Часть 21 - Разорванное плетение

Первые лучи Ава’атлу несмело коснулись поверхности океана, окрашивая воду в нежно-розовый, почти обманчивый цвет. Пандора просыпалась. После бесконечной ночи, пропитанной запахом гари, криками и грохотом тонущего металла, эта тишина казалась неестественной, почти болезненной. Глоток воздуха, который они наконец-то смогли сделать, застрял в легких горьким осадком соли и пепла. Семья Салли стояла на широком скалистом выступе, тесно прижавшись друг к другу. Это был инстинкт — коснуться живого плеча, почувствовать тепло чужой кожи, убедиться, что хоть кто-то еще здесь. Они застыли в этом ломаном кругу, как выжившие после кораблекрушения, не в силах разомкнуть объятия. Джейк тяжело дышал, его широкие ладони лежали на плечах Ло’ака и Кири. Его пальцы судорожно сжимались, впиваясь в их кожу, словно он пытался физически прочувствовать, что его дети — вот они, рядом, теплые и живые. Он закрыл глаза, подставляя лицо утреннему солнцу, и по его изборожденной сажей коже стекали капли морской воды, смешиваясь с потом. Нейтири стояла в центре, прижав к себе маленькую Тук. Её пальцы запутались в растрепанных волосах дочери, защищая, укрывая её от всего мира. Нейтири не шевелилась, её взгляд был направлен куда-то в пустоту над горизонтом. Она всё еще тяжело, со свистом втягивала воздух, а её хвост нервно бил по камням, не в силах успокоиться после яростной схватки. Кири прислонилась лбом к плечу отца, её веки дрожали. Она всё еще слышала отголоски боли океана, но здесь, в этом тесном кругу семьи, шум затихал. Она чувствовала ритм сердец своих родных — неровный, быстрый, испуганный, но бьющийся. — Мы живы… — едва слышно прошептала она, и этот шепот показался громче взрыва в абсолютной тишине рассвета. Это была секунда чистой, первобытной благодарности за жизнь. Ло’ак стоял, опустив голову, его плечи мелко дрожали от холода и пережитого шока, но он чувствовал тяжелую, уверенную руку отца на своем плече. В этот момент им казалось, что самое страшное позади. Что они вырвались из пасти смерти и теперь, когда солнце взошло, мрак больше не сможет их достать. Они стояли, боясь пошевелиться, боясь разрушить этот хрупкий купол тишины, который на мгновение укрыл их от реальности. Золотистый свет подчеркивал каждую рану, каждую ссадину на их телах, но в этом свете они выглядели не побежденными, а спасенными. Они просто дышали. Вместе. Одним ритмом на всех. Этот момент затишья был похож на хрупкий стеклянный шар — прозрачный, чистый, но готовый разлететься в пыль от малейшего звука. Солнце поднималось выше, безжалостно высвечивая реальность: рваные раны на коже, пятна засохшей соли, дрожь в пальцах. Всё казалось почти правильным. Джейк чувствовал под ладонями крепкие плечи Ло’ака, ощущал, как Кири прерывисто дышит ему в плечо, и слышал, как Нейтири тихо, гортанно баюкает Тук. Это был привычный ритм их семьи, их маленького строя, который выдержал шторм. Ветер доносил знакомый запах моря и мокрой кожи илу, мирно курлыкавших неподалеку. Всё было на своих местах. Тяжелое дыхание отца, защитный жест матери, тепло сестры. Вот только тишина между ними начала тянуться слишком долго. Она больше не была целебной. Она стала тяжелой, как холодная вода, заполняющая легкие. В этом идеальном, сплоченном кругу пульсировала странная, ледяная пустота. Джейк непроизвольно повел рукой вправо, туда, где по старшинству всегда должен был стоять его первенец. Его пальцы нащупали лишь пустое пространство, прошитое холодным утренним воздухом. Там, где привычно ощущалось спокойное и уверенное присутствие, теперь был только ветер. Ло’ак, не поднимая головы, смотрел на свои ладони. Они были чисты от крови — океан смыл всё, — но он всё еще чувствовал ту странную, пугающую легкость. С его стороны никто не подталкивал его плечом, не шептал строгое «держись в строю». Справа от него была лишь тень от скалы. Нейтири, продолжая обнимать Тук, вдруг замерла. Её зрачки сузились, а уши дернулись, ловя звуки просыпающегося острова. Она бессознательно ждала еще одного вдоха. Еще одного сердцебиения в этом кругу. Ей казалось, что если она обернется, то увидит его — стоящего чуть поодаль, на страже, как и всегда. Но сзади была только пустота. Этот «пробел» в их ряду становился всё отчетливее, всё материальнее. Словно из прекрасной, выверенной годами мозаики кто-то грубо вырвал центральный фрагмент, оставив на его месте рваную, кровоточащую дыру, которую не мог затянуть даже самый яркий солнечный свет. Тишина, которая секунду назад казалась спасением, начала медленно меняться. Она больше не баюкала — она давила. Тот невидимый купол, что защищал их от мира, стал давать трещину. Джейк невольно сжал пальцы на плече Ло’ака чуть сильнее, пытаясь замкнуть этот семейный строй, сделать его монолитным, как скала под ногами. Но ладонь, с другой стороны, по-прежнему сжимала лишь пустоту. В этом кругу, который всегда был их крепостью, теперь зияло рваное отверстие. Линия обороны, которую они привыкли держать спина к спине, оказалась прервана. Холодный морской бриз беспрепятственно проникал сквозь этот зазор, обдувая их разгоряченную после боя кожу, напоминая, что строй больше не цел. Нейтири медленно открыла глаза. Её дыхание, до этого ровное и глубокое, на мгновение сбилось. Она почувствовала этот сквозняк — не кожей, а чем-то глубоко внутри. Словно одна из нитей её собственного тела была натянута до предела и теперь вибрировала в пустоте, не находя отклика. Маленькая Тук, прижатая к матери, почувствовала, как изменилось напряжение в руках Нейтири. Девочка замерла, прислушиваясь. Она ждала привычного переклички голосов, ждала, когда их круг разомкнется по команде, а не потому, что в нем не хватает звена. Она медленно отстранилась от матери, высвобождаясь из защитных объятий. Тук сделала один неуверенный шаг назад, потом другой, выходя из центра. Её маленькие босые ступни шлепали по мокрому камню, а глаза лихорадочно бегали по лицам родных. Сначала она посмотрела на отца — он был здесь. Потом на Ло’ака — он стоял, опустив голову. Кири… Тук начала медленно мотать головой из стороны в сторону, словно надеялась, что если она будет двигаться быстрее, то зрение подсунет ей знакомый силуэт, скрытый в тени или за спинами взрослых. Её движения становились всё более резкими, почти лихорадочными. Она оглядывалась через плечо, смотрела на край скалы, на илу, на догорающие обломки вдали. Мир вокруг был залит золотом, всё было слишком ярким, слишком явным. И в этом свете она видела каждого. Но чем больше она смотрела, тем сильнее внутри неё росло непонимание, превращающееся в ледяной ком. — Подождите… — прошептала она, и её голова снова дернулась в сторону океана, ища того, кто всегда замыкал их шествие. Тук замерла, её маленькие плечи мелко дрожали под порывами ветра. Она обернулась вокруг своей оси еще раз, на мгновение зажмурилась, словно надеялась, что когда откроет глаза, «неправильная» картинка исчезнет. Но мир оставался прежним: яркое солнце, соленые брызги и пустой край скалы. Она сделала шаг к Джейку. Её ладошка, всё еще испачканная в песке и серой саже, робко коснулась его бедра. — Папа? — позвала она, и в этом шепоте было столько надежды, что Джейк физически почувствовал, как внутри него что-то рушится. Он не пошевелился. Он продолжал смотреть на горизонт, боясь опустить взгляд вниз, боясь увидеть этот вопрос в её глазах. Но Тук не отступала. Она дернула его за край перевязи, настойчивее, требуя внимания, требуя, чтобы мир снова стал целым. — Папа, а где Нетейам? — голос Тук дрогнул, в нем прорезались первые нотки паники. — Он ведь... он ведь сильный, он хорошо плавает. Почему он не приплыл с нами? Тишина, последовавшая за этим вопросом, была страшнее грохота тонущего корабля. Нейтири, стоявшая за спиной Джейка, вдруг издала тихий, надломленный звук — не то стон, не то судорожный вдох. Её пальцы, гладившие Тук по голове, теперь бессильно повисли, сжимаясь в кулаки. — Папа, ответь мне! — Тук уже не шептала. Она смотрела на отца снизу вверх, и её глаза начали наполняться слезами. — Ло’ак! Почему ты молчишь? Вы оставили его там? В огне? Джейк медленно, словно каждое движение стоило ему невероятных усилий, опустился на одно колено. Он оказался на одном уровне с дочерью, но его руки, обычно такие уверенные и крепкие, теперь безвольно лежали на коленях. Он смотрел на Тук, и она впервые увидела, как по лицу отца — великого Торук Макто, который никогда не сдавался — катится одинокая, тяжелая слеза, оставляя чистую дорожку на слое пепла. — Тук... — его голос надломился, превратившись в хрип. — Его... его здесь нет. — Но он придет? — Тук схватила его за руки, заглядывая в самую глубину его зрачков, умоляя о лжи, которая спасла бы её мир. — Скажи, что он просто отстал! Скажи, что он сейчас приплывет! Джейк не смог выдавить из себя ни слова. Он просто притянул её к себе, утыкаясь лицом в её маленькое плечо, и в этом жесте было столько бессильного отчаяния, что даже Кири, стоявшая рядом, закрыла лицо руками, не в силах больше на это смотреть. Круг окончательно разорвался. На скале, залитой праздничным утренним светом, осталась только раздавленная горем семья и оглушительная, невыносимая пустота там, где должен был стоять их старший сын. Тук отстранилась от отца, её маленькие ладони скользнули по его мокрой коже, оставляя светлые следы. Она не плакала. Напротив, её лицо вдруг стало пугающе сосредоточенным, а глаза заблестели от какой-то лихорадочной идеи. Она сделала шаг назад, к самому краю скалы, игнорируя то, как опасно пенится вода внизу. — Он просто застрял, да? — Тук обернулась к семье, и на её губах заиграла странная, неловкая улыбка. — Папа, он, наверное, нашел тот грот, о котором говорил Цирея. Помните? Там, где светятся медузы. Он, должно быть, ждет там, пока дым рассеется. Она начала быстро ходить по пятачку скалы, загибая пальцы, словно вела подсчет. — Нам нужно просто подождать. Или... Ло’ак! — она подбежала к брату и схватила его за кисть, пытаясь тянуть в сторону икранов. — Пойдем. Ты же знаешь, где он был в последний раз. Мы возьмем икрана, опустимся низко-низко к воде... Я буду смотреть, у меня глаза лучше видят в темноте. Мы его увидим, он помашет нам рукой, и мы его заберем. Пошли! Ну что ты стоишь? Ло’ак не шелохнулся. Его рука в хватке сестры казалась мертвым грузом. Он смотрел на её сияющее, полное безумной надежды лицо, и чувствовал, как его собственное сердце превращается в крошево. — Тук, остановись... — хрипло выдавил он. — Нет, ты не понимаешь! — Тук отмахнулась от него, её голос стал выше, в нем зазвенели нотки нарастающего бреда. — Он, может быть, ранен, ему больно, он ждет нас! Он же всегда ждет, когда мы отстаем. Он не может просто... он не уйдет без нас домой. Мама! Скажи ему! Скажи Ло’аку, чтобы он летел! Нейтири, которая до этого момента казалась застывшим изваянием из камня и скорби, медленно перевела взгляд на дочь. В её глазах была страшная, выжженная пустота — стадия, когда слез больше нет, осталась только тихая, звенящая агония. Она видела, как её младшая девочка рассыпается на части, пытаясь склеить разбитый мир этой нелепой верой. — Тук... — Нейтири протянула к ней руку, но Тук отпрянула, словно боясь, что прикосновение матери разрушит её хрупкий план спасения. — Я сама его найду! — закричала девочка, и в её голосе наконец прорезался страх, который она так отчаянно пыталась скрыть за словами. — Если вы ленивые, если вы боитесь — я сама! Он там один, ему холодно! Папа, почему ты сидишь?! Вставай! Вставай и лети за ним! Она начала метаться между ними, как пойманная птица, заглядывая в лица, ища хоть одну искру согласия. Но она видела только опущенные плечи отца, дрожащие губы Кири и застывшую маску Ло’ака. Каждый их вздох был подтверждением того, что её «план» — это просто шум ветра. Тук замерла посреди скалы. Её губы задрожали, а взгляд снова упал на горизонт. — Он придет... — прошептала она, уже не так уверенно, скорее умоляя пространство. — Он сейчас вынырнет. Я досчитаю до десяти, и он вынырнет. Один... два... три... Ло’ак зажмурился, не в силах слышать этот счет. Каждая цифра была как удар ножом в его и так растерзанную душу. Он чувствовал, что еще секунда — и он просто упадет на колени перед ней, вымаливая прощение за то, что этот счет никогда не закончится. — Шесть... семь... — голос Тук стал тонким, почти прозрачным, как натянутая до предела струна. — Ло’ак, ну посмотри же, там волна... Это он, я знаю, он всегда так делает, он вынырнет и рассмеется... Ло’ак чувствовал, как каждое слово сестры впивается в него, словно раскаленная игла. «Семь». Перед глазами вспыхнул мостик, затянутый едким дымом. «Восемь». Он вспомнил, как пальцы Нетейама, всегда такие крепкие и надежные, вдруг стали слабыми и скользкими от крови. «Девять». — Хватит, Тук. Голос Ло’ака не был громким. Это был сухой, надтреснутый звук, лишенный всякой надежды. Он прозвучал в тишине рассвета резче, чем любой крик, заставив девочку замолчать на полуслове. Ло’ак медленно повернулся к ней. Его лицо казалось чужим, постаревшим на десятилетия за одну эту ночь. В золотистых глазах, обычно полных огня и вызова, теперь застыла мертвая, неподвижная пустота. Он смотрел на маленькую сестру и видел в её лице свое собственное отражение — ту же безумную жажду чуда, которую он сам только что окончательно убил внутри себя. Его ноги подогнулись сами собой. Ло’ак не просто сел — он рухнул на колени прямо перед Тук, тяжело и неуклюже, словно его тело внезапно стало весить тонну. Он опустил голову, и его косички безжизненно рассыпались по мокрому, холодному камню. — Прекрати считать, — прошептал он, и этот шепот был пропитан такой густой виной, что воздух вокруг, казалось, стал холоднее. — Его там нет. Я был там, Тук. Я... я держал его. Он замолчал, судорожно гнотая воздух, который больше не приносил облегчения. Его руки, лежащие на коленях, мелко дрожали. Он видел каждую царапину на своих ладонях и ненавидел их за то, что они были целы, в то время как Нетейам... — Он не приплывет, — Ло’ак наконец поднял глаза на сестру, и в этом взгляде Тук прочитала приговор своему миру. — Ты можешь досчитать до бесконечности. Океан не вернет его. Я потерял его, Тук. Я просто... я не смог его удержать. Он произнес это — «я не смог», — и эти слова стали последним гвоздем. Ло’ак снова опустил голову, пряча лицо в ладонях. Его плечи начали едва заметно содрогаться. Это не были рыдания, которые просят сочувствия; это была тихая, глухая агония человека, который уверен, что его жизнь навсегда отравлена этим «выжил». Тук замерла. Она смотрела на склоненную спину брата, на его дрожащие пальцы, и внутри неё что-то окончательно оборвалось. Весь её придуманный мир с «гротами» и «шутками» рассыпался в прах под этим тихим, беспощадным шепотом. Она видела перед собой не сильного воина, а осколки того, что раньше было их семьей. Джейк сделал шаг вперед. Его тень, длинная и тяжелая в лучах восходящего солнца, накрыла их обоих. Он положил широкую, мозолистую ладонь на затылок Ло’ака, не пытаясь поднять его, а просто признавая его право на эту бездну. Другой рукой он привлек к себе Тук, которая теперь стояла неподвижно, глядя на пустой горизонт абсолютно сухими, повзрослевшими глазами. Счет остановился. На скале больше не было слышно ни цифр, ни надежды. Только ритмичный, безразличный шум прибоя, который теперь навсегда стал для них звуком потери. Тук медленно перевела взгляд с сокрушенного Ло’ака на отца. Её губы, искусанные и сухие, едва заметно дрожали. Она любила Ло’ака — он был веселым, он всегда придумывал приключения и позволял ей впутываться в них вместе с ним. Но Ло’ак сам часто нуждался в защите. А Нетейам... Нетейам был самой защитой. Она сделала шаг к Джейку, почти невесомо касаясь его ладони своими тонкими пальцами. — Папа, — прошептала она, и в этом звуке было столько детской, отчаянной надежды, что Джейк на мгновение зажмурился. — Скажи, что Ло’ак просто не разглядел. Скажи, что Нетейам... он ведь вернется? Он просто задерживается, да? Как тогда, на охоте? Джейк медленно открыл глаза. Он смотрел на свою младшую дочь, и в его взгляде Тук не нашла привычной уверенности. Там была только бесконечная, выжженная пустыня. Он тяжело опустился перед ней на оба колена, становясь маленьким, почти равным ей по росту. Его руки, покрытые шрамами и гарью, осторожно обхватили её лицо. — Тук... — его голос был тихим, надломленным, словно он выталкивал слова сквозь колючую проволоку. — Я бы отдал всё, чтобы это было ложью. Но его нет. Море забрало его. Он ушел к Великой Матери. Это «ушел» прозвучало как финальный удар гонга. Тук замерла. Её зрачки расширились, поглощая золотистый свет рассвета, и в это мгновение перед её глазами, как яркие вспышки, начали проноситься воспоминания. Она вспомнила, как Нетейам, такой высокий и пахнущий лесом, подхватывал её на руки, когда она уставала идти за взрослыми. Как он катал её на плечах, и мир сверху казался огромным и совсем не страшным. Она вспомнила, как он умел превращать обычный урок в игру: как терпеливо направлял её локоть, обучая стрелять, и как его теплые пальцы всегда по-доброму щелкали её по носу, когда она попадала в цель. «Дыши, Тук, — шептал он ей на ухо, и в его голосе всегда была такая непоколебимая правда, что ей верилось сразу. — Эйва слышит твое сердце». Он никогда не ворчал на неё. Он был тем, кто всегда оставлял ей лучший кусок фрукта, кто укрывал её плащом, когда ночи в лесу становились холодными. Он был её якорем. Если Нетейам был рядом — значит, мама не будет плакать, а папа не будет хмуриться. И вдруг этот фундамент её жизни просто исчез. Сильные руки, которые подбрасывали её к самому небу, больше никогда её не поймают. Голос, который обещал, что всё будет хорошо, замолк навсегда. Осознание вошло в неё медленно, как острый зазубренный шип. Оно не вызвало крика — оно вызвало тишину. Тук вдруг почувствовала, как её собственное дыхание стало тяжелым и чужим. Она смотрела на Джейка, но видела в его глазах только подтверждение: за её спиной больше нет той невидимой стены, которой был старший брат. — Навсегда? — прошептала она, и это слово окончательно убило в ней ребенка. Она не отстранилась. Она просто обмякла в руках отца, прижимаясь лбом к его груди. Её маленькое тело сотрясала крупная дрожь, но она не издала ни звука. Это было горе, которое не умещалось в крик. Нейтири медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление густой воды, сделала шаг вперед. Её высокая фигура на фоне восходящего солнца казалась изломанной тенью. Она больше не кричала, не звала Эйву и не металась по краю обрыва. Силы покинули её, оставив лишь тихую, выжженную покорность судьбе. Она опустилась на камни рядом с Джейком, обнимая его и Тук одновременно. Её длинные руки, испачканные в чужой крови и морской соли, дрожали, когда она прижала голову дочери к своей груди. Нейтири уткнулась лицом в плечо мужа, и их дыхание смешалось — прерывистое, тяжелое, пропитанное горечью поражения. В этом объятии не было слов утешения, потому что утешить их было невозможно. Они просто сцепились друг с другом, как обломки корабля после шторма, пытаясь не утонуть в этом океане боли поодиночке. Кири стояла чуть поодаль, закрыв лицо ладонями. Её плечи содрогались от рыданий, которые она больше не пыталась скрыть. Она чувствовала, как природа вокруг — обычно такая отзывчивая и живая — замолчала вместе с ней. Весь мир Пандоры для неё сейчас сузился до этой холодной скалы и пустого места в их кругу. Она не просто плакала по брату — она оплакивала ту часть своей души, которая ушла вместе с ним в темные воды. А Ло’ак так и не смог подняться. Он оставался на коленях, уткнувшись лбом в острые выступы камня. Каждое слово Тук, каждый тихий всхлип матери и тяжелый вздох отца били по нему, как физические удары. Он не смел поднять головы. Ему казалось, что если он посмотрит им в глаза, то увидит там подтверждение своей главной пытки: это должен был быть он. Это он всегда нарушал правила, он лез на рожон, он заставлял Нетейама рисковать собой ради своего спасения. Вина обволакивала его, как липкая черная смола. Ло’ак вспоминал каждую их ссору, каждое ворчание старшего брата, которое теперь казалось самым ценным звуком в мире. Он винил себя во всём: в том, что они вообще оказались на этом корабле, в том, что он не был быстрее, в том, что он... остался жив. Он чувствовал себя лишним в этом семейном объятии. Ему казалось, что его присутствие здесь — это оскорбление памяти того, кто всегда был идеальным сыном и воином. Ло’ак скреб когтями гранит, желая только одного: чтобы этот рассвет никогда не наступал, чтобы тьма поглотила его вместе с его позором и его невыносимой, жгучей потерей. Ло’ак чувствовал, как под его лбом крошится гранит. Острые края камня впивались в кожу, но эта боль была смехотворной, почти приятной по сравнению с тем, что выжигало его изнутри. Каждый всхлип Тук, каждое тяжелое, прерывистое дыхание отца за спиной — всё это казалось ему обвинительным приговором. Это должен был быть я. Эта мысль пульсировала в его висках, забивая шум прибоя. Нетейам был идеальным. Он был будущим вождем, гордостью матери, опорой отца. Он был тем, кто умел слушать, кто умел защищать, не задавая лишних вопросов. А Ло’ак? Ло’ак всегда был проблемой. Вечный источник тревоги, «разочарование», которое нужно было спасать. И вот, его спасли. Снова. Но цена на этот раз оказалась непомерной. Ему хотелось закричать, потребовать у Эйвы, чтобы она совершила обмен. Чтобы она забрала его — бесполезного, бунтующего, вечно ошибающегося сына — и вернула того, кто действительно был нужен этому народу. Это осознание собственной «неправильности» в сравнении с погибшим братом душило его. Он чувствовал себя вором, который украл чужую жизнь, чужое право дышать этим утренним воздухом. Джейк, всё еще обнимая Нейтири и Тук, медленно повернул голову. Он видел сгорбленную спину младшего сына, видел, как тот буквально вжимается в скалу, пытаясь исчезнуть, раствориться в тенях. Он знал этот вид — вид человека, который сам себя приговорил. Джейк медленно высвободил одну руку из объятий и, превозмогая собственную слабость, потянулся к Ло’аку. Его широкая, мозолистая ладонь легла на затылок сына, сильно и властно, заставляя того вздрогнуть. — Вставай, — голос Джейка был хриплым, но в нем прозвучала та самая сталь, которая когда-то вела кланы в бой. Ло’ак не шелохнулся. Он только сильнее зажмурился, не желая видеть лица отца. Он ждал удара, ждал крика, ждал, что отец скажет: «Почему ты? Почему не он?». — Ло’ак, посмотри на меня, — Джейк сжал пальцы на его шее, не давая отвернуться. — Подними голову. Сейчас же. Медленно, преодолевая сопротивление собственного позора, Ло’ак поднял голову. Его лицо было обезображено горем и солью, а в глазах застыл такой первобытный ужас и самобичевание, что у Джейка на мгновение перехватило дыхание. Отец видел в нем самого себя — того парня с Земли, который тоже когда-то считал, что не достоин быть здесь. — Я не... я не смог, папа, — прохрипел Ло’ак, и из его глаз снова брызнули слезы, которые он уже не пытался скрывать. — Это я его туда притащил. Это из-за меня... — Замолчи, — отрезал Джейк, притягивая его ближе, пока их лбы не соприкоснулись. — Слышишь меня? Замолчи. Мы Салли. Мы держим строй. И сейчас ты встанешь и поможешь своей матери и сестрам. Ты здесь. Ты живой. И это то, что есть. Ло’ак смотрел в глаза отца и видел в них не ненависть, а глубокую, бесконечную печаль, разделенную на двоих. Джейк не снимал с него вину — он просто заставлял его нести её вместе со всеми, не позволяя сыну спрятаться в собственном эгоистичном страдании. Джейк рывком поднял его с колен, заставляя встать в полный рост. Ло’ак пошатнулся, его ноги всё еще были ватными, но рука отца на плече не дала ему упасть. Впервые за эту ночь он оказался внутри того самого круга, который Тук так отчаянно пыталась сохранить. Рука Джейка на затылке Ло’ака была тяжелой, реальной, но Ло’ак почти не чувствовал её тепла. Его сознание, истерзанное шоком, внезапно провалилось в темноту — туда, где шумели не волны океана, а листва лесов Ава’атлу. Перед глазами вспыхнула та ночь. Лагуна, залитая призрачным светом, и спина брата, которую он тогда оставил позади. Он снова услышал этот голос. Мягкий, но настойчивый. «Ло’ак… я никогда не смотрел на тебя так, как ты думаешь. Ты мой брат. И я горжусь тобой». Тогда, в ту ночь, эти слова показались Ло’аку просто попыткой сгладить углы. Он не поверил им. Он злился, он чувствовал себя «обузой», которую Нетейам обязан тащить по приказу отца. Он думал, что брат просто играет роль идеального старшего, в то время как сам Ло’ак задыхается от собственной никчемности. Но теперь, стоя на коленях в пыли и золе, Ло’ак ощутил всю сокрушительную тяжесть этой фразы. Он гордился мной… — мысль обожгла его изнутри, как глоток кислоты. Нетейам видел в нем то, чего не видел никто другой. Он видел не «проблему», не «чудовище с пятью пальцами», а брата, достойного гордости. И Ло’ак ответил на это тем, что привел его под пули. Он ответил на эту гордость своим вечным упрямством, которое в итоге стоило Нетейаму жизни. Ло’ак судорожно втянул воздух, и его пальцы снова впились в камни. В голове набатом била одна и та же фраза: Ты гордился мной, а я тебя подвел. Ты верил в меня, а я тебя убил. Если бы Нетейам смотрел на него как на обузу, было бы легче. Если бы он злился на него на том мостике, если бы кричал… Но Нетейам до последнего вздоха оставался тем самым братом, который шел рядом в лагуне. Который защищал. Который гордился. Эта «гордость» брата теперь стала для Ло’ака самым страшным проклятием. Он чувствовал себя предателем. Он вспомнил, как тогда не обернулся. Как ушел в темноту, бросив Нетейама одного на корточках. Он лишил себя последнего шанса сказать «я тоже», лишил себя возможности просто обнять его в ответ. — Он гордился… — сорвалось с губ Ло’ака едва слышным, мертвым шепотом. Джейк нахмурился, не понимая, о чем говорит сын, но почувствовал, как тело Ло’ака под его рукой напряглось до предела, словно натянутая жила. Ло’ак поднял голову, глядя на пустой горизонт. Ему казалось, что там, в золотистом мареве рассвета, всё еще стоит фигура брата с поникшими плечами. Теперь стена, о которой думал Нетейам в ту ночь, стала абсолютной. Непроницаемой. Смерть вбила последний камень, и Ло’ак остался по эту сторону — живой, но навсегда раздавленный той верой, которую он не оправдал. Он больше не был бунтарем. Он был тенью, в которой эхом отдавались последние слова брата, превращая каждый его будущий вздох в бесконечную попытку искупить то, что искупить невозможно. Кири стояла чуть поодаль, и её тонкие пальцы судорожно перебирали бусины на перевязи. Она не видела скал и не слышала рокота прибоя. Для неё мир вокруг превратился в хаос ломаных линий. Она чувствовала, как Великая Мать скорбит вместе с ними: в каждом ударе волны о камни, в каждом испуганном крике морских птиц она слышала отголосок того самого выстрела, который оборвал жизнь брата. Она видела Ло’ака, раздавленного собственным прошлым. Видела Тук, чье детство только что осыпалось сухим пеплом. Видела родителей, превратившихся в тени самих себя. Медленно, босая и почти невесомая, она шагнула к ним. Её движения были лишены земной тяжести, словно её вела сама Эйва. Кири опустилась на колени рядом с Ло’аком, обхватила его дрожащее плечо одной рукой, а другой коснулась ладони Джейка, замыкая их разорванный строй. Она прижалась к ним всем сразу, становясь тем самым связующим звеном, которого им так не хватало. Её слезы были прозрачными и тихими, они катились по щекам, смешиваясь с солью океана на их телах. — Он слышит нас... — прошептала Кири, и её голос прозвучал как шелест листвы священного древа. — Не закрывайтесь. Пожалуйста, не закрывайтесь от него. Ло’ак вздрогнул, пытаясь отстраниться от этого невыносимого света, который исходил от сестры, но Кири удержала его. Она прислонилась лбом к его виску, заставляя его почувствовать её собственное биение сердца. — Эйва не забирает навсегда, — её голос окреп, в нем появилась та странная, пугающая мудрость, которая всегда выделяла её среди остальных. — Она просто возвращает энергию домой. Нетейам... он сейчас в каждом луче этого солнца. Он в этой воде, которая омывает наши раны. Он не ушел, Ло’ак. Он просто стал частью всего, что мы видим. Она подняла глаза на Нейтири. Мать смотрела на неё с такой невыносимой болью, что Кири на мгновение задохнулась. — Мама, он с Ней. Он с предками. Там нет боли, там нет дыма. Эйва хранит его так, как мы не смогли. Кири закрыла глаза, и на мгновение ей показалось, что она слышит знакомый ритм. Не здесь, не на этой холодной скале, а где-то глубоко внизу, в самом сердце планеты. Нетейам был там — спокойный, сильный, ставший частью вечного потока. — Мы должны дышать за него, — Кири сжала руку Тук, возвращая девочку из оцепенения. — Каждый наш вдох — это его вдох. Мы не одни. Великая Мать держит нас всех. В её словах не было дешевого утешения. Это была суровая правда мира На’ви: жизнь — это лишь дар, взятый взаймы, который когда-нибудь придется вернуть. Но видеть это глазами Кири было чуть менее страшно. Она обнимала их, и её тепло медленно просачивалось сквозь лед их отчаяния, заставляя их сердца биться в унисон — неровно, со сбоями, но вместе. Но пока она произносила эти слова, её собственная память предательски подсовывала ей образы, которые не имели ничего общего с «вечным потоком» или «энергией». Перед её внутренним взором всплыл не дух брата, а сам Нетейам — живой, осязаемый. Она вспомнила, как он морщил нос, когда она приносила из леса странно пахнущие травы. Вспомнила его нагловатую, но добрую усмешку, когда он в очередной раз выигрывал у Ло’ака в шуточной борьбе. Кири почти физически почувствовала тепло его ладони на своем затылке — так он всегда делал, когда видел, что она слишком глубоко ушла в свои мысли и «потерялась» для этого мира. Это было его безмолвное: «Я здесь, я рядом, ты в безопасности». И от этого воспоминания ей захотелось закричать, отбросить всю свою мудрость и связь с Эйвой, лишь бы снова услышать его приглушенный смех. Ей было больно дышать «за него». Каждый такой вдох ощущался как предательство, потому что он означал, что она продолжает путь, а он остался там, в темноте. Она говорила о Великой Матери, но в глубине души злилась на неё за то, что та забрала лучшего из них, оставив их дом пустым и холодным. Её голос не дрогнул, когда она утешала Тук, но по щекам Кири потекли новые слезы — не ритуальные, не священные, а горькие слезы сестры, которая понимала, что никакой «вечный ритм» не заменит ей возможности просто коснуться плеча брата. Она обнимала их всех, стараясь передать им ту силу, в которой сама отчаянно нуждалась. В этот момент Кири была самым одиноким существом на Пандоре: она видела свет Эйвы, но всё, чего она хотела — это вернуть тьму, если бы в этой тьме снова зазвучал голос Нетейама. Кири зажмурилась, и вместо соленого ветра океана она вдруг почувствовала запах влажной земли и ночных цветов Пандоры. Ей было семь, Нетейаму — восемь. Она тогда снова «ушла в себя», завороженная ритмом светящихся личинок в корнях Древа Душ, и не заметила, как глубокая ночь накрыла лес. Она замерзла, прижавшись к холодной коре, и начала тихо всхлипывать от одиночества, которое всегда накатывало на неё в такие моменты. Тогда из темноты появился он. Нетейам не стал её ругать, не побежал звать взрослых. Он просто подошел, сел рядом и накинул на её плечи свою тяжелую накидку из кожи, которая всё еще хранила тепло его тела. — Я знал, что ты здесь, — прошептал он тогда, притягивая её к себе. — Ты никогда не теряешься, Кири. Ты просто уходишь слишком далеко, куда я пока не могу зайти. Но я всегда буду ждать тебя на опушке. Он взял её за руку — его ладонь тогда была чуть больше её собственной, но уже такой уверенной. Он вел её обратно к лагерю через ночные джунгли, и Кири не было страшно, потому что его спина впереди была для неё всем миром. Он шел медленно, подстраиваясь под её шаг, и всю дорогу не отпускал её руку, согревая своими пальцами её замерзшие суставы. «Я всегда буду ждать тебя на опушке». Теперь, на этой проклятой скале, Кири до боли сжала кулаки. Она поняла, что в этот раз всё иначе. В этот раз это он ушел туда, куда она не может зайти. И как бы сильно она ни сжимала руки Тук или Ло’ака, она знала: на опушке этого мира её больше никто не ждет. Тот, кто всегда возвращал её к реальности, сам стал частью вечного сна. Ло’ак наконец перестал скрести камни когтями. Он не перестал винить себя, но под руками Кири его дрожь начала утихать. Он впервые за утро поднял взгляд на небо, и на мгновение ему показалось, что ветер коснулся его щеки так, как это делал Нетейам, когда хотел подбодрить. Они сидели на этой скале — пять душ, связанных одним горем и одной надеждой Кири. Рассвет окончательно вступил в свои права, заливая мир золотом, и в этом свете они выглядели уже не как проигравшие, а как те, кому еще предстоит долгий путь домой. Они продолжали сидеть, тесно прижавшись друг к другу, образуя единое целое из плоти, боли и прерывистого дыхания. Джейк всё так же обнимал Нейтири и Тук, Ло’ак замер под рукой Кири, уткнувшись лбом в колени. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы начать обжигать их кожу, но они не шевелились. Смерть Нетейама создала вокруг них вакуум, в котором время потеряло смысл. И вдруг тишину, нарушаемую только прибоем, прорезал звук. Это не был всплеск воды или крик икрана. Это был хруст мелких камней под чьими-то ногами. Все вздрогнули одновременно. Джейк мгновенно напрягся, его рука инстинктивно дернулась к пустой кобуре, а Нейтири вскинула голову, и в её глазах на секунду вспыхнул дикий, опасный огонек — последняя искра надежды, смешанная с готовностью убивать. Из-за выступа скалы, пошатываясь от усталости, вышел человеческий силуэт. Паук. Он выглядел ужасно: кожа была покрыта слоем гари, соли и запекшейся крови, маска запотела, а шланги экзопака были испачканы мазутом. Он шел медленно, почти волоча ноги, и его руки бессильно висели вдоль туловища. На его лице не было никаких эмоций. Ни радости от спасения, ни страха — только пустой, остекленевший взгляд человека, который видел слишком много огня. Кири первая издала звук — не то стон, не то судорожный выдох облегчения. — Паучок… — прошептала она, и в этом ласковом имени, которое она дала ему еще в детстве, сейчас было всё её измученное сердце. Она не бросилась к нему — у неё просто не было сил встать, — но она протянула к нему свободную руку, пальцы которой дрожали. Для Кири появление Паука стало тем самым глотком воздуха, который не давал ей окончательно захлебнуться в горе. Один брат ушел в океан, но этот — её странный, названый брат, её единственная связь с чем-то иным — вернулся из самого ада. Ей не нужно было видеть его улыбку. Ей было достаточно того, что он дышит. Что ей не придется оплакивать еще и его. Что в этой бесконечной ночи потерь Эйва оставила им хотя бы эту искру. Паук остановился в нескольких шагах от них. Он посмотрел на Джейка, потом на Нейтири, и его взгляд задержался на пустом месте в их кругу. Его челюсть едва заметно дрогнула, но он так и не произнес ни звука. Он просто стоял, глядя на них сквозь пластик маски, как живое напоминание о том, что битва закончилась, и теперь им всем придется учиться жить в этом новом, искалеченном мире. Джейк коротко кивнул ему — жест признания, жест того, что он видит его, что он принимает его обратно. — Садись, сынок, — глухо произнес Джейк. Когда Паук сделал один шаг, сокращая дистанцию, Нейтири резко вскинула голову. Её глаза, всё еще влажные от слез, но уже опасно сузившиеся, вонзились в него. Это не был взгляд той женщины, что иногда позволяла ему сидеть у своего костра в лесах Оматикайя. Это был взгляд раненой львицы, которая видит перед собой напоминание о тех, кто нанес ей этот удар. Она не произнесла ни слова, но её тело мгновенно напряглось. Паук замер под этим взглядом, чувствуя, как между ними вновь выросла та невидимая, ледяная стена, которую он годами пытался разрушить. Нейтири медленно, почти демонстративно, перевела руку и еще сильнее прижала к себе Тук. Её пальцы собственнически впились в плечо дочери, укрывая её своим телом, словно пытаясь отгородить своего последнего маленького ребенка от самого факта присутствия человека. Она не видела в нем испуганного мальчишку, который только что сбежал из плена. В эту секунду она видела в нем их. Его маска, его одежда, сама его кожа — всё это было соткано из той же материи, что и пули, убившие Нетейама. Тук, почувствовав резкое движение матери, вжалась в её бок, продолжая беззвучно плакать. Она не видела Паука, она была слишком глубоко в своем горе, но она чувствовала, как мать задрожала от этого внезапного, острого приступа отторжения. Джейк заметил этот жест. Он почувствовал, как напряглись мышцы Нейтири, и его рука на плече Ло’ака тоже сжалась сильнее. Он посмотрел на Паука — грязного, потерянного, с опущенными плечами — и в его сердце шевельнулась глухая жалость, смешанная с невыносимой усталостью. Он понимал Нейтири. Он знал, что сейчас её мир расколот на «нас» и «них», и Паук, несмотря на все годы, проведенные вместе, оставался для неё на другой стороне. Паук почувствовал этот жест. Он увидел, как Нейтири закрыла собой Тук, как она спрятала от него свою скорбь, словно он был недостоин её видеть. Он сглотнул ком в горле, и пластик его маски на мгновение запотел от тяжелого вздоха. Он не сделал больше ни шага. Он остался там, где стоял — на границе их круга, в тени, которую отбрасывала скала. Для Кири это движение матери было как удар. Она посмотрела на Паука, потом на Нейтири, и в её глазах отразилась невыносимая мольба. Она хотела сказать, что он не виноват, что он тоже пострадал, но слова застряли в горле. В это утро на Пандоре места для прощения просто не осталось. Было только место для боли. Солнце поднялось над горизонтом, окончательно разогнав остатки ночного тумана. Золотистый свет, обычно приносящий жизнь, сейчас казался издевкой — он высвечивал каждую деталь их разгрома: кровь на коже, пепел в волосах и пустые, остекленевшие взгляды. Джейк первым нашел в себе силы разорвать это оцепенение. Он медленно отстранился от Нейтири, чувствуя, как его собственные мышцы задеревенели от напряжения. Его взгляд скользнул по горизонту, где в мареве угадывались очертания рифов Ава’атлу. Там их ждали. Там нужно было сказать правду. — Пора, — голос Джейка был сухим, как треск ломающейся ветки. Он поднялся на ноги, и этот простой жест стоил ему огромных усилий. Он протянул руку Нейтири. Она не сразу приняла её; её пальцы всё еще судорожно сжимали плечо Тук, словно она боялась, что если отпустит, последняя опора рассыплется. Но, встретившись взглядом с мужем, она медленно кивнула. Ло’ак поднялся следом, не поднимая глаз. Паук, заметив это движение, тоже встал, оставаясь в стороне — тенью на краю их общего горя. Они начали спускаться к кромке воды, где у подножия скал их ждали илу. Животные вели себя необычно: они не плескались и не издавали привычных звонких звуков. Они лишь тихо покачивались на волнах, словно чувствуя исходящую от наездников тяжесть. Джейк помог Нейтири и Тук сесть на одного илу — девочка была слишком слаба, чтобы плыть самой. Её пальцы впились в мокрую шею животного, но взгляд всё так же был прикован к бездонной синеве, где-то там, позади. Она прощалась. Один за другим они скользнули в воду. Движения илу были плавными, почти бесшумными. Ло’ак плыл последним, и каждый толчок хвоста его илу отзывался болью в груди. Он смотрел на спины своих родных, на их сгорбленные плечи, и понимал, что этот путь домой будет самым долгим в его жизни. С каждым метром расстояние между ними и местом, где остался Нетейам, увеличивалось. Но невидимая нить, связывающая их с той точкой в океане, натягивалась всё сильнее, грозя разорвать сердца. Они плыли в полном молчании. Под ними расстилалась Пандора — прекрасная, жестокая и бесконечная. Но для семьи Салли мир навсегда сузился до размеров одной пустующей циновки в их маруи, которую теперь некому было занять. *** Атмосфера в Ава’атлу изменилась еще до того, как первый каноэ коснулся берега. Воздух, обычно пахнущий солью и свежестью, теперь казался тяжелым, пропитанным едким дымом, который ветер доносил с горизонта, где догорал «Морской дракон». Деревня напоминала раненого зверя, который забился в нору, чтобы зализать раны. Повсюду на мостках сидели воины: их бирюзовая кожа была испачкана копотью и кровью, а в глазах застыло то самое оцепенение, которое приходит, когда адреналин боя сменяется осознанием пережитого. Слухи расползались по поселению подобно чернилам каракатицы, отравляя каждый уголок. Женщины, встречавшие своих мужей, перешептывались, бросая тревожные взгляды в сторону пустующей хижины семьи Салли. Весть о гибели Нетейама опередила саму процессию. Те, кто вернулся раньше, принесли с собой не радость победы, а горькое послевкусие чужой войны. Люди говорили вполголоса, боясь спугнуть тишину, которая воцарилась над рифом. «Они принесли смерть в наши воды», — этот шепот, едва уловимый, но отчетливый, скользил между маруи. Клан Меткаина был истощен. Почти в каждой семье был раненый; повсюду раздавались тихие стоны и плеск воды, в которой омывали раны, но над всем этим висело тяжелое, свинцовое осознание — Небесные люди пришли сюда из-за Макто. Цирея стояла на самом краю высокого волнореза, не замечая суеты за спиной. Её взгляд был прикован к горизонту. Она видела, как мимо проплывают воины её клана, видела их усталые, но благодарные лица — слава Эйве, большинство из них вернулись живыми, хоть и покалеченными. Но её сердце искало других. Она видела, как по деревне проносится ропот: «Старший сын Салли пал». Это знание давило на неё, лишая возможности дышать. Вся Ава’атлу превратилась в одно сплошное ожидание, пропитанное горечью. Победа над кораблем казалась незначительной на фоне той цены, которую пришлось заплатить. Клан сочувствовал раненым, но в сторону горизонта, откуда должны были появиться Салли, люди смотрели с опаской и скрытым упреком. Они выстояли, они выжили, но мир в этих водах был окончательно разрушен, и каждый в деревне чувствовал, что за этим затишьем последует еще более страшная буря. Цирея стояла, вцепившись пальцами в край деревянного настила, и её взгляд не отрывался от морской глади. Хоть она и не знала Нетейама так близко, как своего брата, его присутствие всегда ощущалось в Ава’атлу как некая незыблемая константа. Он был тем самым «идеальным старшим сыном», чья тень неизменно следовала за Ло’аком, пытаясь уберечь его от очередного прыжка в бездну. Для неё Нетейам был воплощением спокойствия лесных На’ви, тихим эхом их далекого дома. Его вежливые кивки, его сдержанные улыбки и то, как он всегда первым вставал на защиту семьи — всё это создавало образ воина, который казался неуязвимым. Теперь же это ощущение защищенности рассыпалось, как высохший коралл. Цирея чувствовала, как внутри неё растет холодная пустота. Это не была её личная потеря в прямом смысле слова, но это была потеря части того мира, который она начала строить вместе с Салли. Смерть Нетейама сделала войну реальной. Она больше не была рассказом из далеких земель Оматикайя; она пришла сюда, окрасив их лагуну в цвет крови и пепла. Вокруг неё стонали раненые воины Меткайина, их выжившие соратники благодарили Эйву за спасение, но радость была горькой, как желчь. Цирея видела, как её отец, Тоновари, обходит пострадавших, и в его движениях читалась тяжесть: клан выстоял, но он был истощен. Почти каждый охотник вернулся с отметинами боя, и хотя великая Мать сохранила жизнь многим, дух деревни был подломлен. Слухи, ядовитые и быстрые, уже заполнили каждый маруи. «Это плата за чужаков», — шелестело в толпе. Цирея слышала это и хотела закричать, закрыть уши, но не могла пошевелиться. Она знала, что Ло’ак услышит этот шепот даже сквозь шум прибоя. Она представляла, как эта коллективная горечь клана смешивается с его собственной виной, превращаясь в яд, который невозможно выплеснуть. Для неё Нетейам теперь стал символом конца их недолгой идиллии. Его отсутствие на горизонте значило, что жизнь в Ава’атлу больше никогда не будет прежней. Она видела, как небо начинает темнеть, словно сама Пандора затягивала раны сумерками, но для семьи Салли, чьи силуэты наконец начали отчетливо проступать на воде, этот мрак только начинался. Цирея сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях: ей нужно было быть сильной ради Ло’ака, хотя сама она чувствовала себя маленькой песчинкой перед лицом того горя, которое неумолимо приближалось к их берегу. Она всматривалась в туманную дымку, где небо сливалось с океаном, и молила Эйву лишь об одном — чтобы тишина не оказалась окончательной. И вдруг горизонт дрогнул. Тёмные точки, едва различимые среди бликов рассвета, начали обретать форму. Это были не просто илу — это было воплощение тихой, сокрушительной катастрофы. Ритм их движения, обычно стремительный и радостный, теперь казался надгробным маршем, тяжелым и тягучим. Цирея не выдержала. Когда первый илу семьи Салли разрезал прибрежную волну, она сорвалась с места, забыв о приличиях и тяжелых взглядах старейшин. Её ноги утопали в мокром песке, дыхание сбивалось, а сердце колотилось где-то в горле. Она бежала навстречу этому молчаливому каравану скорби, надеясь увидеть в глазах Ло’ака хоть каплю прежнего огня, но нашла там лишь пепел. Деревня замерла. Воины Меткайина, чьи тела были испещрены свежими шрамами и ожогами, расступались перед Джейком, образуя живой коридор. Тоновари вышел вперед, тяжело ступая по мелководью. Он выглядел изнуренным, его плечи были опущены под грузом ответственности за раненых, но в его жесте, когда он положил руку на плечо Джейка, была непоколебимая сила. Он остановился прямо перед Джейком. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга — два вождя, два отца, чьи миры только что прошли через мясорубку. Тоновари видел пепел в глазах Салли и ту пугающую пустоту, которая бывает только у человека, потерявшего часть своей души. — Ты пришел к нам, прося утуру, — негромко начал Тоновари, и его голос, хоть и уставший, обрел ту самую глубину, которая заставила толпу окончательно замолкнуть. — Мы дали вам кров, но я сомневался. Я думал, ты принес лишь чужую войну на наши рифы. Тоновари сделал шаг ближе, так что брызги прибоя коснулись их обоих. Его взгляд смягчился, в нем проступило искреннее, тяжелое сочувствие. — Но сегодня... сегодня я видел, как вы сражались. Я видел, как твой сын отдал всё за наш общий дом. Океан не делит кровь на лесную и морскую, когда она проливается в его волнах. Он медленно поднял руку и с силой положил её на плечо Джейка. Это не был официальный жест — рука Тоновари слегка дрогнула, выдавая его собственную боль за свой народ. — Джейк Салли... — теперь его голос разнесся над лагуной, глубокий и печальный, предназначаясь уже для всех присутствующих. — Ты потерял сына в нашей воде. Твоя кровь теперь навсегда смешана с нашей солью. Больше нет «чужаков». Теперь ты — один из нас. Ты Меткайина. Джейк поднял голову. В его взгляде не было гордости или облегчения. Это была тяжесть скалы, уходящей на дно. Он коротко кивнул, и этот жест благодарности казался почти болезненным, словно каждое движение стоило ему невероятных усилий. Он принял это право — быть частью клана — не как награду, а как клеймо, за которое было заплачено самой дорогой ценой. — Спасибо, брат, — глухо ответил Джейк. Чуть поодаль стояла Ронал. Её рука инстинктивно покоилась на округлившемся животе, оберегая новую жизнь, в то время как её глаза, обычно полные высокомерия и строгости, были прикованы к Нейтири. Ронал не произнесла ни слова. В этом молчании между двумя матерями-воительницами не осталось места для вражды. Она смотрела на Нейтири с той глубокой, первобытной скорбью, которую может понять только женщина, знающая цену жизни и смерти. В её взгляде читалось признание: Нейтири больше не была «чужачкой». Она была матерью, чье сердце было разорвано в клочья, и Ронал, при всей своей суровости, склонила голову перед этим горем. В какой-то момент, словно почувствовав на себе этот тяжелый, пристальный взор, Нейтири подняла голову. Её глаза, покрасневшие от соли и выплаканных слез, встретились с глазами Ронал. Между ними не было ни слов, ни жестов, но воздух вокруг, казалось, наэлектризовался от этого безмолвного контакта. Ронал ощутила странный, болезненный укол в груди. Она, верховная цахик, которая всегда ставила чистоту крови и традиции клана превыше всего, сейчас видела перед собой не «лесную демоницу» и не чужачку, принесшую беду. Она видела отражение своего самого сокровенного страха. Глядя на истерзанное лицо Нейтири, Ронал невольно крепче прижала ладонь к своему животу, чувствуя под кожей едва заметное движение новой жизни. Да, они недолюбливали друг друга с первой секунды. Ронал презирала слабость беженцев, а Нейтири не терпела высокомерия морского клана. Но сейчас всё это — старые обиды, гордость, разница в обычаях — осыпалось мелкой чешуей. Перед лицом великой пустоты, которую оставляет после себя смерть ребенка, они обе были просто женщинами, сотворенными Эйвой из одной и той же боли. Ронал видела, как Нейтири судорожно сжимает ладони у груди, пытаясь удержать саму пустоту, в которой должен был быть её сын. Её пальцы скрючились, впиваясь когтями в собственную кожу, словно она надеялась нащупать там тепло его плеча или изгиб знакомой косички, но находила лишь холодный, просоленный воздух. В этом жесте, в этом отчаянном желании обнять невидимое, Ронал узнала себя. Она поняла, что если бы на месте Нетейама оказался её собственный ребенок, она выла бы точно так же, разрывая небо своими криками. В её взгляде больше не было льда. В нем проступило суровое, почти сестринское признание: цена, которую заплатила эта семья за право дышать воздухом рифов, была слишком велика даже для её сурового сердца. Нейтири на мгновение замерла, впитывая это неожиданное сочувствие от той, кто еще вчера хотел изгнать её. В её глазах промелькнула тень понимания — она увидела, как Ронал оберегает свой живот, и на секунду её лицо исказилось от новой судороги горя, но она не отвела взгляд. Она приняла это молчаливое соболезнование, признавая, что в этом мире, полном войны, только мать может по-настоящему разделить ношу другой матери. Ронал медленно и почтительно склонила голову, официально признавая скорбь Нейтири священной. В этом движении было больше уважения, чем во всех церемониях клана. Она как бы говорила: «Я вижу твою жертву. Я вижу твою боль. И теперь ты — часть моего народа, потому что твоя потеря стала нашей». Тяжелое, гулкое молчание повисло над берегом, прерываемое лишь всхлипами прибоя. В этом безмолвии взрослые обрели горькое единство, но для тех, кто стоял поодаль, мир продолжал рассыпаться на куски. Цирея стояла всего в нескольких шагах, но ей казалось, что между ней и Ло’аком пролегла непреодолимая пропасть. Она искала его взгляд, надеясь поймать хотя бы тень того упрямого, живого блеска, который всегда выделял его среди остальных, но то, что она увидела, заставило её сердце болезненно сжаться. Взгляд Ло’ака потух. Это не была просто усталость или скорбь — это была пугающая, мертвая пустота. Он смотрел не на людей и не на лагуну, а куда-то сквозь них, словно весь окружающий мир перестал для него существовать, превратившись в неясный шум. Его зрачки были расширены, а лицо казалось застывшей маской из пепла и соли. Он не смотрел ни на отца, принимающего почести, ни на мать, ни тем более на Цирею. Он намеренно избегал любого визуального контакта, как будто чужой взгляд мог обжечь его или, что еще хуже, заставить почувствовать жалость, которую он, по собственному убеждению, не заслуживал. Ло’ак стоял плечом к плечу со своей семьей, но при этом выглядел самым одиноким существом на всей Пандоре. Когда Тоновари произнес слова о принятии в клан, Ло’ак лишь сильнее ссутулился. Для него это признание звучало как приговор: цена его «приписки» к Меткайина была оплачена жизнью брата, и эта мысль, казалось, придавливала его к песку физически. Цирея сделала непроизвольный шаг вперед, её рука потянулась к нему, но она вовремя остановилась. Она почувствовала, что если сейчас коснется его, он просто рассыплется или, наоборот, оттолкнет её с такой силой, которую не сможет простить себе позже. Он стоял, тяжело дыша, и в каждом его движении читалось желание исчезнуть, провалиться сквозь эти мостки в самую глубокую бездну океана, лишь бы не чувствовать на себе взглядов соплеменников. Он не был героем этой битвы в своих глазах — он был выжившим по ошибке. И эта невыносимая правда отражалась в его опущенных плечах и руках, которые мелко дрожали, сжимаясь в кулаки. Цирея сделала порывистый шаг вперед, ее рука непроизвольно дернулась к нему. В какой-то момент тишина лагуны стала для нее невыносимой, и она просто не смогла сдержаться. — Ло’ак! — ее голос прозвучал тонко, почти надломленно, разрезая тяжелый гул прибоя. Это не был окрик или команда. В этом единственном слове было всё: ее страх за него, ее желание разделить эту неподъемную ношу, ее мольба просто посмотреть на нее. Она хотела, чтобы он остановился, чтобы он перестал быть этой одинокой, застывшей тенью среди живых. Но Ло’ак даже не вздрогнул. Он не замедлил шаг и не повернул головы. Он прошел мимо нее так близко, что Цирея почувствовала холод, исходящий от его кожи, и резкий запах морской соли и пороха, забившийся в его косы. Его плечо почти задело ее, но он остался бесконечно далеким. Его взгляд по-прежнему был прикован к пустоте перед собой, а челюсти сжаты так плотно, что казалось, они вот-вот треснут. Цирея замерла с протянутой рукой, так и не решившись коснуться его. Она видела его профиль — жесткий, повзрослевший на целую вечность за одну ночь, — и вдруг всё поняла. Сейчас он не был тем мальчиком, который учился дышать под водой. Сейчас он был раненым зверем, который уходит в самую темную чащу, чтобы ничья жалость не мешала ему истекать кровью. Она медленно опустила руку, чувствуя, как в горле встает горький ком. Цирея осознала, что любое ее слово, любое прикосновение сейчас будет воспринято им как удар. Ему не нужно было утешение, ему нужно было право на эту разрушительную вину, которую он выбрал своим единственным спутником. Она проводила его взглядом, пока он не скрылся за поворотом мостков, уходя в сторону хижины. Весь ее инстинкт кричал о том, чтобы бежать за ним, но мудрость дочери вождя заставила ее остаться на месте. Она знала океан: когда шторм достигает пика, бесполезно пытаться удержать волну — нужно просто дать ей разбиться о берег. — Не сейчас, — прошептала она сама себе, и слезы, которые она сдерживала всё это время, наконец скатились по ее щекам. — Только не сейчас. *** Когда семья Салли подошла к своей маруи, хижина, которая еще недавно казалась им спасительным убежищем, теперь выглядела чужеродно. Плетеные стены, мягкий свет биолюминесценции, развешанные сети — всё это было частью жизни, которая оборвалась несколько часов назад. Теперь этот дом казался декорацией, в которую они не вписывались со своим неподъемным горем. Они зашли внутрь медленно, один за другим, и тишина, встретившая их, была громче любого крика. Вещи, еще сохранившие тепло чужих рук, внезапно превратились в самые болезненные раны, к которым невозможно прикоснуться. Знакомый запах, затаившийся в складках ткани, эхо шагов, которое теперь слышится в каждом всплеске волны, и лук, ставший памятником несбывшемуся будущему. Ло’ак остановился у самого входа. Его взгляд, пустой и остекленевший, невольно метнулся к углу, где обычно лежали вещи Нетейама. И в ту же секунду его накрыло. Это было похоже на внезапный приступ паранойи. Ему показалось, что воздух в хижине стал густым, тяжелым и наполнился до боли знакомым запахом. Это не был запах моря или копоти, который принесли они сами — это был чистый, живой запах брата. Запах лесных трав Оматикайя, свежевыделанной кожи и чего-то неуловимо теплого, что всегда исходило от Нетейама. Ло’ак резко обернулся, его зрачки расширились. На мгновение ему почудилось, что в тени у дальней стены мелькнул знакомый силуэт, что брат сейчас просто поднимет голову от своего лука и, как обычно, негромко скажет: «Опять ты влип, Ло’ак». Сердце парня забилось в бешеном, неровном ритме. Он видел его вещи — запасную перевязь, брошенную на циновку, костяной нож, аккуратно уложенный на выступ. Они выглядели так, будто хозяин отошел всего на минуту. Это присутствие было настолько осязаемым, что Ло’аку захотелось зажать уши и закричать. Каждый предмет в этой хижине кричал о том, кто больше никогда до него не дотронется. Ему казалось, что Нетейам стоит у него за спиной, что он смотрит на него своим спокойным, осуждающим и одновременно сочувствующим взглядом. Паранойя нашептывала, что этот запах — не остатки аромата на вещах, а призрак, который теперь будет преследовать его вечно. Ло’ак судорожно вдохнул, и этот вдох обжег его легкие. Он чувствовал себя вором, который ворвался в чужую жизнь, в то время как истинный владелец этого места остался там, в холодной бездне. Он не мог заставить себя сделать ни шага вглубь хижины. Для него это пространство превратилось в склеп, наполненный фантомными звуками и запахами. Пока Нейтири опускалась на колени перед циновкой сына, Ло’ак чувствовал, как стены маруи сжимаются вокруг него, лишая кислорода. Присутствие Нетейама было здесь повсюду — в каждом узле плетения, в каждой тени — и эта близость была не утешением, а самой страшной пыткой, которую только можно было вообразить. Ло’ак чувствовал, как стены маруи начинают вибрировать в такт его бешеному пульсу. Воздух стал густым, как клейстер, и каждый вдох давался с трудом, словно легкие заполнились ледяной водой Авы’атлу. Запах Нетейама — тот самый, лесной, родной — теперь не просто напоминал о брате, он душил, превращаясь в плотный кокон, из которого не было выхода. — Ло’ак? — голос Кири прозвучал откуда-то издалека, словно она звала его с другого берега океана. Он не ответил. Он видел, как она сделала шаг к нему, её ладонь потянулась, чтобы коснуться его плеча, но для Ло’ака это движение выглядело пугающе медленным, как во сне. Его взгляд застыл на пустой циновке брата. В голове нарастал гул, перекрывающий все звуки реальности. Это должен был быть ты. Почему ты здесь, а он — там? — этот шепот, казалось, исходил от самих стен хижины. — Сын, посмотри на меня, — голос Джейка был низким и властным, но в нем проскальзывала пугающая трещина. Отец положил руку ему на затылок, пытаясь заземлить, вернуть в реальность, но Ло’ак дернулся, как от удара током. Он не слышал слов. Перед глазами всё плыло: лица родных искажались, превращаясь в скорбные маски, а тени в углах хижины начали сгущаться, принимая очертания Нетейама. Это была настоящая паника. Холодный пот градом катился по спине, а пальцы судорожно впивались в собственные предплечья. Ему казалось, что если он останется здесь еще хоть на секунду, он просто перестанет дышать. Пространство маруи, заполненное вещами мертвеца, стало для него камерой пыток. — Ло’ак, дыши! Слышишь? Просто дыши со мной! — Кири уже почти кричала, перехватывая его за локти, пытаясь поймать его блуждающий, безумный взгляд. Но он не видел её. Он видел только кровь на своих руках, которую не могла смыть ни одна волна, и чувствовал присутствие брата так остро, что это граничило с безумием. Он здесь... он смотрит... — пронеслось в голове. Ло’ак издал хриплый, сдавленный звук, похожий на всхлип и рычание одновременно. Вырвавшись из рук Кири и проигнорировав оклик отца, он бросился к выходу. Он не бежал — он спасался бегством от этого запаха, от этой тишины и от того невидимого призрака, который, как ему казалось, уже положил руку ему на плечо, требуя ответа за свою смерть. Он вылетел на мостки, едва не сбив с ног проходящих мимо охотников, и помчался прочь, туда, где рев открытого океана мог заглушить этот невыносимый шепот в его собственной голове. После того как эхо шагов Ло’ака стихло на деревянных мостках, в маруи воцарилась тяжелая, липкая тишина. Оставшиеся члены семьи замерли в тех же позах, в которых их застала вспышка его паники. Это был тот самый момент абсолютной растерянности, когда старые правила жизни уже не действуют, а новые — слишком страшны, чтобы их принимать. Джейк стоял посреди хижины, его рука всё еще была приподнята, словно он всё еще пытался удержать сына за плечо. Его пальцы медленно сжались в кулак. Он, великий воин и Торук Макто, который всегда знал, куда вести свой народ, сейчас не знал, как сделать следующий шаг в собственном доме. Его взгляд метался от рыдающей Нейтири к испуганной Тук, и в этом взгляде читалось полное бессилие. Он чувствовал, что семья рассыпается у него между пальцев, как сухой песок, и он не может это остановить. Кири осталась стоять у входа, тяжело дыша. Её била мелкая дрожь. Она посмотрела на свои ладони, которыми только что пыталась удержать брата, и ей показалось, что они всё еще горят от его ледяного пота. Она хотела броситься за ним, её инстинкт сестры кричал о том, что Ло’ак сейчас на грани, но она не могла оставить Тук. Маленькая Тук сидела в углу, сжавшись в комок. Она не плакала в голос — она просто тихо раскачивалась из стороны в сторону, зажмурив глаза. Для неё мир превратился в хаос: брат исчез в океане, другой брат сошел с ума от горя, а родители превратились в тени самих себя. Она была слишком мала для такой концентрации боли, и единственное, что она могла — это пытаться стать невидимой. Нейтири, казалось, вообще не заметила ухода Ло’ака. Она была на другом уровне страдания, там, где звуки реальности не имеют значения. Она сидела на коленях, медленно расправляя складки на охотничьей накидке Нетейама. Её движения были пугающе аккуратными. Она раскладывала его вещи в определенном, только ей понятном порядке, словно проводя какой-то тайный обряд. Это было её способом не сойти с ума — сосредоточиться на осязаемом, на том, что еще хранило частицу её сына. Паук стоял снаружи маруи, прислонившись к опорной балке. Он видел, как Ло’ак выскочил из хижины и помчался прочь, и его собственное сердце сжалось от боли и безысходности. Для Паука Нетейам был не просто «братом». Он был тем, кто никогда не осуждал его, кто всегда был рядом с Ло’аком, пытаясь вытащить его из очередной передряги, в которую они оба вечно влипали. Он был единственным из семьи Салли, кто не смотрел на Паука как на чужака, а просто принимал его как часть их странного, смешанного племени. Паук опустил голову. Он чувствовал эту ужасную, липкую вину Ло’ака, потому что сам испытывал нечто подобное. Он тоже был там. Он тоже участвовал в том, что привело Нетейама к гибели. Человеческие глаза Паука, обычно полные любопытства, сейчас были пусты и красны от непролитых слез. Он смотрел вслед Ло’аку, понимая, что его друг сейчас уходит в свою боль, куда Паук не может последовать. Он был слишком чужим для клана На’ви и слишком «человеком» для этой скорбящей семьи. Его место было где-то посередине, и сейчас это «посередине» означало абсолютное одиночество. Ему хотелось крикнуть Ло’аку, что он не один в этом горе, но он знал, что слова сейчас ничего не значат. Он просто провожал его взглядом, пока силуэт не растворился в наступающих сумерках, чувствуя, как его собственное сердце разрывается на части. Паук прижал ладонь к холодной опоре хижины, и его пальцы непроизвольно сжались, царапая дерево. В его голове, как заезженная кинопленка, прокручивались последние минуты на корабле. Вспышки выстрелов, крики, свист стрел... и Нетейам. Нетейам, который всегда был «золотым стандартом», старшим братом, на которого Паук втайне равнялся, даже если никогда не признавался в этом вслух. Его вина была другой, не такой всепоглощающей и разрушительной, как у Ло’ака, но она была острой и колючей, как осколок стекла в груди. Паук понимал простую и страшную истину: если бы не он, если бы не необходимость вытаскивать его из лап Куоритча, Нетейам сейчас бы сидел здесь. Он бы чистил свой лук, смеялся над очередной глупостью Тук или спорил с отцом. Его жизнь была обменена на жизнь Паука — человеческого мальчишки, который технически даже не был членом их народа. Эта мысль жгла его изнутри. Он смотрел на свои руки — обычные, пятипалые, лишенные синей кожи и природной грации На’ви — и чувствовал себя должником, который никогда не сможет вернуть долг. Нетейам погиб, спасая его, «обезьянку», которую Нейтири едва терпела. И это осознание делало его присутствие здесь почти невыносимым. Он видел, как Нейтири внутри маруи прижимает к себе вещи сына, и знал, что если она поднимет глаза и увидит его, в её взгляде будет не только горе, но и немой вопрос: «Почему он, а не ты?». Пауку не было всё равно. Каждая его мышца ныла от осознания потери. Он помнил, как Нетейам учил его правильно держать нож, как хлопал по плечу после удачной охоты, никогда не напоминая о том, что Паук — сын их злейшего врага. Для Нетейама он был просто Пауком. И теперь этот голос замолк навсегда. Он чувствовал себя лишним в этом кругу великой скорби. Его горе было тихим, загнанным глубоко под маску экзодыхательного аппарата. Он не мог выть, как Нейтири, не мог бежать, как Ло’ак. Он был вынужден стоять на пороге, в этой серой зоне между мирами, оплакивая брата, который официально ему не принадлежал. Паук судорожно вздохнул, чувствуя, как фильтры маски пропускают горький привкус дыма и соли. Он остался здесь, живой, здоровый, но с ощущением, что вместе с Нетейамом под воду ушла и та часть его самого, которая позволяла ему верить, что он когда-нибудь станет по-настоящему своим. Мир На’ви вокруг него оплакивал потерю песнями и священным безмолвием, но для Паука эта тишина была другой — она была холодной и исключающей. Он был единственным, кто дышал через пластик и металл среди этого первозданного горя, и этот свист его собственного дыхания в маске казался ему неуместным, почти святотатственным. Паук стоял на самом краю настила, там, где заканчивалась густая тень от крыши маруи и начинался слепящий, беспощадный свет полуденного солнца. Океан под ногами искрился так ярко, что глазам было больно, но для Паука этот свет казался чужим, выжигающим всё внутри. Он чувствовал себя призраком, застигнутым врасплох среди бела дня. Его пальцы, испачканные в копоти и запекшейся крови — чужой и своей, — мелко дрожали, становясь в этом зените солнца невыносимо заметными. В этом ярком мареве обеденного часа жизнь деревни словно замерла в тягучем ожидании, но Паук видел лишь резкие границы: между ним и светом, между ним и семьей Салли. Он смотрел на свои руки, на свои пять пальцев, которые на фоне лазурной воды казались ему болезненно бледными, почти лишними. Под этим солнцем ни одна тайна не могла остаться скрытой, и его собственная человеческая природа ощущалась как клеймо, выставленное на всеобщее обозрение. Паук непроизвольно сжал кулаки, чувствуя, как под ногтями всё еще зудит въевшаяся копоть «Морского дракона». Это был не песок Ава’атлу. Это была пыль их технологичного, мертвого мира, который ворвался сюда, чтобы всё разрушить. Каждый раз, когда он вдыхал раскаленный полуденный воздух, горло обжигало призрачным привкусом озона и плавленой изоляции. Ритмичный шум прибоя вдруг стал казаться ему гулом работающих двигателей, и реальность начала плыть, уступая место той страшной картине, которую он безуспешно пытался похоронить внутри себя. Смерть Нетейама была сокрушительным ударом, который выбил почву из-под ног всей семьи. Но внутри Паука, в самой глубине его сознания, горела еще одна рана, о которой он не мог рассказать ни Джейку, ни Кири. Лили. Он закрыл глаза, и перед внутренним взором с пугающей четкостью вспыхнул коридор «Морского дракона». Запах паленого пластика, грохот переборок и она — Лили, которая всегда казалась такой хрупкой в своей форме солдата, но в тот момент вставшая между ними и смертью. Он видел, как она упала. Видел, как свет ушел из её глаз, пока она пыталась дать им лишние секунды на побег. Она была его единственным якорем в том хаосе, который устроил Куоритч. Пока На’ви видели в нем «человеческое отродье» или просто досадную помеху, Лили видела в нем напуганного мальчишку. Она была тем человеком, с которым ему не нужно было притворяться синим, не нужно было доказывать свою верность. Она была его связью с человечностью, которая не убивает. И теперь её не было. Вина за её смерть была тихой, но едкой. Она не была похожа на яростное самобичевание Ло’ака; это была глухая, тупая боль должника, который знает, что никогда не расплатится. Лили погибла за него. Нетейам погиб за него. Два его мира — человеческий и мир На’ви — принесли себя в жертву, чтобы он, Паук, просто продолжал дышать этим горьким воздухом через маску. Он вспомнил, как она смеялась — тихо, почти одними глазами, когда они прятались от строгого взгляда Куоритча в тени ангаров. Лили всегда находила для него лишний паек или потрёпанную книгу, которую удалось спасти из архивов. Паук зажмурился так сильно, что под веками поплыли цветные пятна, и из этой темноты, словно проявленный снимок, выплыло его самое яркое, самое живое воспоминание. Оно не было героическим или пафосным. Оно пахло канифолью, старым металлом и домом, которого у них никогда не было. Паук пробрался в технический сектор «Бриджхеда», когда Лили была занята своей любимой «медитацией» — потрошением сгоревшего сервопривода. В теле рекома она выглядела в этом тесном отсеке как слон в посудной лавке, но её огромные синие пальцы порхали над микросхемами с пугающей точностью. Она сидела на корточках, её длинный хвост нервно постукивал по бетонному полу, выбивая дробь. В зубах она зажала фонарик, освещая внутренности механизма. — Еще шаг, малявка, и я проверю на твоем затылке работу этого паяльника, — пробурчала она, не оборачиваясь. Голос рекома, низкий и с металлическими нотками, эхом отразился от стен. Паук усмехнулся и уселся прямо на верстак, болтая ногами. — Тебе не кажется, что эти лапищи не созданы для такой мелкой работы? Ты же теперь «высшее существо», Лили. Должна по лесу прыгать, а не в железках ковыряться. Лили отложила тестер и медленно повернулась к нему. Её желтые кошачьи глаза сузились, а на губах заиграла та самая едкая, «человеческая» ухмылка, которую не смог стереть никакой генетический код. Она выплюнула фонарик в ладонь. — Слушай сюда, эксперт по эволюции. Если я синяя и хвостатая, это не значит, что у меня в голове вместо мозгов выросла священная роща. Эйва не научит тебя чинить гидравлику, когда у тебя горит задница. Она крутанула в длинных пальцах отвертку, как профессиональный киллер крутит нож. — На’ви думают, что они выше этого. Наши думают, что они выше На’ви. А правда в том, Паук, что мы все — просто биологический мусор, если не понимаем, как устроен этот мир. — А ты... ты чувствуешь разницу? Ну, между тем, кем ты была, и тем, кто ты сейчас? — тихо спросил он, глядя на её полосатую руку, сжимающую инструмент. Лили замолчала. Её хвост замер. Она посмотрела на свои пять пальцев (у рекомов их пять, как у людей), а потом — на Паука. — Разница только в том, что теперь мне труднее прятаться в вентиляции, — отрезала она, но голос смягчился. — Паук, посмотри на меня. Я — ошибка природы. Синее тело, розовые мозги. Но я хотя бы знаю, кто я. А ты... ты пытаешься натянуть на себя чужую шкуру. Не делай этого. Не становись «запчастью» ни для Куоритча, ни для Салли. Будь единственным существом на этой консервной банке, которое думает своей головой, а не тем, что прописано в уставе или в молитвах. Она резко протянула руку и щелкнула его по маске своим огромным синим ногтем. — А теперь брысь. От тебя пахнет лесом, а у меня тут стерильная зона. Паук не ушел. Он знал, что этот её «колючий» тон — всего лишь привычка, защитная реакция солдата, который не привык к нежности. Он просто остался сидеть на верстаке, болтая ногами и глядя на неё сверху вниз. Лили ворчала еще полминуты, что-то неразборчиво бормоча про «диких детей» и «заваленный график», но потом её плечи опустились, а колючий блеск в глазах погас. Лили отложила инструменты и, тяжело вздохнув в своем огромном теле аватара, уселась на пол рядом с ним. От нее пахло разогретым металлом и соленым потом — запахи, которые для Паука были куда роднее, чем аромат лесных цветов. — Знаешь, Маугли, — она вдруг заговорила другим тоном, лишенным привычной колючести. — На Земле, в тех архивах, что нам крутили на подготовке, говорили, что человек — это венец творения. А я смотрю на нас с тобой... один заперт в пластиковой маске, вторая — в синей шкуре с чужой памятью в башке. Мы те еще «венцы», да? Паук промолчал, рассматривая свои ладони. Пять пальцев. Такие же, как у нее. — Но вот что я тебе скажу, — Лили вдруг подалась вперед и обхватила его ладонь своей огромной синей рукой. Её пальцы были грубыми, в мозолях от работы, но она сжала его руку так осторожно, словно он был сделан из тончайшего стекла. — Не позволяй им заставить тебя стыдиться этого. Эти пять пальцев... они умеют созидать. Они умеют чинить то, что другие ломают. Они умеют держать руку друга, когда весь мир летит в бездну. Она притянула его к себе, и Паук, помедлив секунду, уткнулся лбом в её плечо. В этом техническом отсеке, под гул работающих турбин, он впервые за долгое время почувствовал себя в безопасности. Лили не была На’ви, которая смотрела бы на него свысока из-за его слабости. Она не была Куоричем, который видел в нем лишь инструмент. — Мы с тобой — ошибки в их чертежах, — прошептала она, и её хвост лениво обвился вокруг его лодыжки, коротким, почти неосознанным жестом привязанности. — Но ошибки иногда бывают интереснее, чем сам проект. Обещай мне... когда-нибудь, когда эта карусель с пулями остановится, мы найдем место, где не будет ни баз, ни войн. Просто место, где можно будет снять маску и не сдохнуть. Паук тогда ничего не ответил — комок в горле мешал говорить. Он просто сильнее сжал её огромный палец своим маленьким кулаком. В тот вечер Лили не просто дала ему совет, она дала ему право на существование. Она признала его «своим» не по крови или цвету кожи, а по боли и надежде. Это было его самое любимое воспоминание, потому что в нем Лили была живой, ворчливой и бесконечно преданной. И потому что в тот вечер он действительно поверил, что его пять пальцев — это не проклятие. Паук открыл глаза. Реальность Ава’атлу ударила по нему ослепительным светом. Он всё еще стоял на краю настила, его руки всё еще дрожали. — Лили... — одними губами произнес он, чувствуя, как под маской по щеке ползет обжигающе соленая капля. Его якорь был потерян. Человек, который учил его не быть «деталью», сам стал жертвой огромного механизма войны. И теперь, глядя на то, как Джейк — его последний кумир — начинает превращаться в холодную машину мести, Паук чувствовал, что слова Лили были последним, что удерживало его от падения в ту самую бездну, о которой она предупреждала. Впервые за долгое время он почувствовал, как тяжело дышать под маской. Воздух казался слишком густым, слишком чужим. Каждое сердцебиение отзывалось немым криком: я не принадлежу ни одному из ваших миров. Его глаза остановились на фигуре Кири, которая сидела чуть поодаль, уткнувшись лицом в колени. Она тоже была другой. Она тоже не вписывалась. Но ей, по крайней мере, принадлежало это горе. А его горе, его потери — они были его собственными, невидимыми, невысказанными, запертыми внутри человека, которого никто не хотел видеть. Паук сглотнул горький ком. Ему хотелось закричать, сорвать маску, броситься в воду, но он продолжал стоять неподвижно. Он был «своим среди чужих», вечным наблюдателем чужого горя, который не имел права на свое собственное. Он видел, как Ло’ак убегает прочь, и в этот момент Паук позавидовал ему. У Ло’ака была семья, которая его искала. У Паука остались только тени тех, кто отдал за него жизнь. Они потеряли сына из-за меня, — думал он, и эта мысль билась в его голове в такт прибою. — А я потерял единственного человека, который понимал, каково это — быть мной. Паук сидел на краю настила, и его пальцы судорожно впились в собственные волосы, оттягивая их до боли, словно это физическое страдание могло заглушить то, что выжигало его изнутри. Он зажмурился, но темнота под веками тут же превратилась в экран, на котором бесконечно прокручивались последние секунды на «Морском драконе». Он видел всё с пугающей четкостью. Хаос, крики, и Лили — маленькая, безоружная, но вставшая между ними и смертью. Тот момент, когда она получила удар ножом, пытаясь отвлечь Куоритча, навсегда врезался в его память холодным блеском стали. Она сделала это ради него. Ради семьи Салли, которой он так отчаянно хотел принадлежать. Паук сжал челюсти так, что зубы скрипнули. В его голове всё еще жил её голос. Он почти физически ждал, что сейчас из тени маруи выйдет она — с неизменной сигаретой в зубах и тем самым прищуром, от которого ему всегда становилось спокойнее. Ждал, что она похлопает его по плечу и сьязвит что-то вроде: «Ну и чего ты здесь расселся, Маугли? Насмотрелся на свои синие декорации? Маску проверь, а то выглядишь как побитый икран». За эти месяцы на базе она стала для него больше, чем другом. Она была его наставником в искусстве выживания среди монстров, его примером того, как оставаться человеком, когда вокруг только холодный металл и приказы. Она чертила свою доску в блокноте, язвила полковнику в лицо и приносила Пауку еду, когда его трясло от страха, — она была единственной, кто не требовал от него быть «синее» или «сильнее». Она просто любила его таким, какой он есть. Теперь, глядя на пустую лагуну, Паук чувствовал, что с её уходом из его жизни исчез последний якорь. Нетейам был его братом по духу, его идеалом На’ви, но Лили была его душой. Человеческой, изломанной, но невероятно живой. Он резко выдохнул, чувствуя, как под маской по щекам катятся горячие слезы. Ему хотелось крикнуть, позвать её, но он лишь сильнее сжал пальцами волосы. Лили больше не придет. Не щелкнет зажигалкой, не развернет чертеж, не скажет свою очередную колючую правду. Она осталась там, на тонущем корабле, отдав свой последний вдох за то, чтобы он мог дышать этим соленым воздухом. И эта цена казалась Пауку сейчас непомерно, несправедливо высокой. Паук сидел на самом краю деревянного настила, сжавшись в комок, который казался совсем крошечным на фоне бескрайнего ночного океана. Его босые пальцы ног судорожно цеплялись за край мостков, словно он боялся, что если отпустит, то пространство просто поглотит его. Локти упирались в колени, а ладони до белизны костяшек впились в спутанные дреды, оттягивая их назад. Этот жест — попытка через физическую боль заземлиться, не дать сознанию окончательно провалиться в бездну, где горело пламя «Морского дракона». Внутри него шла беззвучная, раздирающая исповедь. Зачем, Лили?.. Зачем ты это сделала? — эта мысль билась в его висках тяжелым пульсом. — Ты же всегда была самой рассудительной из нас. Самой трезвой. Ты ведь сама, выпуская дым в потолок той душной мастерской, говорила мне: "Героизм, Маугли, это для тех, кому нечего терять". Так почему ты? Почему в ту секунду ты бросилась под этот проклятый нож? Перед глазами стоял её образ: прищуренные от дыма глаза, вечная сигарета, зажатая между пальцами, и чертежи той самой доски, над которой она корпела ночами. Она была его единственной связью с человечностью, которая не несла в себе ненависти. Я всё еще жду тебя... Глупо, правда? Сижу здесь и жду, что ты сейчас выйдешь из тени маруи, щелкнешь зажигалкой и сьязвишь: "Ну и чего ты здесь расселся, Паук? Проверь маску, а то сдохнешь раньше времени от этой соли". Ты была моим домом. Единственным настоящим домом, где меня не судили за пять пальцев на руках. Паук судорожно вздохнул, и звук фильтра маски показался ему оглушительным, как предсмертный хрип. Мысли переметнулись на того, кто был его другим полюсом. И ты, Нетейам... Ты был моим братом. Тем, на кого я смотрел снизу вверх, даже не подозревая об этом. Ты был лучшим из них. Ты не просто терпел меня — ты верил мне. И ты тоже... тоже там. Под этой водой. Его начало трясти. Мелкая, противная дрожь прошла по плечам. Невыносимо было осознавать, что его жизнь была куплена такой ценой. Две смерти. Две огромные, незаживающие дыры. Самый благородный воин На’ви и самый искренний человек, которого я знал... Вы оба решили, что моя жизнь стоит ваших. Салли оплакивают своего золотого сына, и они имеют на это право. Но кто оплачет тебя, Лили? Кто вспомнит о той девчонке с блокнотом, которая выменяла свой последний вдох на их жизни? Я должен вам обоим. Должен столько, сколько мне не прожить и за тысячу лет. Лили, ты спасла их всех, ты дала им шанс... Но кто теперь спасет меня от этой тишины? Он сильнее сжал волосы, упираясь лбом в холодные колени. В этой тишине Ава’атлу он чувствовал себя призраком. Его тело было здесь, но душа осталась там — между блеском ножа Куоритча и последним вздохом Нетейама. Он был живым памятником их жертве, и этот памятник сейчас медленно рассыпался от собственного горя. Время вокруг него замедлилось, превращаясь в густую, тягучую смолу. Солнце продолжало нещадно палить, высушивая соль на его коже, но Паук этого не замечал. Он больше не слышал голосов На’ви за спиной и не чувствовал вибрации настила под ногами. Прошлое и настоящее столкнулись в одной точке, вытесняя из легких остатки кислорода. Паук сидел, не шевелясь, его пальцы всё еще были вплетены в дреды, а голова низко опущена к коленям. Внутри него продолжал крутиться вихрь из запаха табака Лили и предсмертного хрипа Нетейама. Он был так глубоко в себе, что окружающий мир — шум прибоя, крики илу вдали — перестал существовать. Но внезапно реальность ворвалась в его кокон резким, надрывным звуком. Это был голос Нейтири. — Он не должен быть здесь! — Слова полоснули по тишине, как отравленный кинжал. Паук вздрогнул, его сердце подпрыгнуло к самому горлу. Он медленно, словно во сне, поднял голову и обернулся. В дверях маруи, освещенная изнутри мягким янтарным светом, стояла Нейтири. Её фигура казалась огромной и пугающей, глаза горели яростным, нечеловеческим огнем, а лицо было искажено гримасой такой боли, что Пауку захотелось сжаться еще сильнее, стать невидимым. — Нейтири, тише... — послышался глухой, изломанный голос Джейка. Он положил руку ей на плечо, пытаясь удержать, но она резко дернулась, не сводя взгляда с Паука. — Нет! — выкрикнула она, и в её голосе послышалось рыдание. — Почему он здесь? Почему этот... этот демон сидит на нашем пороге, когда мой сын лежит холодным? Для Нейтири в этот момент Паук перестал быть просто мальчишкой, который рос с её детьми. В её глазах, затуманенных горем, он превратился в живое воплощение всего того зла, что принесли «небесные люди». Сначала они забрали её лес, её дом. Потом они убили её отца. А теперь... теперь они забрали её первенца, её гордость, её сердце. И Паук — с его пятью пальцами, с его человеческой кожей и этой маской — был единственным представителем этого народа, на которого она могла излить свою невыносимую ярость. — Из-за них... из-за таких, как он! — Её палец, дрожащий от гнева, указал прямо на Паука. — Они приходят и только забирают! Они разрушают всё, к чему прикасаются! Джейк, он не может здесь оставаться. Я не могу на него смотреть! Каждый его вдох — это кража! Он дышит, а Нетейам — нет! Паук слушал это, и каждое слово входило в него, как раскаленный свинец. Он не пытался оправдываться. Он не чувствовал злости на неё. Наоборот, внутри него что-то горько согласилось с ней. Она права, — подумал он, чувствуя, как немеют губы. — Лили мертва. Нетейам мертв. А я — тот, кто стоит между этими двумя мирами, — остался жив. Я — напоминание о тех, кто нажал на курок. Он видел, как Джейк смотрел на него — в его взгляде была не ненависть, а бесконечная, тяжелая усталость и тень сочувствия, которую он пытался скрыть ради жены. Джейк понимал, что Паук не виноват, но он также понимал, что сейчас его присутствие — это соль на открытую рану Нейтири. Паук медленно поднялся на ноги. Его колени дрожали. Он не смел поднять взгляд на Нейтири, боясь увидеть там то, что подтвердит его самые страшные мысли: ему нет места в этом мире. Ни среди людей, ни среди На’ви. — Я... я уйду, — едва слышно прошептал он, и голос его утонул в шуме набегающей волны. Он развернулся и, не оглядываясь, побрел прочь по настилу, чувствуя на своей спине обжигающий взгляд матери, потерявшей сына. Он уходил в темноту, туда, где его ждало только его собственное горе и призраки тех, кто отдал за него жизнь. Кири замерла. Её рука, секунду назад мерно и нежно поглаживающая плечо Тук, резко остановилась. Малышка, которая только-только начала проваливаться в тяжелый, изматывающий сон, качнулась, издав во сне жалобный, приглушенный звук. Но Кири больше не была здесь, в коконе семейного уюта. Она была там, на пороге, где слова матери, тяжелые и острые, как костяные наконечники стрел, впивались в спину уходящего Паука. Внутри Кири всё восстало. Это было несправедливо. Это было неправильно. Она видела Паука — видела его изломанную фигуру, его дрожащие руки и ту бездну одиночества, которая разверзлась в нем после гибели Лили и Нетейама. Она знала, что он не виноват. Она чувствовала это каждой клеткой своего существа, связанного с Эйвой. Но когда она подняла взгляд на Нейтири, слова застряли у неё в горле. Мать стояла, тяжело дыша, её глаза горели яростным, нечеловеческим пламенем горя, а губы были плотно сжаты, словно она едва сдерживала крик, способный разорвать саму ночь. Рядом был Джейк — тень великого Торук Макто, человек, чья усталость была тяжелее гор Аллилуйя. Кири понимала: любое её слово сейчас, любая попытка защитить Паука станет лишь искрой в этом пороховом погребе. Если она заговорит, ярость Нейтири вспыхнет с новой силой, и это пламя окончательно сожжет то немногое, что осталось от их семьи в этот день. Она видела, как мать смотрит на выход — туда, где скрылась фигура «демона», и знала, что сейчас Нейтири не способна слышать голос разума. Она слышала только голос своей боли. Кири медленно, непривычно жестким движением, поднялась на ноги. Она не стала поправлять одеяло Тук, не стала искать поддержки в глазах отца. Её молчание было тяжелым, почти осязаемым. Она бросила на родителей один-единственный взгляд — долгий, полный немого упрека и невыносимой печали, который говорил яснее любых слов. Ничего не сказав, она развернулась и шагнула в темноту, следуя за тем, кого только что изгнали из единственного места, которое он смел называть домом. Она знала, что должна быть там. Потому что если сейчас она не пойдет за ним, то Паук окончательно потеряется среди призраков тех, кто отдал за него жизнь. В маруи стало невыносимо тесно от невысказанных слов и запаха гари, который, казалось, въелся в саму кожу. Когда за Кири захлопнулся плетеный полог, тишина не стала облегчением — она навалилась на плечи Джейка могильной плитой. Нейтири стояла спиной к нему, ее тонкий силуэт четко прорисовывался на фоне ночного океана, видневшегося в проеме. Она не двигалась, но Джейк видел, как мелко дрожит ее хвост, как напряжены до предела мышцы спины. — Нейтири... — голос Джейка надломился. Он сделал шаг к ней, протягивая руку, но тут же замер. — Паук... он тоже потерял брата. Он рисковал собой, он пытался остановить их на корабле... Он не выбирал, чья кровь течет в его жилах. Нейтири медленно, пугающе медленно обернулась. Ее лицо было неузнаваемым. Глаза, обычно сияющие золотом, сейчас казались двумя провалами, полными пепла. Она не кричала. Из ее груди вырвался страшный, скрежещущий звук — сорвавшийся, хриплый шепот, от которого у Джейка мороз прошел по коже. — Не выбирал? — она подалась вперед, и каждое ее слово вылетало вместе с тяжелым, свистящим выдохом. — Каждый раз, когда я вижу его... это пятипалое существо... я вижу не ребенка. Я вижу тень Дома-Дерева, который рухнул в огне. Я вижу стрелы, которые не долетели, и крики, которые захлебнулись в дыму. Она сделала еще шаг, почти вплотную к Джейку. Ее голос вибрировал, срываясь на хрип, словно связки были сожжены этим самым горем. — Ты говоришь о нем так, будто он наш. Но он — напоминание, Джейк. Живое, дышащее напоминание о том, что они сделали с нами. — Она судорожно схватилась за свою шею, где билась жилка. — Мой сын... мой первенец... Твой наследник. Его больше нет. Ты слышишь меня?! Нетейама больше нет! Она ударила себя кулаком в грудь, туда, где когда-то билось сердце матери, не знавшей такой потери. — Эйва забрала его, — прохрипела она, и в ее глазах блеснули слезы, которые она не давала себе пролить. — Она забрала свет моих очей, но оставила нам этого демона. Ты привел его в наш круг. Ты позволил ему сидеть у нашего костра. И теперь мой сын мертв, защищая его! Защищая ту самую кровь, которая убила Великого Торука! Джейк хотел возразить, хотел сказать, что Паук — это просто мальчишка, который любит их, но слова застряли в горле. Он видел перед собой не жену, а раненую львицу, чья боль превратилась в чистую, дикую ненависть. — Нашего сына больше нет, — повторила она, и этот хриплый приговор эхом отозвался под сводами хижины. — Его голос затих навсегда. Его смех больше не прозвучит в лесу. А этот... он продолжает дышать. Он занимает место, которое принадлежало Нетейаму. Я не могу... я не имею права смотреть на него и не видеть в нем убийцу. Она отвернулась, обхватив себя руками за плечи, и ее фигура затряслась в беззвучном рыдании, которое было страшнее любого крика. Джейк стоял, опустив руки, понимая, что в эту ночь он потерял не только сына, но и ту часть Нейтири, которая умела прощать. Теперь в ней жила только скорбь, и для Паука в этой скорби не было места — только выжигающая ненависть. Она медленно повернулась к Джейку, и в тусклом свете очага он увидел, что её лицо мокрое от слез, которые она больше не пыталась скрывать. Но это были не те слезы, что приносят облегчение, — это была расплавленная горечь. — Ты понимаешь, Джейк? — её голос, окончательно сорвавшийся на хриплый, надтреснутый шепот, дрожал от невыносимого осознания. — У меня даже нет его... У меня нет его тела. Она протянула перед собой пустые ладони, и они мелко дрожали, словно всё ещё пытались нащупать родное тепло. — Мои руки пусты! Я не могу омыть его раны. Я не могу в последний раз коснуться его лица и спеть ему песню пути. Мы оставили его там... в этой бездонной, холодной воде! — Она захлебнулась воздухом, и из её груди вырвался звук, похожий на вскрик раненого зверя. — Он там один! Мой сын, мой маленький мальчик... среди обломков железа и крови демонов! Джейк сделал шаг к ней, пытаясь обнять, но она резко отпрянула, ударив ладонью по воздуху между ними. — Не трогай меня! — прохрипела она. — Как мы отправим его к Великой Матери? Как Эйва примет его, если он не лежит в земле Оматикайя? Если его дух заперт в этой чужой, соленой бездне? Мы не можем похоронить его так, как подобает воину... Мы даже не можем обнять его в последний раз! Она прижала ладони к лицу, содрогаясь всем телом. Её голос стал совсем тихим, едва различимым за шумом прибоя, но от этого еще более страшным: — Великая Мать дала мне его... Она дала мне чудо. А теперь его тело гниет на глубине, куда не проникает свет. И всё из-за него, Джейк. Из-за этого паука, который прилип к нашей семье. Нетейам отдал свою жизнь, чтобы этот демон мог продолжать дышать. У Паука есть жизнь, есть вдохи, есть завтрашний день... А у моего сына нет даже могилы. У него нет ничего, кроме этой темной воды. Она подняла глаза на мужа, и в них застыл немой, леденящий вопрос: — Как ты можешь просить меня быть доброй к нему, когда мой первенец кормит рыб в океане по его вине? Мой сын заслужил покой в ветвях Древа Душ, а вместо этого... у меня остались только эти пустые руки. Нейтири рухнула на колени, и её беззвучный плач превратился в хриплый стон, который, казалось, уходил в самый песок под настилом, разнося её горе по всему рифу. Она была матерью, у которой отняли не только ребенка, но и право на последнее прощание. Слова Нейтири пробили последнюю брешь в его защите. До этого момента Джейк Салли, морпех и вождь, держался за остатки дисциплины — он был в режиме выживания, в том самом странном оцепенении, когда мозг отказывается принимать финал, пока не выполнены все задачи. Но сейчас, глядя на пустые, дрожащие ладони жены, он наконец увидел. Осознание обрушилось на него физической тяжестью. Перед глазами вспыхнули не кадры боя, а моменты из жизни: маленький Нетейам, впервые оседлавший икрана; его тихий смех, когда он прикрывал Ло'ака перед отцом; его вечное, молчаливое стремление быть достойным фамилии Салли. И теперь всё это — эта чистая, яркая жизнь — оборвалось в грязном отсеке тонущего корабля. Джейк почувствовал, как внутри него что-то с треском лопнуло. Боль была такой острой, что он невольно прижал руку к груди, пытаясь вдохнуть. Он любил сына больше, чем саму жизнь. Он строил для него будущее, он видел в нем свое продолжение... и он сам же привел его к этой смерти. Он посмотрел на Нейтири. Видеть её такой — сломленной, лишенной возможности даже обнять тело своего ребенка — было невыносимо. Она была его миром, его сердцем. И если сейчас она умирала от того, что её сын брошен в железной клетке на дне, Джейк готов был горами сдвинуть Пандору, лишь бы облегчить её ношу. Он не был рожден На’ви. Он не чувствовал Эйву так глубоко, как она; для него Великая Мать всегда оставалась чем-то непостижимым, почти биологическим чудом. Но он верил в Нейтири. Он верил в её боль. И если для её исцеления нужно было достать Нетейама из пасти самого ада, он бы это сделал. — Нейтири... — его голос сорвался, став хриплым от подступивших слез. Он шагнул к ней и на этот раз не дал ей отстраниться. Он обхватил её лицо ладонями, заставляя посмотреть на себя. Его глаза горели лихорадочным, отчаянным светом. — Я слышу тебя. Клянусь, я слышу. Он прижался своим лбом к её лбу, делясь с ней остатками своих сил. — Мы не оставим его там. Я не дам этой воде забрать его у тебя. Завтра... как только первый луч коснется рифа, я отправлюсь туда. Я найду «Морской дракон». Я прочешу каждый отсек, я переверну всё это проклятое железо, но я найду его. Джейк сглотнул вязкую горечь, чувствуя, как его собственное сердце разрывается на части. — Я найду тело нашего сына, Нейтири. Я принесу его тебе. Мы вернем его лесу. Мы вернем его Эйве так, как ты этого хочешь. Я сделаю всё... слышишь? Всё, что потребуется. Он говорил это не как вождь, а как мужчина, который готов пойти против законов природы и войны ради женщины, которую любил больше всего на свете. Он видел, что ей нужно это обещание, чтобы просто дожить до утра, чтобы не сойти с ума от этой пустоты в руках. — Я найду его, — повторил он тише, почти в самые её губы. — Я обещаю тебе. Он вернется домой. Нейтири слушала его, и в её глазах, полных первобытного ужаса, на мгновение промелькнула искра безумной надежды. Но она тут же погасла, сменившись еще более глубоким отчаянием. Она прижалась лбом к его плечу, и её тело содрогнулось в рыдании — на этот раз громком, надрывном, лишенном всякой гордости. — Наш мальчик... — прохрипела она, захлебываясь слезами. — Наш золотой сын... Он уже никогда не вернется домой, Джейк. Никогда. Его голос не зазвучит под этим сводом, его шаги не прозвучат на этом песке. Он ушел к Великой Матери раньше нас. Она отстранилась, её пальцы судорожно вцепились в его предплечья, оставляя глубокие отметины на синей коже. Её голос сорвался на молящий, прерывистый шепот: — Но найди его. Прошу тебя, найди его тело. Я не могу оставить его там, в этом железном гробу. Он должен лечь в землю, чтобы его душа могла войти в Эйву через корни, а не исчезнуть в холодной бездне, где нет света. Она замолчала на секунду, пытаясь сдержать новый приступ рыданий, и её дрожащая ладонь невольно коснулась груди, где у каждого На’ви хранится самое сокровенное — история их жизни. — Я хочу его Песенную нить, Джейк, — выдохнула она, и в этом требовании была вся суть её народа. — Жизнь На’ви — это песня, которую мы плетем из бусин и перьев. Каждая его победа, его первый полет на икране, его первый след в лесу — всё это нанизано на эту нить. Его история не может просто оборваться на полуслове, в грязной воде демонов! Она посмотрела на него с такой мольбой, что у Джейка внутри всё перевернулось. Он знал, как это важно для них: если тело останется там, нить никогда не будет закончена последней бусиной, символизирующей возвращение к Истоку. Душа Нетейама останется «оборванной песней», запертой в тени, не найдя покоя среди предков. — Я должна сама вплести в его нить последний знак, — прохрипела Нейтири, и по её лицу снова хлынули слезы. — Я должна пропеть его путь до самого конца, чтобы песня его жизни была завершена. Если ты не принесешь его мне, он навсегда останется потерянным в пустоте. Прошу... верни мне его нить. Позволь мне закончить историю моего сына. Джейк смотрел на неё, и теперь он понимал всё до конца. Это была не просто скорбь по плоти — это была битва за вечный покой их ребенка. Для Нейтири оставить его там означало обречь его на вечное скитание без имени и памяти. — Я найду её, Нейтири, — твердо ответил он, хотя его собственное сердце обливалось кровью. — Я найду Нетейама. Я найду его нить. Я принесу нашего сына домой, чего бы мне это ни стоило. Обещаю тебе. *** Ло’ак сидел на широкой, шершавой спине Пайакана, и его пальцы судорожно впивались в наросты на коже тулкуна. Здесь, посреди ночного океана, не было осуждающих взглядов отца, не было криков матери и не было необходимости притворяться сильным. Здесь была только пустота, которая росла внутри него с каждой секундой, прошедшей с того рокового момента на скале. Пайакан издал низкий, вибрирующий гул, который отозвался в самой груди Ло’ака, и это стало последней каплей. Плотина рухнула. — Он мертв, Пайакан... — голос Ло’ака сорвался на хриплый всхлип. — Его больше нет. Мой брат... Нетейам... Он упал грудью на спину друга, пряча лицо в ладонях, и зарыдал. Это не были тихие слезы — это был надрывный, животный плач, от которого сводило челюсть. Звуки его горя тонули в шуме прибоя, но для самого Ло’ака они были оглушительными. Каждое содрогание его тела было наполнено невыносимым, жгучим осознанием: он выжил, а золотой сын Оматикайя — нет. — Это должен был быть я! — закричал он в пустоту неба, и его голос сорвался на визг. — Слышишь, Эйва?! Это должен был быть я! Почему ты забрала его?! Он колотил кулаками по коже тулкуна, пока костяшки не заныли, а потом просто бессильно обмяк, содрогаясь от рыданий. В его голове, как проклятая лента, крутился один и тот же момент: скользкие от крови и воды камни, хаос выстрелов и руки... их руки, которые встретились всего на мгновение. — Наши руки соскользнули, Пайакан... — прошептал Ло’ак, захлебываясь слезами, и его голос дрожал от ужаса. — Я пытался удержать его, я клянусь, я тянулся изо всех сил... Но пальцы просто соскользнули. А он... он посмотрел на меня и улыбнулся. Понимаешь? Он улыбнулся мне в самый последний раз, будто прощал за всё. Будто говорил, что это нормально... но это не нормально! Это не должно быть правдой! Ло’ак вцепился в свои волосы, оттягивая их, словно пытаясь вырвать из головы эту прощальную улыбку брата. Эта нежность Нетейама в момент смерти жгла его сильнее, чем любая ненависть. Вина была такой тяжелой, что ему казалось, будто он физически тонет. Каждое слово Нейтири, каждый тяжелый вздох Джейка теперь казались ему клеймом. Он чувствовал себя вором, который украл жизнь у собственного брата и теперь не знает, что с ней делать. — Я не смогу... я не смогу смотреть им в глаза, — выл он, уткнувшись в спину Пайакана. — Я вижу эту улыбку везде. В каждом блике на воде... Я хочу, чтобы это был сон! Великая Мать, прошу, пусть я проснусь в нашем лесу, и он снова будет давать мне подзатыльники за глупость... Прошу... Но ответом была лишь тишина и мерное биение огромного сердца Пайакана. Ло’ак рыдал, пока его горло не пересохло, а из глаз не перестали течь слезы, оставляя после себя лишь горькую, соленую пустоту. В этой пустоте навсегда запечатлелся образ брата: окровавленные пальцы, теряющие опору, и та самая, невозможная, прощальная улыбка. Ло’ак содрогался всем телом, и каждый его всхлип отдавался в мощной спине Пайакана. Ему не нужно было слов, чтобы друг-тулкун понял его, но тишина вокруг была слишком тяжелой — она давила на легкие, заставляя выплескивать всё, что жгло изнутри. — Он не должен был... — прохрипел Ло’ак, задыхаясь от собственной боли. — Понимаешь? Он ведь всегда был рядом. Столько раз он вытаскивал меня из передряг, столько раз подставлял плечо. А в тот день, в лесу... он ведь сказал мне... Он сказал, что гордится мной. Что я — настоящий воин Салли. Мальчик сжал кулаки, до боли впиваясь ногтями в ладони. Эти слова Нетейама теперь казались ему самым дорогим и в то же время самым мучительным сокровищем. — Зачем он это сказал? Почему тогда? — Ло’ак снова зарыдал, не в силах сдержать лавину отчаяния. — Лучше бы он меня ударил! Лучше бы он закричал на меня, обвинил во всём, проклял за то, что я втянул его в это! Мне было бы легче ненавидеть себя, если бы он злился. Но он... когда наши руки соскользнули... Ло’ак зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли пятна. Он снова чувствовал тепло ладони брата и то, как медленно, неумолимо исчезает эта опора. — Он просто улыбнулся. Так спокойно, Пайакан... Словно он уже всё принял. Словно прощал меня в ту же секунду, как его пальцы выпустили мои. Зачем эта улыбка? Она режет меня изнутри сильнее любого ножа! Я не хочу его прощения! Я хочу, чтобы он был здесь и злился на меня! Чтобы он был живым! Он прижался лицом к холодной коже тулкуна, и его голос превратился в едва слышный, надломленный шепот. — Я не знаю, как дышать дальше. Каждое утро я буду просыпаться и ждать, что он толкнет меня в бок. Каждый раз, когда отец посмотрит на меня, я буду видеть пустоту на том месте, где должен стоять мой брат. Нетейам был моим небом, Пайакан. Он был тем светом, за которым я шел, когда терялся в лесу. А теперь небо рухнуло. Ло’ак поднял голову, глядя на далекие звезды, которые казались ему холодными и безразличными глазами предков. — Как мне жить эту жизнь за двоих? Я не справлюсь. Я не умею быть им, и я не хочу быть собой без него. Я просто... я просто хочу, чтобы он вернулся. Чтобы он перестал улыбаться той улыбкой покойника и просто дал мне подзатыльник. Пожалуйста, Эйва... хоть раз... верни его. Он замолчал, обессиленный, и только тихие, рваные вдохи нарушали тишину океана. Ло’ак понимал: с этой минуты он никогда не будет прежним. Его детство утонуло там, на «Морском драконе», вместе с улыбкой его старшего брата. Пайакан слушал. Его огромное тело, испещренное шрамами от гарпунов и когтей морских хищников, едва заметно вибрировало, улавливая каждое содрогание маленького На’ви на своей спине. Через нейронную связь, через саму воду, которая для тулкунов была проводником истины, он чувствовал, как душа Ло’ака разрывается на куски. Пайакан знал эту боль. Она была старой знакомой, застрявшей в его собственном сердце, как обломок человеческого металла, который нельзя вытащить. Он вспомнил своих братьев. Вспомнил тот день, когда море окрасилось в красный, и крики его сородичей затихли под ударами небесных людей. Он тоже был там. Он тоже вел их за собой, веря, что его силы хватит, чтобы защитить всех. И он тоже остался жив, когда те, кто был лучше, чище и храбрее него, ушли к Эйве. Тулкун медленно выпустил струю пара, и этот звук был похож на тяжелый, многовековой вздох. Он чувствовал, как Ло’ак бьется в агонии вины, и видел в нем свое отражение. Ты — это я, маленький брат, — пронеслось в сознании Пайакана, оформляясь не в слова, а в глубокие, соленые образы. Он вспомнил глаза своих павших братьев. В них не было гнева в ту последнюю секунду. Только тишина. И та самая улыбка, о которой кричал Ло’ак... Пайакан видел её на мордах своих сородичей, когда они уходили на глубину. Это не была улыбка смирения, это была улыбка любви, которая выше страха. Они уходили, зная, что Пайакан жив, и в этом был их последний подарок ему. Но принять такой подарок — самое тяжелое испытание. Пайакан чувствовал, как Ло’ак цепляется за его кожу, словно пытаясь найти опору в мире, который уходит из-под ног. Тулкун слегка качнулся, баюкая мальчика на волнах. Он хотел передать ему то, что понял за годы своего одиночества: эта улыбка Нетейама не была приговором. Она была якорем. Брат не хотел, чтобы Ло’ак утонул в море слез; он хотел, чтобы Ло’ак стал тем, кем сам Нетейам стать не успел. Шрамы на теле Пайакана зудели от старой памяти. Он знал, что Ло’ак теперь тоже меченый. Эту рану не затянет никакая мазь Кири. Но Пайакан также знал, что именно эта боль делает их теми, кто они есть — защитниками, изгоями, братьями по крови и духу. Он издал долгий, печальный зов, который ушел далеко в бездну океана. Это был реквием по Нетейаму и всем братьям, которые улыбались, уходя в темноту, оставляя живых наедине с их невыносимым, драгоценным даром — жизнью. Рыдания постепенно сменились тяжелым, прерывистым дыханием. Ло’ак затих, но эта тишина не приносила мира — она была пугающей, тяжелой и вязкой, как деготь. Он перестал бить кулаками по коже тулкуна и просто лежал, уткнувшись щекой в его мокрый бок, глядя в одну точку пустыми глазами. — Я не смогу, Пайакан, — прошептал он. Его голос больше не дрожал, он звучал мертвенно-спокойно, и от этой интонации веяло холодом могилы. — Я не смогу быть им. Отец всегда хотел, чтобы я был как Нетейам... чтобы я слушался, чтобы я был опорой. Но я не он. Я никогда не буду идеальным сыном. Ло’ак медленно разжал пальцы, которыми добела вцеплялся в плавник друга. — И я не смогу без него. Он был моим единственным домом. Когда он был рядом, даже гнев отца казался чем-то, что можно пережить. А теперь... теперь я остался один на один с этой пустотой. И самое страшное, что эта пустота — моя вина. Он закрыл глаза, и перед внутренним взором снова всплыла та улыбка. Теперь она не казалась ему прощением — она казалась прощанием с тем миром, который Ло’ак разрушил собственными руками. — Опять всё из-за меня, — монотонно продолжал он, словно зачитывая приговор. — Если бы я не пошел на тот корабль... Если бы я не втянул Паука... Если бы я просто умел слушать. Мама потеряла сына из-за меня. Кири потеряла брата из-за меня. Тук... она даже не понимает еще, что её защитник больше не придет. Мальчик медленно поднялся и сел, обхватив колени руками. Его взгляд был устремлен в сторону горизонта, где небо начинало едва заметно светлеть, предвещая самый горький рассвет в его жизни. — Я — это сломанная деталь, Пайакан. Я приношу только боль тем, кто мне дорог. И как мне теперь смотреть на отца? Как мне стоять на том месте, где должен был стоять Нетейам, зная, что я — причина, по которой его там нет? Он замолчал. Эта тишина была опасной — в ней не было смирения, в ней зрело фатальное решение. Ло’ак больше не искал утешения. Он принял свою роль в этой трагедии и теперь, кажется, был готов к любому исходу, лишь бы заглушить этот тихий, неумолимый голос совести внутри. Он сидел, погруженный в свою ледяную пустоту, когда тихий всплеск воды заставил его сердце пропустить удар. Он резко дернулся, инстинктивно пытаясь смахнуть остатки слез тыльной стороной ладони, чтобы скрыть свою слабость, свою изломанность. Он не хотел, чтобы кто-то видел его таким — раздавленным, лишенным чести и силы. Но он не успел. Цирея уже была рядом. Она не дала ему отвернуться. Ее ладони — теплые, пахнущие солью и ночными цветами — мягко, но уверенно легли на его щеки, приподнимая его голову. Она заставила его встретиться с ней взглядом. В ее глазах не было жалости, которая бы унизила его, только бездонное, тихое понимание. Ло’ак замер, и на мгновение мир вокруг перестал существовать — исчез шум прибоя, затих гул далеких рифов, остался только этот невыносимо близкий, пронзительный взгляд. Он смотрел в глаза Циреи, и то, что он там увидел, заставило его сердце сжаться от боли, которая была острее любого клинка. В этих огромных, светящихся мягким бирюзовым светом глазах не было того, чего он боялся больше всего. Там не было жалости. Жалость была бы для него ядом — она бы подтвердила, что он слаб, что он жертва, что его нужно опекать, как Тук. Но Цирея смотрела на него иначе. В её взгляде было узнавание. Это было то самое чистое, кристальное понимание, которого ему так отчаянно не хватало в маруи родителей. Она не судила его. Она не измеряла его вину и не сравнивала его с Нетейамом. Она видела его — Ло’ака, израненного, потерянного мальчика, который нес на плечах тяжесть целого мира. Её взгляд словно говорил: «Я вижу твою тьму, и я не отворачиваюсь». Её ладони на его щеках казались единственной связью с реальностью. Ло’ак почувствовал, как к горлу подкатывает новый ком. Ему не нужно было подбирать слова, не нужно было оправдываться или пытаться казаться сильнее, чем он есть. В этом безмолвном контакте он впервые за всю ночь почувствовал, что его не отвергают. — Ты... ты всё слышала, да? — его голос прозвучал как надтреснутый шепот, едва различимый за ударами сердца. Цирея медленно кивнула. Её пальцы, влажные от морской воды, нежно коснулись кончиков его ушей, соскальзывая к скулам. Она не просто слышала его слова — она чувствовала его боль через саму воду. — Да, — выдохнула она, и её дыхание коснулось его губ. — Я слышала. И я вижу тебя, Ло’ак. Не того, кем ты хочешь казаться отцу, и не того, кем ты себя винишь. Я вижу тебя настоящего. Ло’ак закрыл глаза, на мгновение прислонившись лбом к её ладоням. Это было почти физическое облегчение — позволить кому-то другому разделить этот груз. Ему было стыдно, что она видела его «дно», его полное крушение, но в то же время тепло её рук было единственным, что удерживало его от того, чтобы окончательно соскользнуть в бездну, где его ждала только холодная улыбка брата. В эту секунду он понял, что Цирея — единственная, кто не требует от него быть Нетейамом. Она принимала его сломленным. И это принятие дало ему крошечную, едва заметную искру сил, чтобы вдохнуть этот тяжелый предрассветный воздух. — Твой отец... — тихо продолжила она, не убирая рук. — Он ищет тебя. Все ищут. Они места себе не находят. Ло’ак горько усмехнулся, не открывая глаз. — Они ищут сына, Цирея. Но не меня. Они ищут того, кто мог бы исправить всё это. А я... я только разрушаю. — Нет, — твердо пресекла она его слова, заставляя его снова открыть глаза. — Они ищут тебя. Иди к ним. Скоро свет. Цирея медленно, почти невесомо, провела большим пальцем по его щеке, стирая последнюю, застывшую дорожку соли. Её кожа была прохладной, но это прикосновение жгло Ло’ака сильнее, чем ледяной ветер. Он не отстранился. Впервые за всю эту бесконечную ночь он не чувствовал нужды защищаться. — Ло’ак, — выдохнула она, и её голос был единственным якорем, который не давал ему окончательно уйти на дно вслед за братом. — Ты не должен прятаться здесь. Твой отец... он места себе не находит. Ло’ак горько усмехнулся, глядя куда-то мимо неё, на темную полосу берега. — Он ищет не меня, Цирея. Он ищет того, кто должен был быть на моем месте. Того, кто не совершал ошибок. — Нет, — она мягко, но настойчиво перехватила его ладонь, заставляя снова посмотреть на неё. — Он ищет своего сына. Я видела его глаза, Ло’ак. Он не злится. Он напуган. Он боится потерять еще и тебя. Весь клан, твоя семья... они все ждут, когда ты вернешься. Пожалуйста, не оставляй их в этой тишине. Ло’ак вздрогнул. Слово «напуган» в отношении отца звучало почти кощунственно, но в глазах Циреи было столько искренней убежденности, что он не смог спорить. Он снова посмотрел на её лицо — в нем не было ни капли осуждения, только та тихая поддержка, которая была ему сейчас нужнее кислорода. — Я не смогу просто вернуться и сделать вид, что всё в порядке, — прошептал он, и его голос снова надломился. — Я не смогу просто смотреть им в глаза, зная, что я — здесь, а он — там. — Тебе и не нужно делать вид, — Цирея нежно сжала его пальцы. — Просто будь там. С ними. Твоему отцу нужно знать, что ты жив. Это всё, что ему сейчас нужно. Ло’ак долго молчал, слушая мерное биение сердца Пайакана под собой. Опасная тишина внутри него никуда не делась, но слова Циреи пробили в ней крошечную брешь. Он медленно поднялся на ноги. Ветер затрепал его косички, бросая в лицо брызги океана. — Пайакан, к берегу, — тихо скомандовал он. Огромное тело зверя дрогнуло, повинуясь воле друга. Мир вокруг них пришел в движение: огни Ава’атлу на горизонте манили своим дрожащим теплом, обещая встречу с реальностью, от которой Ло'ак так отчаянно пытался сбежать. Пока Пайакан мерно рассекал ночные волны, направляясь к берегу, Ло’ак сидел на его спине, чувствуя, как ледяной ветер сушит соль на его щеках. Цирея была рядом — тихая, светлая, как само море. Она не пыталась заполнить пространство лишними словами, она просто была той скалой, о которую разбивались волны его отчаяния. Ло’ак долго смотрел на свои руки — те самые, которые не удержали брата. Потом он медленно повернул голову к ней. Его взгляд был затуманенным, измученным, но в нем впервые за ночь промелькнуло что-то, кроме боли. — Спасибо, Цирея, — выдохнул он. Его голос был едва слышен из-за гула океана, но она поймала каждое колебание воздуха. — Если бы не ты... я бы просто остался там. В темноте. Цирея ничего не ответила словами. Вместо этого она придвинулась ближе и обвила его плечи руками, притягивая к себе. Это не было дежурным объятием — она обняла его так, словно пыталась закрыть собой от всего мира, от каждой пули и каждого злого слова. Ло’ак на мгновение замер, оцепенев от этого непривычного тепла, а потом его плечи опустились, и он уткнулся лицом в её плечо, позволяя себе на секунду просто быть. — Ты не один, Ло’ак, — прошептала она ему на ухо, и её голос вибрировал от сдерживаемых слез. — Слышишь меня? Ты никогда не будешь один. Твой брат ушел к Эйве, но он оставил тебя нам. Ты — часть этого народа. Ты — часть моей души. Она чуть отстранилась, чтобы заглянуть ему в глаза, и её ладони снова коснулись его лица, согревая холодную кожу. — Твоя семья... они не ищут виноватого. Они ищут тебя. Отец, Кири, Тук... они все напуганы, Ло’ак. Они боятся, что тишина заберет и тебя тоже. Пожалуйста, не дай ей этого сделать. Ло’ак смотрел в её глаза, в которых не было ни капли сомнения, и чувствовал, как внутри него что-то начинает оттаивать. Опасная пустота никуда не исчезла, но теперь рядом с ней появилось это хрупкое, драгоценное тепло. Он накрыл её ладонь своей, крепко сжимая пальцы. — Я пойду, — тихо произнес он, кивая в сторону огней деревни, показавшихся на горизонте. — Я вернусь к ним. Ради него. И ради тебя. Пайакан издал глубокий, одобряющий гул, и Ло’ак почувствовал, как тулкун прибавляет скорость. Теперь, в этих объятиях, путь к берегу уже не казался ему дорогой на эшафот. Это было возвращение домой — к боли, к слезам, но и к тем, кто всё еще дышал вместе с ним.