает — почти раздражённо, но с ноткой нетерпения. — «Дай сюда, я сама…» Дверь вагончика отворяется, и в проём входит она. Высокая. Очень высокая — почти 190. На ней серая военная куртка, немного велика в плечах, но с чужой теплотой севшая на тонкую фигуру. Чёрные волосы убраны в небрежный хвост, пара прядей падает на скулы. Полукровка, с мягкими чертами, где-то между азиатской и европейской внешностью. В глазах — усталость. Тяжесть. Но губы изогнуты в короткую, дерзкую усмешку. — «Сюрприз, мам.» Грэйс не отвечает. Она просто в пару шагов обхватывает её руками, прижимая к себе с такой силой, будто боялась, что Лили исчезнет, если ослабит хватку. — «Ты... какого чёрта ты тут делаешь?» — тихо, и дрожащим голосом. — «Ты ведь всегда хотела, чтобы я посмотрела на Пандору своими глазами. Вот я и пришла. Не стреляй.» Смех Труди где-то на фоне. Камера поворачивается, фиксируя, как Джейк впервые входит в кадр — тогда ещё с короткими волосами, без косичек, с немного недоверчивым взглядом. — Вот, — негромко сказал Джейк сейчас, обращаясь к детям. — Это был день, когда она окончательно решила, что больше не хочет быть частью их. Она ушла с базы. Рисковала всем. Сначала только для того, чтобы увидеть мать. А потом — чтобы понять, что мы не враги. На записи Лили кивает Джейку: — «Ты, значит, тот самый бывший морпех? Что, понравился лес?» — «Ага. Гораздо больше, чем твои сапоги», — бросает он, а в уголке губ дергается усмешка. — «Ну, это потому, что ты не знаешь, каково в них по колено в кислоте маршировать.» Грэйс смотрит на них обоих и только качает головой. Видно, что она счастлива. Настоящая, бескомпромиссная материнская любовь разлита по её лицу. Её пальцы всё ещё не отпускают ладонь Лили, будто боятся потерять. Джейк прокашлялся. — Лили не была святой. Она сражалась за RDA, да. Но она… слишком поздно поняла, что делает что-то не то. Слишком много видела. И ей нужно было место, где она могла бы снова дышать. Грэйс... всегда для неё была этим местом. А потом мы стали. Кири медленно подняла взгляд. Смотрела на экран, на то, как Грэйс прижимает Лили к себе, как будто нет войны, нет боли. Только это настоящее. Эта связь. Она так хотела прикоснуться к этому — к памяти. К телу, которое было у неё, но которого она никогда не чувствовала. — Она... похожа на неё. — тихо прошептала Кири, почти не осознавая, что говорит вслух. Нетейам посмотрел на неё — и не ответил. Но взгляд его был долгим, задумчивым. Лоак фыркнул, но ничего не сказал. Даже он почувствовал, как эти кадры сжимают что-то внутри. А на экране Лили повернулась к Грэйс и, с плохо скрываемым волнением в голосе, спросила: — «Здесь безопасно?» — «Нет. Но здесь ты — дома.» Запись закончилась — экран померк на мгновение, но Джейк не стал комментировать. Он лишь нажал следующую метку в архиве. Свет вновь вспыхнул. На этот раз — кадр изнутри вагончика. Камера стоит на полке, видно часть лабораторного стола, стопку книг и рассыпавшиеся карточки с надписями на На’ви. За столом сидит Лили — всё в той же военной куртке, волосы сейчас заплетены в косу через плечо. Она явно раздражена, барабанит пальцами по столу. Напротив неё — Норм, весь в попытках быть педагогом, но лицо его тоже слегка уставшее. — «Это не “тукте”, это “туктэй”! Последний слог! Сильнее!» — Норм тычет пальцем в карточку. — «Слушай, профессор, если бы я хотела учить язык с хлыстом, я бы осталась в военной академии,» — Лили закатывает глаза, но губы дёргаются в усмешке. — «Там, кстати, за ошибки били током. У тебя гляжу, только словом. Неэффективно, но терпимо.» — «Ты хочешь его выучить?» — с вызовом спрашивает он. Лили вдруг становится серьёзнее. Наклоняется вперёд, упирается локтями в стол. — «Хочу. Просто… трудно перестать быть тем, кто всегда знал врага по форме. А тут всё другое. Язык, как… другая реальность. Но если я хочу здесь остаться — мне нужно говорить так, чтобы слышали, а не только слушали.» Пауза. Норм немного смягчается. Лили же резко берет карточку и, на удивление чётко, говорит: — «Nga lu yawne lu oer.» Он смотрит на неё. И впервые за запись — молчит. Только кивает. Джейк тихо усмехнулся. — Упертая. Она даже когда злилась — училась. Грэйс сказала как-то: “У Лили сердце солдата, но душа у неё… не в строю.” Кири опустила глаза. Её пальцы гладили край своей косички. Она снова слушала не просто ушами — всем телом. Следующий кадр — переход почти неощутим. Камера установлена снаружи, явно кем-то из друзей. Ночная Пандора: биолюминесценция, мягкий фиолетовый свет, ползущие светлячки. Где-то на заднем фоне слышен шелест и крик виверны. Лили стоит на пригорке в кислородной маске, прижав руки к груди. Она смотрит вверх — туда, где дрожат в небе светящиеся облака и лунный диск. Камера ловит её сбоку, под светом вспышек с деревьев её лицо кажется почти хрупким. Она что-то тихо шепчет, но слов не разобрать. Только взгляд — глубокий, полный восхищения и покоя. Она будто впервые не боится просто стоять и дышать. Камера приближается. Лили оборачивается: — «Вы серьёзно меня снимали? Чёрт, и у меня на лице маска.» Голос Труди за кадром: — «Ты выглядишь как космическая принцесса, не занудствуй.» — «Принцесса, которая может тебя придушить в два счёта,» — хмыкнула Лили, но не отвела взгляда от неба. — «Знаешь… Я раньше думала, что здесь всё пафос и мистика. А сейчас… даже если бы я погибла здесь — я бы умерла в мире, который хоть раз в жизни стоило увидеть.» Камера гаснет медленно, как лампа, теряющая ток. Лоак, всё ещё молча смотревший до этого, вдруг хмыкнул: — Ну, как минимум, у неё были яйца сказать это вслух. Джейк усмехнулся — не осуждая. — И правда. Её ничем не заткнёшь. Последняя запись вспыхнула неожиданно: смазанная, дрожащая, с ритмичной музыкой на фоне. Картинка плывёт. Видно, как Лили, в майке и с сигаретой в зубах, с хриплым смехом танцует с Труди в тесном пространстве вагончика. У неё распущены волосы, на щеке — след от чернил или, может, масла. Музыка странная, земная, что-то электронное вперемешку с индийскими мотивами. Они кружатся, натыкаясь на стол, Лили бросает сигарету в стакан с водой и смеётся до слёз. Камера трясётся от чьего-то хохота — Джейк, судя по голосу. — «Что это вообще за песня?!» — «Это “Психоделик Дели”, детка!» — орёт Труди, подпрыгивая. — «Это пытка, а не музыка!» — Джейк. — «А ты не слушай, просто живи, ветеран!» — выкрикивает Лили, хватая камеру и резко направляя её в лицо Джейку. — «Ты хоть раз в жизни пытался быть нелогичным? Попробуй, у тебя получится! Два процента анархии!» Следящая запись началась сразу после того, как закончилась предыдущая. Запись началась с того, как камера дрожала, будто кто-то резко взял её в руки. Легкий фокус — и в кадре появляется Джейк, с напряжённо прищуренным взглядом. — «Серьёзно, вы опять? » — ворчит он, отодвигая объектив. —« Я просто пришёл поесть, дайте уже спокойно пожить. » За кадром раздаётся смех Труди, звонкий и насмешливый: — «Ну-ну, Салли. А что это за... “некультурные следы”, которые ты притащил с ночной вылазки, а? » — «Ага,»— вставляет Норм, усевшись на край стола с явно приготовленной шуткой. — «Ты как бы, кхм, "изучал повадки фауны" с Нейтири? Или "общался на более глубоком уровне" с местной культурой?» Камера мотается, и теперь в кадр врывается Лили — волосы заправлены под кепку, на лице наглая ухмылка. Она делает вид, что держит микрофон: — «Специально для канала RDA: наш корреспондент Джейк Салли возвращается из джунглей. Джейк, скажите, правда ли, что у вас возникла духовная связь с представительницей туземного народа?» Джейк закатывает глаза, чуть не срывая с неё кепку: — «Вы все — идиоты. Особенно ты, Лили.» Смех. Камера отъезжает чуть назад — видно, как все четверо сидят на полу вагончика, в центре — консервная банка, от которой доносится аромат разогретой еды. В их взглядах — лёгкость, редкая и ценная. Мир вокруг всё ещё опасен, но здесь, в этом крошечном временном укрытии, они могут дышать. Лили кидает в Норма какой-то обёрткой, ухмыляясь: — «Хватит ржать, профессор. Ты сам-то как, с той аватаркой из отдела связи всё ещё мямлишь или уже перешёл на "язык тела"?» Труди прыскает в кулак, Джейк смеётся впервые за весь день, а Норм возмущённо выдыхает: — «Я вообще-то учёный, а не...! » —«А не "взрослый мужчина, не способный признаться девушке в симпатии",» — парирует Лили с видом победителя. Экран слегка дрожит. Кто-то включает музыку — старая песня из времён Земли. И вот, между звуками смеха, еды и подколов, в воздухе висит чувство, будто у них есть время. Будто они могут жить здесь вечно. Последний кадр — Лили, лёжа на полу, уставившись в потолок, с хриплым, довольным голосом: — «Господи, я вас ненавижу. Но если сдохну первой — хочу, чтоб вы все плакали, ясно?» Пауза. Все переглядываются. Труди кидает подушку в её сторону. — «Пф, только если от смеха!» Экран гаснет. Тишина в лаборатории была вязкой, как туман перед грозой. Даже мониторы, обычно наполненные движением и мерцанием цифр, будто затаили дыхание. Экран погас, оставив на стекле тусклое отражение лиц. У всех оно было разное. Но все они были одинаково застигнуты врасплох. Кири сидела, чуть сгорбившись, руки сжаты в кулаки на коленях. В её глазах отражался остаточный свет — но не от ламп. От воспоминаний. От слов, пробивших в ней слишком глубокую щель, словно Лили заговорила не с экрана, а прямо с ней. Она правда… была похожа на меня. Даже не внешне — изнутри. Эта боль, одиночество... голос, будто он гудел откуда-то из тех же корней, что и у меня. На секунду Кири даже забыла дышать. Но вот, в грудной клетке вздрогнул воздух, и она, не моргая, тихо сказала: — У неё в голосе… как будто Эйва жила. Но не в том, как в нас. А как рана. Открытая. Нетейам сидел поодаль, чуть в стороне, руки сложены, спина прямая. Но напряжение выдавало его полностью. Он не мог заставить себя оторвать взгляд от чёрного экрана. Казалось, ещё немного — и запись снова оживёт. Снова заговорит Лили. Он чувствовал, как где-то под кожей саднит странное, щемящее чувство: не жалость, не сострадание, а что-то между… уважением и чем-то почти личным. За все эти видео, за каждый смех, за каждую едкую реплику, она показалась… живой. Настоящей. А теперь — она снова рядом. Живая. И он не знал, как к этому относиться. — "Она как шрам на броне. Тот, что не спрятать. Не залечить. И вроде он не мешает... но почему-то всё время помнишь, что он есть." Он опустил взгляд и впервые за всё время произнёс: — Она не боится. Даже когда должна была. Это… странно. Ло’ак, как обычно, нарушил паузу. Сначала — кривой усмешкой. Потом — коротким смешком, не столько весёлым, сколько… защитным. Его лицо было задумчивым, но под кожей кипело что-то большее. Он будто злился — не на Лили, не на записи. А на то, что её не стало раньше, чем он мог её по-настоящему узнать. Он фыркнул: — Она курила, материлась и танцевала как псих. Пауза. — …крутая. Он отвернулся к стене, скрывая, что губы дрогнули. — Ну, с характером у неё, конечно, полный комплект. Видели, как она Норма на место поставила? — Он изогнул бровь. — Даже не знаю, кто круче: она или мама. Только вот мама хотя бы не курила в лаборатории. Он хмыкнул, но глаза его блестели. Легко — только на вид. — Да-а, и вы ещё жалуетесь на мои подколы. Этой тётке бы пару лет рядом со мной — и я бы стал ангелом. Хотя… чё я вру. Мы бы вместе мир сожгли. Он вдруг умолк, перевёл взгляд на Нетейама. Уловил в его взгляде что-то новое. Глубже, чем просто впечатление. — Ты чё, старший? Уже симпатию словил? Нетейам не ответил. Только чуть сильнее сжал пальцы. Кири, не отрываясь от экрана, вдруг прошептала: — Она знала, что умрёт первой… И всё равно смеялась. Никто не стал спорить. Некоторое время они просто сидели. В тишине. Каждый — со своей версией Лили, пульсирующей теперь где-то между прошлым и настоящим. Норм стоял сбоку, у стены, и тихо вытер очки. — Она… наш свет в аду, — прошептал он почти беззвучно. Джейк… он не двигался. Только взгляд его стал странно затуманенным. Как будто из него вытянули слова. Его пальцы дрожали на пульте, но он не нажимал. Не сразу. — Мы забыли, какой она была. Не как солдат. А как человек… — наконец выдавил он. Он провёл рукой по лицу. — Всё, что она делала… даже эта чёртова запись с танцами — всё это было способом не сойти с ума. Не потеряться. Пауза нависла над всеми. Тихая, глухая. Тяжёлая. Джейк глубоко вдохнул. И нажал следующую запись. Изображение чуть дрожит. Камера была активна уже несколько минут — обычная техническая запись в лабораторном модуле. На фоне — спокойный голос Грэйс, она сидит у стола, разбирая образцы, бормочет что-то насчёт повышения активности в биосети деревьев. Спокойная, сосредоточенная. Затем — резкий металлический звук. Дверь распахивается. В кадре появляется Лили — но та, что возвращается, не та, что была вчера. Она вся в пепле и грязи, лицо — обожжено, с правой стороны кожа пузыристая, красная, как расплавленная пластмасса. Левый глаз под повязкой, темнеет пятно крови, просочившееся сквозь бинт. Левой руки — от локтя и ниже — нет, а на плече грубо замотанная ткань, насквозь промокшая от крови. Дышит прерывисто, в груди — хрип, каждый шаг даётся с трудом, тело держится только на чистом упрямстве. Но глаза горят. Грэйс вскакивает, в замешательстве и ужасе. — «Лили?! Господи... что с тобой?! Где ты была?! » Она бросается к дочери, но та машет уцелевшей рукой — не в запрет, а в просьбе дослушать. — «Слушай меня. Не перебивай. Времени нет. У тебя неделя. Я... сделала, что могла. Склад с оружием уничтожен. Я подорвала северный блок, минус два конвертоплана. Я…» — она закашлялась, в уголке губ кровь, но она не сдалась. — «Ты должна собрать всех. Вы должны быть готовы. Через семь дней — они ударят. Рано утром. Координаты у Норма. Он должен знать. Я не успею...» Грэйс уже рядом, ловит её под неработающее плечо, не боится крови, не боится ожогов. Лицо у неё искажено: в ней — страх, любовь, вина. Глубокая материнская вина. — «Почему ты не сказала?! Почему пошла одна?!» Лили усмехнулась уголком губ. — «Потому что, если бы ты знала — ты бы меня не отпустила. А кто-то должен был это сделать. И я уже взрослая, мам. Не забывай…» — она делает шаг и чуть не падает. — «…я солдат. Хоть и упрямый.» Она медленно опускается на пол у стенки, сползая с силой, которой больше нет. Смотрит в камеру — впервые за всё время замечает, что она пишет. — «Макс. Норм. Джейк. Мама… если вдруг вы не знали, как сильно я вас люблю — считайте, что теперь знаете. Спасибо за то, что… я узнала, каково это — быть живой. Даже если всего на пару месяцев.» Она затихает. Не умирает. Но выживает только телом. Грэйс уже сидит рядом, сжимая её в объятиях, как в детстве. Обнимает то, что осталось от её ребёнка. Ее пальцы трясутся. Она проводит ладонью по растрескавшемуся лбу Лили, пытается что-то сказать — но язык не слушается. Только взгляд, полный всего: любви, боли, бессилия. Запись продолжается, но звук глохнет. Камера улавливает, как Лили положила голову на плечо матери. Обе молчат. И в этой тишине — столько боли, что она пронзает экран сквозь годы. Когда изображение застыло, оставив на экране размытую тень последнего кадра — как будто камера не решалась выключиться — в лаборатории повисла мёртвая тишина. Никто не двинулся. Никто не моргнул. Джейк стоял, опершись обеими руками о край стола, словно пытаясь не провалиться под землю. Костяшки его пальцев побелели от напряжения, а спина дрожала, будто что-то внутри рвало его на части. Он не смотрел на экран — он смотрел сквозь него, как будто видел всё заново: как Лили впервые зашла в вагончик, закатила глаза на его «капитанские манеры», как в тот вечер, когда она сожгла склад RDA, у него внутри что-то закололо, но он не понял тогда, что это было прощание. — Она была ребёнком…— прошептал он одними губами, не обращаясь ни к кому. — А делала больше, чем многие из нас за всю жизнь. Не доглядел. Не сказал, что гордится ею. Что любит её — пусть не как родную, но как одну из немногих, кто стал для него семьёй на этой проклятой планете. Тот тип семьи, которую ты не выбираешь, но которая остаётся с тобой даже после смерти. Норм сидел в кресле, прижав ладони к лицу. Не от стыда — от боли. Он чувствовал, как будто вырвали кусок его самого. Лили была не просто ученицей, она была его отражением — немного дерзкая, немного упрямая, невероятно умная. Он вспоминал, как в первый раз поймал её, когда она курила за лабораторией, и вместо того, чтобы отругать, просто сказал: «Ты же понимаешь, что кислород на Пандоре не резиновый?» Она тогда усмехнулась и сказала: «Вот именно — не резиновый. Потому и курю быстро.» Он хмыкнул сквозь слёзы, коротко, резко. Макс стоял, уткнувшись лбом в металлический шкаф, всё ещё не поворачиваясь к остальным. Он слушал тишину и слышал голос Лили, как будто она всё ещё была здесь. Он помнил, как она помогала ему чинить старую систему стабилизации, как могла два часа спорить с ним про биологию Пандоры, а потом внезапно предложить «пойти потанцевать, потому что ты, Макс, медленно превращаешься в скуку». Он хрипло выдохнул, не оборачиваясь: — Она сделала то, на что никто из нас не решился. Мы строили теории. А она — пошла и спасла нас. И тогда заговорила Нейтири. Она всё это время молчала, опустив глаза, сидя у стены. Но теперь поднялась. Глаза её были сухими, но в них бушевал ураган из горечи, боли и уважения. — Она была из вашего мира. Но сердце её было наше. Она умерла— с гордостью. С пламенем в груди. Не как чужая. Как одна из нас. Она прошла к экрану, положила ладонь на стекло, словно могла почувствовать тепло Лили через старую проекцию. — Я не знала её так близко, как вы. Но теперь я понимаю. Она — дух леса. Её путь завершился огнём, но он оставил за собой свет. Кири всхлипывала, уткнувшись в колени. Её душа резонировала с Лили сильнее всех — как будто они были звёздами, бегущими по параллельным орбитам, и вдруг столкнулись. Она чувствовала, как то, что носила в себе с рождения — страх быть между мирами — Лили прожила до конца, и выбрала сторону, даже если это стоило ей жизни. — Я хотела бы знать её… Я хотела бы обнять её. Ло’ак продолжал ходить по комнате, потом остановился и посмотрел на Джейка. — Это всё, что от неё осталось? Чёртова запись? — он зло пнул по ноге стола. — Она была круче всех ваших дипломов. Всех приказов. Она умерла, а мы смотрим, как будто кино. Это не должно быть записью. Это должно быть историей. Он тяжело дышал, сжав кулаки. Нетейам молчал, но в его взгляде уже не было растерянности. Только уважение. Только осознание, что он хочет стать кем-то, кто заслуживает наследия таких, как Лили. — Она не сломалась. До самого конца. А потом... никто не сказал ни слова. Потому что что-то внутри каждого из них уже изменилось навсегда. Настало время для последней записи… Экран оживает мягким, слегка дрожащим светом. Камера — стационарная, установлена в углу вагончика. Знакомый интерьер: старая карта Пандоры на стене, висящая маска кислородной поддержки, тёплый свет от настольной лампы. Лили сидит прямо перед объективом. Спина ровная, руки сцеплены перед собой. Лицо спокойное, но в глазах — тяжесть. Не уставшая солдатка, а человек, который принял, что его путь заканчивается. Черные волосы собраны в высокий хвост, кожа с лёгким оливковым оттенком — наследие матери и крови. Она красива, но не нежная — живая, сильная, жгучая. — "Это последняя запись. Думаю, я это знала с самого начала, просто… не хотела в это верить." Она выдыхает. Короткая, быстрая затяжка — и дым скользит в сторону вентиляции. — "Я хочу сказать спасибо. По-настоящему. Не как вежливая формальность. А как человек, который получил больше, чем заслуживал." — "Грейс — ты не просто мама. Ты — мой компас. Иногда сломанный, иногда пьяный, иногда орущий, но всегда ведущий в правильную сторону. Даже когда я злилась, даже когда спорила — ты была тем, что удерживало меня от превращения в то, против чего мы боремся." — "Джейк… ты был для меня чем-то вроде старшего брата, который всё время делает вид, что ему плевать, но при этом таскает на себе весь мир. Спасибо, что не выгнал меня, когда я в первый раз назвала твои речи пафосными. Ну... потому что они были." — она чуть усмехается. — "Норм — ты зануда. Настоящий. Но добрейшей души человек. Спасибо, что учил меня языку, даже когда я подкалывала тебя на каждом шагу. Макс — ты крут. Ты держал систему, когда все сходили с ума. И ты верил в меня, даже тогда, когда я сама себе не верила." — "Труди…" — на секунду голос срывается, она моргает. — "Ты была моим первым островом. Ты показала, что значит не просто быть 'против', а быть за что-то. За тех, кто рядом. За себя. За свободу." Она делает паузу. Затем продолжает, уже тише: — "Я хочу, чтобы вы знали — я не ухожу, потому что сдалась. Я ухожу, потому что я знаю. Мне снились эти моменты снова и снова. Сны, которые не проходят. Не забываются. Не стираются. Я видела, как всё сгорает. Видела, как наши умирают. Видела, как Пандора рушится. И я пыталась найти другой выход. Обещаю. Я прокручивала каждый шаг. Каждый." — "Но…" — она поднимает на камеру глаза. — "Есть только один путь, в котором вы живы. Один, в котором всё, что мы сделали, не станет прахом. Этот путь требует, чтобы я осталась позади." — "Я не боюсь." — коротко. Прямо. — "Я просто хотела ещё раз почувствовать, как пахнет дождь на рассвете. Услышать, как Грейс ругается, когда я курю в кабине. Пошутить над Нормом. Обнять Труди. И сказать вам..." — "Я вас люблю. Вы были моей семьёй. Моей единственной, настоящей семьёй." В этот момент дверь за её спиной чуть приоткрывается. Она, кажется, замечает что-то краем глаза. Её выражение лица меняется: от концентрации к лёгкому замешательству. Затем — холодное понимание. И тут — выстрел. Хлопок. Сквозной. Голова Лили откидывается вбок, глаза всё ещё открыты. Она оседает на пол, тело заваливается набок, сбивая стул. Камера продолжает писать — теперь видно лишь часть её руки и кровь, растекающуюся по металлическому полу. Запись не обрывается. На фоне слышно шаги. Чужие, тяжёлые, уверенные. Но никто не выключает устройство. Камера всё ещё включена. Она работает. Пишет. Свидетельствует. Последние моменты героини, которая выбрала быть щитом, а не оружием. Норм, Джейк и Грэйс медленно выходили из модулей переноса сознания — каждый из них погружён в свои мысли, но в воздухе уже витало что-то тревожное, непредсказуемое. Вагончик казался слишком тесным, словно стены сжимались, отражая гнетущую тишину, которая предвещала беду. Грэйс, как всегда с привычной легкостью, тихо позвала дочь: — «Лили, подай мне сигарету.» Ответа не было. Вместо этого взгляд Грэйс упал на неподвижное тело дочери, растянувшееся на холодном полу, испачканное кровью. На мгновение время остановилось — лицо матери исказилось от ужаса и неверия. Её глаза расширились, сердце будто взорвалось внутри груди. Она опустилась на колени рядом с Лили, дрожащими руками обняла тело дочери, словно хотела согреть её последние мгновения, словно могла вернуть дыхание, которое ушло навсегда. — «Нет… нет, Лили… не так… Это не ты… Ты не можешь…» Голос Грэйс срывался в стенаниях, душераздирающий крик вырвался из глубины души — крик матери, что потеряла всё, что было у неё свято. Джейк стоял неподвижно, чувствуя, как в груди сжимается ком из боли и бессилия. Ему хотелось кричать, плакать, что-то изменить, но слова застряли в горле. Норм прикрыл глаза, сжав кулаки, пытаясь удержать слёзы и ярость — смеси горя и разочарования, которая душила каждого из них. На экране — мать, обнимающая мёртвое тело дочери, её слёзы текли рекой, голос ломался от горя и отчаяния. — «Моё дитя… Моё дитя…» — шептала Грэйс, — «Ты была моим светом, моей надеждой... Почему?.. Почему именно ты?..» Вагончик наполнился тяжелым воздухом страдания и утраты — каждое дыхание казалось болью, каждое мгновение — прощанием с тем, кого уже нельзя вернуть. Экран всё ещё светился последними кадрами Лили, когда в комнате воцарилась глубокая тишина. Каждый будто услышал эту потерю по-своему. Кири сидела на полу, прижав колени к груди. Её глаза были широко раскрыты, и в них играла тоска, похожая на холодный дождь. Она не могла отвести взгляд от экрана — словно там осталась частица того, кого она никогда не знала, но чувствовала, как близкую. Её маленькие руки дрожали, пытаясь удержать эмоции, которые ещё не нашли выхода. Рядом, чуть в стороне, Нетейам сжимал кулаки, пытаясь сдержать слёзы, хотя обычно был крепким и уравновешенным. Внутри что-то ломалось, и он не понимал, как быть дальше без того огня, что горел в Лили. Джейк стоял, слегка наклонив голову, глядя в пустоту. Его глаза были полны одновременно боли и ностальгии — воспоминания, как тёплые волны, накатывали одна за другой. Он вспоминал первые дни на Пандоре — как Лили, не теряя колкости, учила его смотреть на мир иначе. Как она шутливо подтрунивала над ним, когда он пытался говорить на языке На’ви. Как в её улыбке пряталась сила, которая теперь навсегда ушла. Норм, опершись на стол, тихо шептал сам себе: — Она была не просто учёной, она была частью нас… той семьи, что мы сами создали здесь, вдали от всего. Его голос дрожал, в глазах блестели капли, которые он тщательно пытался скрыть. Он чувствовал, что потерял что-то не только научное — потерял близкого друга. Макс, обычно сдержанный и холодный, не смог удержаться. Его плечи дрожали, когда он тихо произнёс: — Она — герой, который никогда не снимал маску. Даже в последние минуты. Она - "тихий воин" Он сжал кулаки так сильно, что ногти врезались в кожу. Внутри него была смесь гордости и боли, которые сложно было совместить. В этой комнате, где взрослые пытались собраться с силами, Кири тихо всхлипнула, и это звуки её детской боли пронзили всех до глубины души. Этот маленький голос — воплощение будущего, которое теперь стало таким неопределённым. *** Ночь была звенящей. Склон холма чуть выше лаборатории укрыт серебристым светом звёзд. Воздух мягкий, пахнущий листвой, мокрым камнем и далёким дымом. В этом свете трое подростков сидели молча, уставившись в небо — будто искали там ответы. Кири лежала на спине, ладони закинув за голову. Нетейам сидел, опершись локтями о колени, взгляд его был устремлён в траву. Ло’ак ходил кругами недалеко, в груди у него бурлило — не давало покоя, давило, не находило выхода. — Она была… одна из нас, — сказала Кири наконец. Тихо, словно боясь разрушить хрупкую тишину. — И в то же время — совсем другая. Слова повисли в воздухе. Никто не ответил сразу. Насекомые шуршали в траве, Пандора дышала, и казалось, что сама планета затаила дыхание. — Я не могу перестать думать, — наконец произнёс Нетейам. Его голос был глухим, как будто звучал изнутри. — Что бы я сделал на её месте. Выбрал бы я уйти… если бы знал, что это спасёт всех? — А что, если не надо было умирать вообще? — сорвалось у Ло’ака. Он резко развернулся к ним. — Что, если можно было найти другой выход?! Почему все герои должны сгорать?! Он подошёл к дереву и с силой ударил кулаком по стволу. Листва над головой дрогнула. Он остался стоять, сжав руки, потом медленно обернулся. — Я не знал её, — глухо сказал он. — Ни дня. Но когда она сказала: “Я вас люблю”… у меня внутри будто что-то оборвалось. Как будто я потерял кого-то родного. Как будто я должен был быть там. Кири приподнялась, села, посмотрела на него снизу вверх. В её глазах было понимание — не снисходительное, а глубокое, искреннее. — Ты не один, — сказала она. — Я чувствую её. Через Эйву. Она не ушла. Не совсем. Пауза. — Но даже Эйва молчит… когда речь заходит о боли матери. Нетейам опустил взгляд. Долго молчал. Затем выдохнул: — Папа… когда запись закончилась… он не сказал ни слова. Просто сидел. Он сжал ладони. — Я никогда не видел его таким. Пустым. — Он потерял часть сердца, — прошептала Кири. — И не только он. — Знаете, что самое стрёмное? — выдохнул Ло’ак. Он сел рядом, лицо его было напряжённым. — Мне хочется… её гордости. Чтобы кто-то однажды сказал про меня: “Он выбрал правильно. Он защитил нас.” Пауза. — Но, чёрт возьми, если это значит умереть вот так… в одиночестве, с пулей в голове… Я не знаю, хочу ли я быть героем. Кири не ответила сразу. Она медленно протянула руку и положила её ему на плечо. Её прикосновение было лёгким, но полным силы. — Она не умерла в одиночестве, Ло’ак. Она ушла, зная, что мы здесь. Что её выбор дал нам шанс. Мы — её смысл. Её эхо. Нетейам придвинулся ближе, сел рядом. Он молча обнял Кири и Ло’ака, притянул к себе, как бы защищая их, хотя знал — это не от боли, не от мира. Это — от пустоты, которая осталась после Лили. — Мы не забудем, — прошептал он. — Никогда. Вечер окуталл их, как старая песня, наполненная потерей, памятью и тихой решимостью. Они молчали, прижавшись друг к другу, и смотрели в небо — туда, где звёзды, быть может, отражали чью-то душу. Душу, которая однажды выбрала умереть, чтобы они смогли жить. Нетейам посмотрел на брата. Долго. Молча. — Первый раз вижу тебя таким, — тихо вымолвил он. — Таким… не злящимся. Не дерущимся. Не рвущимся вперёд, чтобы доказать, что ты тоже “можешь”. Он чуть склонил голову. — Первый раз вижу, как ты просто чувствуешь. По-настоящему. Ло’ак не отвёл взгляда. Он не отвернулся. И, может, впервые за всё время, не огрызнулся. Просто тяжело выдохнул, как будто сжигал что-то внутри. — А если я всё время прятался за это? За шум, за крики, за споры? Может, я просто не хотел… чувствовать? — Это не слабость, Ло’ак, — тихо сказала Кири. Её голос был мягок, как ветер в кронах. — Это делает тебя сильнее. Лили не была слабой, потому что чувствовала. Она была сильной, потому что не предала себя, даже когда всё в ней кричало: “Беги”. Ло’ак закрыл глаза. Поджал губы. Потом хрипло рассмеялся, сухо. — Знаете, я всегда думал, что герои — это что-то громкое. Рёв, битвы, спасения в последний момент. А она просто… сидела перед камерой. Говорила. Любила. И пошла умирать без крика. Как будто… как будто это было частью песни, которую она давно знала наизусть. — И испела до конца, — добавил Нетейам. Они снова замолчали. Но теперь это была не тишина боли, а тишина принятия. — Мы должны сделать так, чтобы это не было зря, — сказала Кири. В голосе уже не было дрожи. — Не просто жить дальше, а помнить. Делать выбор — такой, каким бы она гордилась. — А если я не смогу? — спросил Ло’ак, глядя в небо. — Если, когда придёт момент… я подведу? Нетейам сжал его плечо. — Ты уже не тот, кем был. Ты стал частью её истории - Эйвы. А она не выбирала слабых. Пауза. — Мы справимся. Вместе. Кири склонила голову, прижавшись к их плечам. А Ло’ак… просто кивнул. Медленно. Впервые — без страха, без бравады, без ярости. Просто приняв. Тишина между тремя подростками растянулась, как после грозы — когда воздух ещё тяжёлый, но уже ощущается вкус солнца. Ло’ак, сидевший, облокотившись на колени, выдохнул и посмотрел на потолок. — Знаете… — протянул он лениво, но с характерным блеском в глазах, — если бы ты видел своё лицо, братец, в лаборатории, когда она только заговорила. У меня аж жабры сжались. Я думал, ты сейчас упадёшь на одно колено и попросишь её научить тебя быть крутым. Нетейам, не отрывая взгляда от пола, покачал головой, но уже с полуулыбкой. — Я просто… удивился. Она была... другая. — Удивился?! — Ло’ак вытянулся вперёд, подперев подбородок рукой. — Ты смотрел на неё, как наш отец смотрит на лук Нейтири. Типа: «Ммм… смертельно и красиво!» Он передразнил: — «Говори ещё, Лили, твой голос — как топот паломна через сердце!» Кири прыснула от смеха, едва сдержав фырканье. Ло’ак приободрился: — И не делай вид, что ты не влюбился за сорок пять секунд. Если бы она была жива, ты бы уже пытался угостить её пандорианскими ягодами, приговаривая: "Они кислее, чем ты, но я готов рискнуть." Нетейам, наконец, рассмеялся: — Ты вообще-то тоже был не лучше. Ты, когда она сказала «я не боюсь», чуть не обмяк, как гнилой ипплфрут. — Эй! — Ло’ак поднял палец. — Я не обмяк. Я… размышлял. Кири, наконец, заговорила сквозь смех: — Ты размышлял, как сделать предложение человеку из прошлого, да? Типа: «Привет, я из будущего, у нас здесь дети, кстати ты умерла геройски — это возбуждает». — Вот, вот! — Нетейам захохотал. — Он бы обязательно сказал: «Ты не знаешь меня, но я тебя уже уважаю. Можем поужинать? Я знаю хорошее место — называется “призрачная память”.» Ло’ак, театрально закатив глаза, поднёс руку к груди: — Вы такие неблагодарные. Я, между прочим, скорблю! У меня серьёзный траур! Эта женщина была божеством! Она взорвала базу, потеряла глаз, шутит лучше меня — и выглядит при этом, как будто только что вышла из клипа. Кири кивнула, улыбаясь сквозь слёзы: — И всё равно нашла время подкалывать Норма, пока истекала кровью. Настоящая королева. — Нет, правда, — уже тише сказал Ло’ак. — Я смотрел и думал: вот человек, который знал, что всё будет плохо. Знал, чем всё закончится. И всё равно остался. Не ради славы. Ради других. Кири, чуть дрогнув голосом, добавила: — А она бы вас всё равно разнесла. Я почти слышу, как она говорит: «Вот это у вас, конечно, гормональная балка сломалась, мальчики. Столько сантиментов, я аж воскрешаться передумала.» Все трое рассмеялись. И в этом смехе не было отчаяния. Была жизнь. Та, которую Лили хотела сохранить. И ради которой она отдала свою. *** В столовой было шумно — гул голосов, звон посуды и запах дешёвой синтетической еды. Лили сидела за длинным столом, затягиваясь сигаретой, когда к ней подошёл Паук — парень с острыми глазами, будто постоянно вычисляющий, где спрятать очередную уязвимость. — Ну, если это не наш маленький паучок, — усмехнулась Лили, не отрываясь от сигареты. — Как там, плетёшь паутину или всё ещё пытаешься не сгореть на этом говняном огне? Паук поджал губы, но не отступил. Он знал, что Лили не особо церемонится. — Ты что, меня тоже собираешься наставлять? — прорычал он, пытаясь казаться грозным, но в голосе звучала тень уважения. — Наставлять? Да ты просто идиот, который заблудился в этом лабиринте из проводов и приказов. — Лили бросила окурок в подставку. — Но знаешь что? Ты мне напоминаешь меня, когда я только сюда попала. Такой же резкий, с этим взором, который говорит: «Я никому не верю, но хочу, чтобы поверили мне». Паук слегка расслабился и сел рядом. — Я заметила, ты не просто сидишь и гнешься в углу. Это уже прогресс. Может, хватит уже играть в молчаливого парня? У нас тут есть тренировки — приходи. Не обещаю, что будет весело, но, по крайней мере, там можно выругаться и не получить по лицу за это. — Тренировки, да? — он усмехнулся. — Просто спроси себя, кем ты хочешь быть — пауком, который прячется, или пауком, который учится кидать яд. — Лили посмотрела на него с серьёзной ноткой. — Ну что, договорились? Или мне придётся выдернуть тебя из тени и бросить в ринг самой. Паук задумался, потом кивнул. В её голосе была странная смесь вызова и заботы — и он это почувствовал. — Ладно, — сказал он наконец, — я приду. Посмотрим, что ты там за зверь. Лили улыбнулась — редкая, искренняя улыбка. В этом коротком диалоге была вся её суть: грубоватая, колкая, но готовая дать шанс тем, кто хочет его взять. После короткой трапезы Лили и Паук направились к тренировочному полю. Воздух на базе был прохладным и свежим, но пахло металлом и бензином — постоянное напоминание о войне и её тени. — Ну что, — с усмешкой сказала Лили, — ты здесь, чтобы не сдохнуть на зарядке или всё-таки что-то из меня выжать? Паук хмыкнул, пытаясь выглядеть невозмутимо, но едва сдерживал улыбку. Поскольку Паук был человеком, он не мог тренироваться с рекомами — их тело и реакция были на другом уровне. Поэтому ему предстояло делать обычную зарядку: бег, отжимания, растяжку. Не самая впечатляющая программа, но важная. Лили, с сигаретой в углу рта, наблюдала за ним. Иногда она подкладывала колкости, чтобы поддразнить парня и вытащить из него больше. — Смотри, не растягивайся, как тряпка, — язвительно бросила она, — а то как вернёшься, твои мышцы решат, что их продали на металл. Паук, несмотря на усталость, отвечал с улыбкой: — Лили, я не паук, чтобы в паутине запутаться, расслабься. Лили рассмеялась, и на поле для тренировок повисла лёгкая атмосфера, несмотря на жестокий мир за пределами базы. Она знала — маленькие моменты, как этот, помогали им сохранять человечность. Жница медленно подошла к Лили, на лице играла едва заметная, но вызывающая улыбка — эта улыбка тех, кто уверен в своих силах и в том, что сразится на равных. В голосе слышалась лёгкая насмешка: — Ну что, Лили, — сказала она, глядя прямо в глаза, — пришло время показать, на что ты способна. Не собираюсь делать тебе поблажек, но и сдавать ринг без боя не планирую. Лили бросила окурок в пепельницу и без лишних слов поднялась на ринг. Взгляд был холоден, но сосредоточен. Она вытянула шею, словно проверяя воздух, и слегка наклонилась, принимая стойку. Жница первой начала атаку — быстрые, чёткие удары кулаками и локтями: джебы, хуки, апперкоты. Каждый удар был точен и пытался пробить защиту Лили. Но та уклонялась ловко, используя плавные, почти танцевальные движения. Она контратаковала резкими апперкотами в корпус и чёткими ударами в бока, демонстрируя знание анатомии и технику боевых искусств, полученную в тяжёлых условиях. — Дыши, Лили! — громко напоминала Жница, — Без дыхания ты — просто мешок с костями! Но Лили, не сбиваясь с ритма, применяла приёмы, которые редко увидишь на обычных тренировках: низкие захваты и броски через бедро, которые она отточила в боях с рекомами — сильными, быстрыми аватарами RDA. Жница пыталась вернуть инициативу мощным прямым ударом, но Лили перехватила руку, выведя соперницу из равновесия серией коленей в корпус. В зале, у края ринга, стоял Паук. Его глаза были широко раскрыты, он внимательно наблюдал каждый момент. — Вот это бой, — пробормотал он, — Лили не просто говорит, что научилась драться в самых жёстких условиях. У неё стальной дух и воля, которая ощущается даже с другой стороны ринга. Паук почувствовал, как что-то в нём меняется — уважение, желание стать лучше, быть таким же стойким, каким была Лили. Когда бой завершился, обе женщины, потные и уставшие, но с искорками уважения в глазах, покинули ринг. Лили улыбнулась — редкая, искренняя улыбка, которая рассеяла напряжение. — Спасибо за урок, — сказала она Жнице, — следующий раз я постараюсь не давать тебе шансов. Жница рассмеялась, хлопнула её по плечу и ответила: — Считай, что приглашение принято. Но не расслабляйся — в нашем деле слабых не прощают. Лили затянулась сигаретой, делая паузу в разговоре, и с усмешкой сказала: — Никотин — моя слабость. Кто знает, может, он и спасёт меня однажды. *** Лес был затянут серебристой дымкой, будто сам воздух знал, что ночь не для сна. Пандора не стихала — шорохи, посвисты, тихое пение насекомых. Но всё это звучало как будто сквозь стекло, глухо, далеко. Внутри Нетейама всё было заторможено. Он сидел у ручья, колени, прижатые к груди, подбородок на руках. Глаза уставились на воду, но в отражении он видел не себя. Он видел её. Ту, что в записи говорила слишком прямо, слишком больно, слишком по-настоящему. Лили. Та, кто умерла, а потом оказалась рядом. Живая. Сигаретой в зубах и с такими глазами, в которых будто постоянно горело что-то давно сгоревшее. — Ты выглядишь так, будто увидел призрака, — проговорила Лили из-за спины. Нетейам не вздрогнул, просто хмыкнул: — Почти. Только этот призрак курит и швыряется сарказмом. Она вышла из тени — боса, в чёрной майке и штанах, волосы в небрежном пучке. Всё в ней было — против правил, даже походка. — Так ты посмотрел? — спросила, и в голосе прозвучало нечто… мягкое, почти заботливое. Он кивнул. — Все эти записи. Ты... ты знала, что умрёшь, да? — С самого начала, — просто сказала она. — Это не было откровением. Это было ценой. — И всё равно… Ты шутила. Благодарила. Чёрт, даже про пафос Джейка высказалась. Он покачал головой. — Это странно. Слушать, как кто-то прощается, и всё равно хочется смеяться. Она уселась рядом на валун. Лёгкое напряжение повисло в воздухе. — Смех — это тоже оружие, — пожала плечами. — Иногда эффективнее винтовки. Он взглянул на неё. — Или сигареты? — Сигарета — это доспех. Вонючий и медленный, но всё же доспех. Она протянула ему одну, уже зажжённую. Он посмотрел на неё с прищуром. — Ты всегда даёшь детям пробовать? — Я не воспитатель. И ты не ребёнок. — Она подняла бровь. — Ну давай, покажи, чему тебя жизнь не научила. Он взял. Поднёс к губам. Сделал вдох — осторожный. И тут же закашлялся так, что чуть не свернулся в три погибели. Лили усмехнулась. — Великое возвращение воинов Пандоры. Повален табачным дымом. Он откашлялся, вытер глаза. — Ты это подстроила. — Конечно, — кивнула она. — Прямо как смерть своей бывшей версии и внезапное возвращение. Всё по плану. Он рассмеялся — по-настоящему, впервые за долгое время. И в этом смехе было что-то освобождающее. — Ты опасная, — выдохнул он. — Нет, — поправила она. — Я — уставшая. Но с хорошей памятью. Особенно на тех, кто смотрит на меня, как будто я всё ещё та, с экрана. Он посмотрел в сторону. Сказал тише: — А если ты и правда всё ещё та? Она чуть наклонила голову. — Тогда тебе стоит держаться подальше. — А если не хочу? Она улыбнулась — лукаво, с усталостью. — Тогда садись ближе. Только не жалуйся потом, если я снова разобью тебе представление о героизме. Он сел ближе. Тихо. Почти неслышно. Лес продолжал жить своей жизнью. А между ними — впервые — повисло что-то лёгкое. Не доверие, не дружба. Просто — принятие. Ночь продолжалась. Луна скользила между кронами, рассыпая серебряные блики по мху и лицам. Сигарета Лили тлела в её пальцах, светилась оранжевым сердцем в темноте. Вокруг — тишина, нарушаемая только шорохом листьев и редкими всплесками воды. Нетейам подтянул колени к груди, посмотрел в небо. — Не думал, что записи будут такими живыми. Он замолчал. Потом добавил тише: — Иногда мне казалось, будто ты говоришь прямо мне. Не в прошлое… а в сейчас. Она не посмотрела на него. Просто глубоко вдохнула, задержала дым, выдохнула в сторону. — Может, так и было. Я ведь не знала, кто останется. Кого зацепит. Но я хотела, чтобы хоть кто-то услышал. Не слова даже. Смысл. Нетейам снова кивнул. Его голос стал немного грустнее. — А потом я увидел тебя в живую. И у меня мозг просто… перегорел. Ты была идеей. Тенью. Потерей. Он усмехнулся, опустив взгляд. — А тут сидишь, злая, усталая, куришь и называешь моего отца пафосником. Лили прищурилась: — Он и есть пафосник. Пауза. — Но честный. Нетейам бросил на неё взгляд. Тихий. Почти благодарный. — Ты ведь его тоже уважала. В записях это слышно. — Уважение — не означает согласие, — ответила она. — Но он сражался за семью. До конца. Не ради медалей. Это заслуживает многого. Тишина. Краткая. Спокойная. Потом она добавила: — Ты на него похож. Только тише. Ты смотришь, как будто собираешь в себе всё, что говорят другие… а потом молчишь. Он чуть наклонил голову. — А ты как будто из тех, кто молчит только в двух случаях: когда спишь и когда куришь. Лили усмехнулась: — И то не всегда. Она растянулась на мху, подложила руки под голову. Сигарету аккуратно затушила о камень. — Знаешь, чего я сейчас хочу? — прошептала она в тьму. — Что? — Просто… не думать. Ни о базе. Ни о генетике. Ни о боли. Ни о ком. Он улёгся рядом. Не касаясь её. Но и не отдаляясь. — Звучит… чертовски правильно. Некоторое время они лежали молча. Только дыхание, ритм ночи и далекие переклички животных. Усталость подступала мягко, как вода — тёплая, вязкая. Он сказал уже почти во сне: — Тогда, может… я могу перестать бояться. И они уснули. Рядом. Ненароком. Без слов. Пандора дышала над ними, как мать. И на этот один, крошечный момент — всё было спокойно. *** Та же ночь. Пандора дышит влажным теплом, лес жужжит, но всё кажется будто приглушённым. Где-то вдалеке мерцают светлячки, а рядом потрескивает костёр — не из нужды, а из памяти. Джейк сидел на корточках у огня, сгорбленный, с опущенной головой. В руках он держал вырезанный кусок дерева — начал что-то строгать ещё вечером, но давно остановился. Лезвие просто лежало в пальцах. Взгляд — в пламя. Огонь отражался в его глазах, но внутри было темнее, чем снаружи. — Я не смог защитить тебя… — сказал он тихо, почти шёпотом. Это не был вопрос. Это был факт, принятый с болью. Слишком поздно, слишком горько. Пауза. Он сжал дерево в руке, крепче. — Но их… — его голос стал грубее, сдерживая волну внутри. — Их я смогу. Он выпрямился, глядя в пламя, будто видел в нём лица детей. — Обещаю. Ночь не дала ответа. Только треск углей — как тихое, одобрительное дыхание прошлого. *** Мягкий утренний свет просачивался сквозь листву, окрашивая всё в размытые оттенки зелёного и золота. Туман ещё не успел рассеяться полностью, и прохладный воздух ложился на кожу, будто напоминая: ночь ушла. Нетейам медленно открыл глаза. Несколько секунд он просто лежал, без движений, слушая, как поют птицы, как шелестит в ветвях ветер. И только потом понял — он один. Лили уже ушла. Осталась лишь вмятина в траве рядом, лёгкий след тепла и ускользающий запах мяты, впитавшийся в ткань на его запястье. Он потянулся, сел, провёл рукой по лицу и зарычал себе под нос от напряжения. Какого черта я делаю?.. Дважды видел её. Дважды. А будто знаю её вечность. Почему рядом с ней всё иначе?.. Он смотрел в траву, где ещё недавно лежала Лили, и чувствовал что-то новое — не тревогу, не вину, а странную лёгкость. Как будто груз, который он таскал на плечах, вдруг отступил. Ненадолго. Но достаточно, чтобы вдохнуть полной грудью. Она странная. Острая, как лезвие. Но не ломает — будто рассекает то, что мешает видеть… Он вспомнил её взгляд ночью, её голос, сдерживающий смех, как она смотрела на него, будто знала куда больше, чем показывала. И как дала ему попробовать сигарету. Он всё ещё чувствовал вкус мяты. Горький, обжигающий, но почему-то не отталкивающий. Я не хочу терять это чувство. Даже если оно пугает. Нетейам встал, стряхнул с себя утреннюю росу и провёл пальцами по щеке, где, как ему казалось, всё ещё ощущалось её дыхание. Спасибо… Он посмотрел в сторону лагеря. Возвращаться туда значило снова стать сыном Джейка Салли, старшим братом, солдатом. Маска, к которой он привык. Но сегодня она казалась чуть легче. Он двинулся вперёд — медленно, но уверенно. В голове эхом звучал её голос: выбирай жить. И он решил — пусть хоть на шаг, но он попробует. *** Лагерь ещё дремал. В воздухе стоял лёгкий утренний туман, где-то слышалось шелестение листвы и ленивое позвякивание снаряжения. Нетейам вышел из зарослей тихо, почти неслышно. Он выглядел спокойным, даже слишком — будто ночь принесла не просто отдых, а какую-то тяжесть, которую он молча нёс на плечах. Он шагал через центр лагеря, когда откуда-то сбоку раздался знакомый голос: — Ну надо же, ты всё-таки вернулся живой. Я уже начал думать, что тебя или зверь съел… или ты решил сменить место обитания на что-то… помягче. Нетейам вздохнул. — Доброе утро, Ло’ак. — О да, очень доброе. Особенно, когда кто-то шляется по лесу до рассвета, а потом возвращается с лицом, как будто пил не воду, а чьи-то мысли. Ло’ак встал, подошёл ближе… и вдруг замер, скосив нос. — Погоди… — он медленно принюхался, почти театрально. — Это… мята? Нетейам напрягся на долю секунды. Этого хватило. — Ну всё, теперь точно не отвертишься, — Ло’ак усмехнулся и хлопнул его по плечу. — Кто-то провёл ночь не в одиночестве. Или, по крайней мере, в… ароматной компании. Нетейам покачал головой, стараясь сохранить невозмутимость. — Ты вечно додумываешь. — Ага, особенно когда кто-то пахнет как журнал для взрослых и конфета "ментоловый взрыв", — Ло’ак прищурился. — Только не говори, что ты просто лежал рядом и обсуждал политику. Ну, или что смотрел, как звёзды движутся. Хотя… может, ты действительно наблюдал за движением. Просто другим. Нетейам резко остановился, не выдержав: — Ты закончил? — Нет, только начал, — Ло’ак довольно ухмыльнулся. — Я вот думаю… она ведь в записях говорила, что курит только мяту. Неужели ты решил… вдохнуть поглубже? Так сказать, прочувствовать её философию на практике? — Ничего не было, — устало бросил Нетейам. — О, ну конечно, — протянул Ло’ак, закатив глаза. — Вы просто сидели. Болтали. Смотрели в темноту. Тишина. Мята. Тепло. Мох. Никто не мешал. Что ещё можно было делать в такой романтичной, случайной, абсолютно невинной ситуации? Нетейам продолжал идти, стараясь не обращать внимания на брата, но Ло’ак, конечно же, не мог остановиться: — Интересно, а вы там просто болтали… или это был такой особый ритуал доверия, знаешь? Когда всё тихо, темно, рядом только сверчки, дыхание и… сигарета из уст в уста. Он сделал выразительное движение рукой, будто передавал что-то воображаемое, и добавил с игривым прищуром: — Мята ведь не просто так оставляет запах, а? Это, брат, не разговор. Это уже почти духовная связь. Особенно когда… кто-то дышал тебе прямо в лицо. Или... не только в лицо. Нетейам резко остановился, бросив в Ло’ака взгляд полный предупреждения, но тот, конечно, только оживился: — Ладно, ладно, молчу, святой ты наш. Но скажи честно, — он понизил голос, наклонившись чуть ближе, — она всегда так смотрит, когда делится мятой? Или ты у неё первый, кто курит с рук? Нетейам закатил глаза и двинулся дальше: — Придушу, клянусь Эйвой. Ло’ак шел следом, подпрыгивая как ни в чём не бывало: — Да ты что, я только рад за тебя! Просто... в следующий раз меня возьми. Посижу в кустах, помолчу. Или там, не знаю… помогу с “дыхательными практиками”. Он подмигнул, и в его голосе было ровно столько невинности, сколько нужно, чтобы всё звучало ещё более двусмысленно. Нетейам усмехнулся краем губ, не выдержав: — Ло’ак, тебе когда-нибудь кто-нибудь бил по голове за язык? — Конечно, — с гордостью кивнул тот. — Но, как видишь, язык всё ещё на месте. И работает прекрасно. Два брата шли бок о бок по тропинке, проложенной между корнями деревьев и мягким мхом. Утренний свет пробивался сквозь листву, солнце только-только касалось вершин, и Пандора дышала спокойствием. Лоак, всё ещё довольный собой после недавней "братской беседы", на ходу сочинял песню, нарочито громко: — «В лесу глубоком, где мята сладка, Два тела слились — ну прям тоска! Один из них с честным лицом, А вернулся с таким... ух, огоньком!» Нетейам закатил глаза и зашипел: — Лоак… замолчи. — «Он к звёздам взлетал, но молчит, как скала, А запах от него — ну, явно не смола!» Лоак театрально выдал строчку и фальшиво приподнял голос. И как назло, именно в этот момент из-за поворота выскользнула Кири — босая, с косами в беспорядке, она выглядела удивлённо, но заинтересованно. — О, утренняя серенада? Это ты Нетейаму поёшь, Ло? Что за торжественное настроение? Лоак загорелся ещё ярче, сделал шаг вперёд, чтобы с важным видом продолжить, но Нетейам молниеносно выставил руку и прижал брату рот. — Ни слова, — прошипел он. — Ни. Слова. Кири прищурилась, улавливая напряжение и явно что-то пропустив. — Так… стоп. А чего это вы вдвоём такие? Лоак улыбается как хищник, а ты, Тейам, будто с дерева упал. — Просто… природа вдохновляет, — выдавил Нетейам, стараясь не смотреть сестре в глаза. Лоак, освободив рот, быстро добавил с притворной невинностью: — Ага, особенно по ночам. Иногда… вдохновение буквально душит! Или… придавливает. Кири сморщила нос. — Лоак, ты отвратителен. Но, черт подери, я всё равно хочу знать, что вы скрываете. Нетейам уже шёл вперёд, не отвечая, а Лоак ухмыльнулся и, проходя мимо Кири, бросил ей на ухо: — Пиши песню — будет хит. Назову её "Лесной урок для первенца". Кири покачала головой, улыбаясь. — Братья мои... с вами каждый завтрак как премьера. И троица, всё ещё подначивая друг друга, направилась к лагерю — в ту самую обычную жизнь, где даже тишина скрывает странные тайны и ночи полны недосказанности. *** Лили проснулась от легкого шороха листвы и ветра, прошедшегося по коже, как тонкая нить. Ещё не открыв глаз, она поняла — не в капсуле, не на базе, не под потолком металлической казармы. Лес. Ночь. Холод. И... рядом дыхание. Она повернула голову. Нетейам спал рядом, спокойно, ровно. Так близко, что можно было различить каждую деталь его лица. Ну вот, черт возьми, отлично. Просто идеально. Теперь ещё и ночёвка в лесу с На'ви в моем послужном списке... Она не чувствовала тревоги — только лёгкое, едва заметное раздражение. На себя. На ситуацию. На странное ощущение тепла, которое совсем неуместно. Это не сентиментальный роман, Лили. Он просто парень, которого ты видела два раза. Он даже не курит. А ты опять берешь и мягчишься. Тьфу. Она откинулась назад, глядя в темноту сквозь листву, позволяя секунде повиснуть в воздухе. И ведь не сделал ничего… Никаких слов, никакой попытки. Просто рядом. И этого оказалось достаточно, чтобы мне стало... спокойно. Спокойно? Серьезно? Лили, ты тупо отрубаешься рядом с потенциальной целью. Молодец. Тонкая усмешка скользнула по губам. Она подтянула к себе куртку, поднялась. Тело немного занывало от неудобного сна на земле, но она не позволила себе показать этого. Расслабляться — роскошь. А ты не в том положении, чтобы расслабляться. Никакой он тебе не друг, не союзник. Слишком юный. Слишком правильный. Ты слишком… Она запнулась в мыслях. Слишком многое видела. Вот и всё. Последний взгляд в сторону спящего Нетейама. Она задержалась всего на миг. Пускай думает, что так и было нужно. Не буду его будить. Утро всё само объяснит. Он выживет без меня. И я без него. Она повернулась и пошла прочь — быстро, ровно, с тем самым солдатским шагом, что возвращает тебя в себя. Никаких следов, никаких взглядов назад. На подходе к базе она вытащила одну из своих мятных сигарет. Не зажгла — просто сжала между пальцами. Ты — боец. Ты не та, что задерживается. Ни за людьми, ни за чужими. Даже если у них такие спокойные глаза. Лес был ещё влажным от утренней росы, запах земли пробивался сквозь хвою и странные пыльцы, витающие в воздухе. Лили шла быстро, уверенно, будто вырезала дорогу в джунглях не ногами, а взглядом. Чёрт… — хмыкнула про себя. — Какого чёрта я вообще там осталась. Ну, посидели. Поговорили. Заснула. Бывает. Это не повод вести себя как в дешёвом романе. Её губы едва тронула ухмылка, горьковатая, почти насмешливая. Она бросила взгляд назад — туда, где остался лес и ночной воздух, всё ещё помнящий, как кто-то рядом дышал слишком тихо, чтобы мешать. Интересный, конечно. Но интерес — это не слабость, Лили. Не путай. Снова шаг — твёрдо, в гравий, в землю, как будто пыталась впечатать туда свою твёрдость духа. Не тронул. Не лез. Не спрашивал. И даже сигарету не попросил. Но попробовал. Фиг с ним. Я не нянька для синекожих. В голове ещё стояла его фраза про то, что он смотрел записи. Что-то в ней сидело — как будто он заглянул не просто в её действия, а вгрызся в неё глазами, голосом… пониманием. Это раздражало. Ну и что теперь? Он увидел, как я ломаю людей. Видел, как держу винтовку. Видел, как… черт, да он, наверное, знает меня лучше, чем те, кто рядом со мной был годами. А я даже его имени не сразу вспомнила. Лили щёлкнула зажигалкой, но не закурила. Просто сжала её в руке, как якорь. Держи себя в руках. Всё нормально. Это просто ночь. Просто парень. Просто лес. Она оглянулась на тропу, на выдавленные в земле следы — большие, широкие. Его. Мда… — тихо усмехнулась. — Ну вот теперь он точно не забудет, кто такая Лили. Особенно если догадается, что я ушла раньше, потому что не хотела... ни разговора, ни неловкости, ни утренних взглядов. Пусть это останется между листьями. Становилось теплее. Где-то вдалеке слышался жужжащий гул генераторов — база была близко. Она глубже вдохнула, сжала зубы. Верни лицо. Верни тон. Ты солдат. Не девочка. Никто не должен читать тебя по глазам. А если кто-то и попробует — пусть поперхнётся. Она подошла к воротам базы. Металл хрустнул под ногами. Один из охранников бросил на неё рассеянный взгляд, но не сказал ни слова. Лили просто кивнула и прошла внутрь. Руки всё ещё пахли лесом. Голова — тишиной. А в груди — ничего. Или слишком много. За спиной медленно закрылись створки. День начинался. И ей снова предстояло быть солдатом.