Часть 22 - Там, где затихает шторм

Рассвет над Островом Трех Скал разгорался медленно, почти лениво. Небо на востоке из чернильного стало густо-фиолетовым, а затем полыхнуло нежно-розовым, словно края облаков коснулись раскаленного металла. Океан, еще ночью казавшийся зловещей бездной, теперь превращался в бескрайнее зеркало, отражающее чистое золото Альфы Центавра. Тишина здесь была абсолютной, нарушаемой лишь мерным, усыпляющим рокотом прибоя. Волны с тихим шелестом наползали на берег, оставляя на белом песке кружево из пены и мелких обломков кораллов. Воздух, еще хранивший ночную влагу, постепенно тяжелел, наполняясь запахом соли, нагретого камня и едва уловимым ароматом тропической зелени, доносившимся из глубины острова. Солнце поднималось выше, и его лучи начали безжалостно высвечивать каждую деталь: ослепительную белизну известняковых скал, дрожащее марево над водой и две неподвижные тени на узкой полоске суши, которые казались лишними в этой первозданной, равнодушной красоте. Океан вокруг них не был ласковым. Он казался живым, тяжелым зверем, который то подбрасывал их на гребне волны, то пытался утянуть в свою холодную, равнодушную глубину. Лили чувствовала, как немеют её пальцы. Она мертвой хваткой вцепилась в край десантной доски, и этот кусок металла был единственным, что отделяло их от бездны. Но доска уже не была тем надежным штурмовым инструментом, к которому она привыкла. Индикатор заряда на панели управления истерично мигал красным, предвещая скорую «смерть» батареи, а её внутренние механизмы, поврежденные взрывом и пропитавшиеся едкой соленой водой, издавали натужный, предсмертный хрип. Старые антигравитационные стабилизаторы, явно не рассчитанные на вес двух тел — массивного рекома и раненого воина На’ви, — работали на пределе. Платформа то и дело кренилась, опасно зачерпывая воду, и Лили приходилось наваливаться всем весом на противоположный край, чтобы выровнять её. Каждый раз, когда доска проседала ниже критической отметки, Лили чувствовала, как её сердце пропускает удар. Если двигатели заглохнут сейчас, они оба пойдут ко дну, как камни. Каждое движение отзывалось в её теле симфонией боли. Адреналин еще циркулировал в крови, но его действие медленно угасало, обнажая правду. Рана на животе горела так, словно в неё залили расплавленный свинец. Соленая вода, проникая под наспех наложенную повязку из штанины, выжигала плоть, заставляя мышцы пресса судорожно сокращаться. Две пули в бедре ощущались как инородные, ледяные камни, которые при каждом гребке смещались, разрывая ткани изнутри. А голень... голень просто онемела. Лили старалась не смотреть вниз, зная, что там, в синей толще воды, за ней тянется едва заметный бурый шлейф. Она была приманкой. Она была раненым зверем. — Ну же, — прохрипела она, выплевывая горькую морскую пену. — Еще немного, лесной малец. Не вздумай соскользнуть. Нетейам лежал на доске почти неподвижно. Его лицо сейчас стало пепельно-серым. Его пальцы, всё еще сжимавшие край платформы в бессознательном порыве выжить, периодически разжимались, и тогда Лили приходилось перехватывать его руку, возвращая её на место. Она видела, как волны омывают его грудь, как белая ткань, обмотанная вокруг его раны, становится тяжелой и склизкой от смеси воды и крови. Его дыхание было едва слышным, прерывистым хрипом, который терялся в шуме прибоя. Послевкусие битвы стояло в горле железным комом. В ушах всё еще звенело от взрыва «Дракона», а перед глазами плясали оранжевые искры. Лили казалось, что она всё еще там, в узком коридоре, где пахнет гарью и смертью. Но холодная вода Пандоры раз за разом возвращала её в реальность. Мир сузился до размеров этой доски и полоски белого песка, которая то появлялась, то исчезала за пеленой брызг. Лили работала ногами на одних инстинктах. Пять пальцев... четыре... Ей было плевать, чье это тело. Сейчас она была просто механизмом, запрограммированным на одну цель: доставить груз на берег. — Мертвый медик... — шептала она, и её губы, покрытые коркой соли, трескались до крови. — Мертвый медик — мертвый пациент. Греби, Лили. Греби, чертова ты железка. Каждый дюйм пути стоил ей литра пота и капли оставшейся жизни. Берег приближался медленно, дразня своей неподвижностью. Ослепительно-белая полоса песка, казалось, вибрировала в мареве поднимающегося зноя. Лили уже не плыла — она просто толкала перед собой этот кусок металла, ставший для них двоих единственным островком жизни. Звук двигателя, который до этого был её единственной связью с надеждой, внезапно захлебнулся. Это не было плавным затуханием — это был предсмертный хрип механизма. Высокий, почти ультразвуковой свист турбин сорвался на дребезжащий металлический лязг, словно в чрево доски бросили горсть болтов. Лили затаила дыхание, молясь всем богам войны и техники, но последний короткий «клик» внутри панели управления поставил точку. Красный индикатор, до этого лихорадочно мигавший, как подбитое сердце, мигнул в последний раз и погас, оставляя после себя лишь мертвую темноту экрана. Гравитационный модуль, державший платформу над водой, мгновенно заглох. Лили ощутила это всем телом — резкое, тошнотворное падение. Доска, ставшая в один миг просто тяжелым куском металла, с глухим всплеском рухнула в воду. Волна соленой пены ударила Лили в лицо, заливаясь в рот и нос, выжигая легкие холодом. — Нет... нет, — прохрипела она, отчаянно цепляясь за скользкие края доски. — Только не сейчас. Пожалуйста, только не в шаге от цели... Вода вокруг казалась бездонной и черной, тянущей её вниз вместе с бесполезным теперь грузом. Лили сделала судорожный рывок, пытаясь удержать нос платформы над поверхностью. Её мышцы горели, рана на боку отозвалась острой, пульсирующей вспышкой боли, от которой потемнело в глазах. Она ушла под воду с головой, на мгновение потеряв ориентацию в пространстве, чувствуя, как океан смыкается над ней тяжелым одеялом. Она рванулась вверх, выныривая и жадно хватая ртом воздух, перемешанный с брызгами. И в этот момент, когда силы уже были на исходе, её колено с силой врезалось во что-то твердое. Удар был резким, до искр в глазах. Сначала она подумала, что это риф — острый коралл, который сейчас разорвет ей кожу. Но вместо боли от пореза она почувствовала сопротивление. Что-то плотное, зернистое и неподвижное. Песок. Это осознание ударило в мозг мощнее любого адреналина. Лили вытянула руку вперед, и её пальцы, сведенные судорогой, вонзились в мягкое, податливое дно. Она почувствовала под ногтями мелкий ракушечник и ил. — Да! — захлебываясь, выдохнула она. Собрав последние остатки воли в один рывок, она уперлась локтями в дно и толкнула тяжелую платформу вперед. Доска, издавая протяжный, режущий слух скрежет, проползла днищем по мелководью. Океан, еще секунду назад пытавшийся поглотить её, теперь бессильно откатывался назад мелкими волнами, лизавшими её лодыжки. Лили выползла на мелководье, чувствуя, как вода, еще мгновение назад державшая её на весу, теперь становится невыносимо тяжелой броней. Она волокла доску за собой, пока та не уткнулась носом в сухой, раскаленный песок. Силы кончились внезапно, словно кто-то перерезал невидимый провод. Она просто рухнула рядом с доской, зарываясь лицом в горячую крошку ракушек. Её руки, всё еще сведенные судорогой, наконец разжались, выпуская края платформы. Лили лежала неподвижно, слушая, как бешено колотится сердце и как тяжело, с присвистом, выходит воздух из её легких. Адреналин ушел, оставив после себя лишь серый туман и пульсирующую, ослепляющую боль. Соленая вода стекала с её синей кожи, смешиваясь с кровью, которая теперь беспрепятственно вымывалась из открытых ран. — Мы... на месте, — прохрипела она в песок, не в силах даже поднять голову. Мир вокруг Лили схлопнулся до размеров этого крошечного пятачка раскаленного песка. Все, что было «до» — грохот взрывов на тонущем корабле, ледяная ярость Куоритча, свист пуль над головой — стерлось, превратившись в белый шум. Осталась только звенящая тишина, нарушаемая лишь плеском ленивого прибоя и тяжелым, влажным хрипом Нетейама, который лежал в паре футов от неё. Запах моря здесь был не освежающим, а тяжелым, густым от йода и соли, смешанным с металлическим привкусом крови, который забил ей все рецепторы. Лили позволила себе закрыть глаза всего на секунду. Один судорожный выдох, от которого в груди что-то болезненно хрустнуло. Она дотащила его. Невероятная, самоубийственная миссия была выполнена. В этот момент её самым большим желанием было просто перестать существовать — раствориться в этом песке, не чувствуя больше ни грамма земного притяжения. Прошла минута. Или час. Время потеряло плотность, превратившись в вязкую субстанцию. Лили чувствовала, как горячий берег жадно высасывает влагу из её кожи, оставляя лишь корку соли и песка. Сознание ворочалось медленно, выдавая картинку рывками. Она заставила веки подняться. Взгляд сфокусировался на собственном теле, и увиденное заставило её горько усмехнуться про себя. Картина была не просто паршивой — она была терминальной. Штанина, которой она в безумной спешке перетянула распоротый живот еще там, в коридорах корабля, превратилась в тугой, пропитанный черно-красной кровью жгут. Ткань так глубоко впилась в плоть, что края раны онемели, удерживая внутренности внутри этой импровизированной дамбы. Лили понимала: это хрупкое равновесие держится на честном слове, и стоит ей сделать одно неосторожное движение, как плотину прорвет. Нога выглядела не лучше. Бедро, принявшее на себя свинец, раздулось, превратившись в тяжелый, чужой столб, который пульсировал в такт ударам сердца. А из голени, как издевательское напоминание о том, что она теперь часть этого мира, торчал обломок стрелы. Дерево напиталось кровью и разбухло. Лили даже не попыталась потянуться к нему. Она знала анатомию слишком хорошо: этот обломок сейчас работал как пробка. Вытащить его — значило открыть кран, который она уже не сможет закрыть. — Живая... пока что, — прохрипела она. Голос был чужим, сорванным, а на губах скрипел песок. Она сплюнула густую, соленую слюну и попыталась повернуть голову в сторону Нетейама. Ей нужно было знать, дышит ли он еще, или все её усилия были просто затянувшейся агонией. Она была солдатом и знала, как выглядит конец, но сегодня она была готова поспорить со смертью за каждую секунду. Она повернула голову. Доска зарылась носом в берег, и Нетейам, потерявший опору, когда платформа резко затормозила, сполз с неё. Он лежал ничком, уткнувшись лицом в серую крошку ракушечника. Его рука была странно вывернута, а вода из набегающей волны заливала ему затылок. — Эй... — Лили попыталась позвать его, но из горла вырвался лишь сухой кашель. Страх, который Лили ощутила в этот момент, не был похож на тот привычный адреналин боя. Это был ледяной, парализующий ужас осознания того, что победа может выскользнуть из рук в самый последний миг. Мысль о том, что Нетейам может задохнуться здесь, на этом безмолвном берегу спасительной суши, казалась ей самой жестокой и идиотской шуткой Вселенной. Превозмогая чудовищную вспышку боли в животе, от которой перед глазами поплыли рваные кровавые пятна, Лили начала свое последнее восхождение. Она поползла к нему, и каждый сантиметр пути был маленькой войной. Пальцы вгрызались в мокрый песок, ломали ногти о ракушечник, подтягивая изломанное, налитое свинцом тело. Гравитация Пандоры, которую она когда-то полюбила за легкость, теперь превратилась в невидимый пресс, вминая её в берег, словно пытаясь похоронить заживо. Когда её ладонь наконец коснулась его плеча, Лили показалось, что она коснулась холодного мрамора. — Не смей... спать... — прорычала она сквозь стиснутые зубы. Голос был больше похож на скрежет металла по камню. Собрав все крохи жизненной силы в один яростный рывок, она уперлась здоровым коленом в податливое дно и потянула его на себя. В этот момент рана на её животе буквально взорвалась. Лили отчетливо почувствовала, как свежая, горячая кровь мощным толчком пробила импровизированную повязку из штанины, мгновенно заливая бедра и смешиваясь с соленой водой. Но этот огонь в теле лишь придал ей безумной, предсмертной энергии. Она перевернула его на спину. Голова Нетейама безвольно качнулась, лицо было густо облеплено серым песком и тиной. Лили, не обращая внимания на дрожь в руках, судорожно смахнула грязь с его губ и носа, стараясь освободить дыхательные пути. Его кожа под её пальцами была пугающе холодной, несмотря на полуденный зной, а расширенные зрачки под полуприкрытыми веками оставались неподвижными, не реагируя на слепящее солнце. — Дыши, черт тебя дери! Дыши! — Её крик сорвался на хрип раненого зверя, перекрывая шум прибоя. Не раздумывая, она прижалась ухом к его груди, прямо поверх окровавленных бинтов. Весь мир замер. Секунда... вторая... третья... Тишина казалась вечностью. И вдруг — глухой, едва уловимый, нитевидный удар сердца толкнул её в висок. Затем еще один, такой же слабый и нерешительный. Он был здесь. Его душа еще удерживалась в этом избитом теле. Но Лили видела, как кровавое пятно под ними на песке продолжает очень медленно расти, становясь всё ярче и жирнее. Время уходило вместе с этой кровью, просачиваясь в песок, и Лили понимала: она сделала всё, что могла. Теперь ей оставалось только одно — удерживать его на этом свете своей волей, пока небо над ними не заполнится тенями крыльев. Лили оттолкнулась от песка, и мир тут же полыхнул всеми оттенками красного. Пульсация в животе стала тяжелой, ударяя в виски в такт бешеному сердцу. Она замерла на коленях, низко опустив голову, чувствуя, как с кончика её носа на серую крошку ракушечника падает тяжелая, густая капля. — Вставай... — выдохнула она, и этот звук больше походил на скрежет металла по стеклу. — Вставай, колымага. Это приказ. Она уперлась руками в раскаленный песок, который тут же впился в ладони миллионами раскаленных игл. Собрав остатки воли в кулак, Лили толкнула свое тело вверх. Её правое бедро, прошитое пулями, отозвалось такой вспышкой боли, что из глаз брызнули слезы, мгновенно испаряясь на горячих щеках. Она встала. Ноги дрожали, как перегруженные сервоприводы старого погрузчика. Гравитация Пандоры, к которой она начала привыкать, сейчас казалась невыносимой ношей, вжимающей её обратно в землю. Лили сделала первый шаг. Штанина, которой был перетянут живот, окончательно намокла и потяжелела, неприятно липнув к коже. Она чувствовала, как с каждым движением импровизированный жгут чуть сдвигается, пропуская новую порцию горячей крови, которая теперь беспрепятственно стекала по ногам, оставляя на белом песке четкий, страшный пунктир. — Прямо... только прямо, — бормотала она, фокусируя взгляд на стене тропической зелени. Лес на горизонте дрожал, расплываясь в мареве зноя, как мираж, до которого невозможно дотянуться. Для Лили он стал единственным ориентиром, недосягаемым оазисом в этом аду из песка и соли. Она волокла за собой голень, в которой засел обломок стрелы, стараясь держать ногу мертвой хваткой мышц — любое неосторожное движение заставляло зазубренное дерево вгрызаться в живое мясо, разрывая волокна еще глубже. Каждый такой толчок вырывал из её груди хриплый, надтреснутый стон, который она тут же гасила, до крови прикусывая губу, чтобы не спугнуть ту крохотную долю концентрации, что еще оставалась. Её лихорадило. Несмотря на нещадное солнце Пандоры, выжигающее плечи, Лили била крупная, конвульсивная дрожь — верный и страшный признак того, что тело исчерпало все резервы и начало сдаваться. Сознание по краям затягивало серой мутью, и в этой полутьме Лили сама не понимала, на чем она всё еще держится. Это не было вопросом тренировок или армейской закалки. Это было что-то за гранью физики. Она чувствовала себя пустой оболочкой, механизмом, у которого вырвали двигатель, но шестерни продолжали вращаться по инерции чистой, первобытной воли. Каждый сантиметр пути был сделкой со смертью: «Еще один рывок, и я позволю себе отключиться». Но за этим рывком следовал другой, а за ним — еще один. Почему я не падаю? — эта мысль билась в её голове вялым, затихающим пульсом. Она видела свои руки, разодранные в кровь, видела красный след, тянущийся за ней по песку, и не узнавала это тело. Оно больше не принадлежало ей. Оно принадлежало этой задаче, этому хрипящему парню, которого она обязана была дотащить до тени. Мир вокруг стал плоским и серым. Лили уже не чувствовала боли — та превратилась в ровный, гудящий фон, как шум далекого водопада. Остался только инстинкт. Только это безумное, иррациональное упрямство существа, которое отказывается умирать, пока работа не сделана. Она вгрызалась пальцами в горячую землю, толкая себя вперед, и каждый её вдох был победой над законом природы, который гласил, что с такими ранами не живут. — Говори со мной, мам... Не молчи, — прошептала она, обращаясь в пустоту. — Расскажи мне еще раз... про тот проклятый гербарий. Какого цвета были те листья? Синие? Пятнистые? Она прошла еще три метра. Песок под ногами сменился жесткой, колючей травой, которая больно хлестала по ногам. Лили не смотрела назад, на Нетейама. Она знала: если она обернется и увидит, как далеко еще до тени и как мало времени у них осталось, её мозг просто откажется подчиняться. Мир вокруг начал сужаться. Периферийное зрение затягивало серой дымкой, оставляя только узкий коридор, ведущий к первым деревьям. — Мертвый медик — мертвый пациент... — шептала она, впиваясь ногтями в ладони, чтобы через новую боль вернуть себе крохи ясности. — Еще... один... шаг. Граница леса встретила её не ласковой тенью, а глухой стеной влажного жара. Лили буквально рухнула вперед, врезавшись плечом в массивный, узловатый ствол первого попавшегося дерева. Удар отозвался во всем теле костоломной дрожью, но грубая, покрытая наростами лишайника кора показалась ей самой желанной опорой в мире. Она прижалась к ней щекой, чувствуя кожей её первобытную прохладу и шероховатость. Мир вокруг опасно качнулся. Лили зажмурилась, пытаясь остановить бешеное вращение пространства. Воздух здесь, под густым пологом леса, был совсем другим — тяжелым, липким от испарений, пропитанным густым запахом прелой листвы, гнили и бьющей через край жизни. Этот коктейль ароматов забил ей легкие, заставляя голову кружиться еще сильнее. Ноги, которые до этого момента работали на чистом упрямстве, окончательно превратились в вату. Лили медленно, со скрежетом зубовным, сползла по стволу вниз, оставляя на светлой коре широкую полосу. Она рухнула на колени, и пальцы утонули в мягком, влажном перегное, который после раскаленного песка казался ледяным. — Нашла... — выдохнула она, и этот звук больше походил на предсмертный хрип. Она опустила взгляд на свои ладони. Они были неузнаваемы: покрытые коркой запекшейся крови, забитые землей, с сорванными ногтями. Кровь рекома смешивалась с черной грязью, создавая на коже жуткий, потусторонний узор. Её колотила лихорадка, зубы выстукивали дробь, а зрение сузилось до крошечного пятна перед собой. — Теперь... ищи... — прошептала она самой себе, заставляя затухающий мозг работать. Ей нужны были лечебные травы, о которых вскользь упоминал Грейс в своих лекциях, или хотя бы мох, чтобы заткнуть дыру в животе. Но всё, что она видела — это колышущиеся тени папоротников и флуоресцентные жилки на листьях, которые начали пульсировать в такт её слабеющему пульсу. Каждая секунда промедления затягивала её в темноту, из которой не возвращаются. Она была на месте, она была в лесу, но теперь начиналась самая сложная битва — битва с собственным угасающим сознанием в поисках спасения. Зелень вокруг нее начала плавиться, превращаясь в единое, вибрирующее пятно. Лили чувствовала, как сознание соскальзывает в липкую, сладковатую темноту, и единственное, что удерживало ее на плаву — это злость. Старая, добрая ярость солдата на саму себя. — Синие... или с красными прожилками? — Лили вцепилась пальцами в корни огромного дерева, заставляя себя сфокусировать взгляд. — Черт тебя дери, Грейс, почему я помню, как перебрать движок «Самсона» вслепую, но не помню, что ты несла про эти проклятые кусты? Перед глазами, ярче, чем окружающий лес, вспыхнуло воспоминание. Модуль «Адские Врата», восемнадцать лет назад. Грейс, в своей вечной помятой рубашке, стоит над лабораторным столом, заваленным образцами. Она раздраженно поправляет очки и тычет пальцем в пучок сухих листьев прямо перед носом Лили, которая в тот момент пыталась починить портативный сканер. «Лили, посмотри на меня! Отложи свою железку! — Грейс тогда почти кричала, смешно раздувая ноздри. — Твои микросхемы не спасут тебя, если ты подцепишь легочную гниль или словишь стрелу в бок. Тейлу, запомни это слово. Серебристый пух на обороте. Если ты не выучишь это сейчас, я заставлю тебя переписывать весь атлас флоры вручную!» Лили тогда лишь фыркнула, не отрываясь от паяльника. «Мам, успокойся. Если меня подстрелят, я просто вколю себе стимулятор и дотяну до базы. Твои гербарии — это для ботаников». — «Для ботаников», да? — Лили издала хриплый, лающий смешок и со всей силы ударила кулаком по собственной голове. — Ну и где теперь твои стимуляторы, умница? Где твоя база? Она снова ударила себя, вырывая сознание из лап обморока. Боль в виске на секунду прояснила зрение. — Давай, мам ... ворчи на меня. Ну же, скажи, какая я бестолочь, — прошептала она, и по её щеке, смешиваясь с грязью и солью, скатилась одинокая слеза. — Вспомни выражение её лица... как она поджимала губы, когда была недовольна... И она вспомнила. Вспомнила, как Грейс морщилась от запаха этих самых листьев, называя их «приторной дрянью». Лили резко дернула головой, и этот рывок отозвался в висках ударом тяжелого молота. Справа, там, где серая плоть массивного валуна тонула в густых, влажных сумерках подлеска, она заметила едва уловимое движение. Среди кричащей яркости тропических цветов эти стебли выглядели почти невидимыми — блеклые, невзрачные, они колыхались в такт тяжелому дыханию леса. Лили не пошла — она поползла, и это было зрелище, от которого любого десантника RDA бросило бы в дрожь. Она буквально вгрызалась в рыхлую почву пальцами, оставляя за собой глубокие борозды в перемешанном с кровью перегное. Онемевшая нога, в которой торчал обломок стрелы, волочилась следом мертвым, неподъемным грузом. Лили выгибалась дугой, срываясь на захлебывающийся свист вместо крика. Её локти, содранные до мяса еще на металлической палубе корабля, теперь забивались грязью и терлись о колючий мох. Лили не чувствовала этой боли — она стала для неё топливом, единственным доказательством того, что нервная система еще не отключилась окончательно. Она продвигалась рывками: вдох, рывок, секундная вспышка темноты перед глазами, выдох. Когда её пальцы наконец сомкнулись на тонком стебле, она едва не лишилась чувств от облегчения. Лили сорвала лист и, тяжело дыша, перевернула его дрожащей ладонью. На нижней стороне, в тусклом свете биолюминесценции, проступил нежный, серебристый пушок. Он мерцал, словно покрытый инеем. — Тейлу... — выдохнула она, и в этом хрипе смешались облегчение и едкий, почти предсмертный сарказм. — Надо же. Оказывается, я тебя слушала, Грейс. Просто была слишком гордой, чтобы в этом признаться. Она начала лихорадочно рвать листья, запихивая их в горсть. Перед глазами снова возник образ: Грейс сидит на крыльце модуля, смотрит на закат и тихо говорит: «Пандора даст тебе всё, Лили, если ты перестанешь с ней воевать». — Я не воюю, мам, — прошептала Лили, прижимая сорванные листья к груди, словно величайшее сокровище. — Я просто пытаюсь не сдохнуть. Не думала, что твои «подорожники» станут моим последним шансом. Подавись своим «я же говорила», Грейс... Подавись, но только не уходи. Мне еще нужно дотащить этого мальчишку. Холод был не просто физическим ощущением — он просачивался в сами кости, вытесняя остатки жизни. Лили чувствовала, как её внутренний метроном замедляется, и каждый удар сердца отзывается в ушах тяжелым, гулким гонгом. Кора дерева за спиной казалась единственной твердой точкой во вселенной, которая еще не превратилась в зыбкое марево. — Так… ладно, Лили. Сначала ты, — её голос сорвался на свистящий шепот. — Мертвый медик — это просто гора синего мяса. Грейс бы сейчас... она бы точно сказала, что я идиотка. Она опустила взгляд на свой живот, и то, что она увидела, заставило бы любого другого потерять сознание. Импровизированная повязка из штанины, завязанная в предсмертной агонии на корабле, превратилась в черную, склизкую массу. Ткань намертво присохла к краям раны, став единым целым с запекшейся кровью и разодранной плотью. Лили судорожно сжала зубами край своей майки, зажмурилась так, что перед глазами посыпались искры, и резким, безжалостным рывком рванула узел. — Сука! — этот вопль не был человеческим. Он вырвался из самой глубины её израненного существа, дикий и первобытный, заставив испуганных птиц сорваться с ветвей где-то высоко в кронах. Мир схлопнулся в одну пульсирующую точку абсолютной боли. На мгновение зрение полностью погасло, оставив лишь черноту. Когда пелена начала спадать, Лили увидела, как «вскрылась» её рана. Без давления повязки свежая, темная кровь лениво, но уверенно толкнулась наружу, переливаясь через край рваного, глубокого разреза. Она видела рваные края мышц, видело то, что не должно было видеть солнце. Дрожащими, скользкими от сукровицы пальцами она схватила горсть сорванных листьев тейлу. Ладони не слушались, пальцы расползались, словно чужие, но Лили с рычанием начала втирать, давить и ломать волокна растений. Она вкладывала в это движение всю свою ярость, всё свое нежелание становиться «горой синего мяса». Зелень поддалась. Из разорванных прожилок тейлу начала сочиться густая, мутная жижа, пахнущая горькой солью и сырым лесом. Эта кашица смешивалась с кровью на её ладонях, превращаясь в липкую, серо-зеленую массу. Лили смотрела на эту субстанцию как на единственное спасение, понимая: следующий шаг будет еще страшнее. Ей нужно было вжать это лекарство прямо в открытую плоть, туда, где пульсировала сама жизнь, готовая оборваться в любую секунду. В голове всплыл образ: Грейс сидит в вагончике, её руки по локоть в чем-то зеленом, и она ворчит: «Лили, если ты не зажмешь это сразу, воздух попадет внутрь, и начнется заражение. Используй широкие листья как пластырь, дура ты набитая. Сначала сок — потом обмотка!» — Сок… потом обмотка, — пробормотала Лили, кривясь от едкого запаха. — Слышу я тебя, слышу! Когда Лили вжала серо-зеленую массу в открытую рану, время для неё просто перестало существовать. Это не была обычная боль — это был чистый, концентрированный электрический разряд, прошедший сквозь каждый нерв. Ощущение было такое, будто в распоротый живот плеснули расплавленный свинец. Лили выгнулась дугой, её спина с хрустом оторвалась от ствола дерева. Пальцы, ставшие похожими на когти, впились в мягкий перегной, вырывая куски земли вместе с корнями. Мышцы шеи вздулись от запредельного напряжения, а челюсти сжались с такой силой, что в ушах раздался сухой треск собственных зубов. — Твою мать… Грейс… чтоб тебя… с твоими подорожниками! — этот рык вырвался из самой глубины легких, перемежаясь с захлебывающимся свистом воздуха. Глаза Лили закатились, оставив лишь белки, а по лицу крупными каплями потек холодный пот, смывая копоть и песок. Лекарство тейлу начало действовать: сначала оно жгло, как открытое пламя, но через секунду по краям раны поползло странное, ледяное онемение. Лили чувствовала, как сок растения вступает в реакцию с её кровью, заставляя сосуды судорожно сокращаться, буквально «сшивая» плоть изнутри химическим ожогом. Она рухнула обратно на ствол, тяжело и часто дыша, как загнанный зверь. Воздух леса казался слишком густым, он застревал в горле, но с каждым вдохом зрение понемногу возвращалось. Кровавое пятно на животе перестало расползаться. Дамба, хоть и временная, была возведена. — Ладно... — прохрипела она, разжимая онемевшие пальцы. — Половина дела... Теперь ты, Нетейам. Только попробуй... не оценить... этот гербарий. Пульсирующее онемение, пришедшее на смену обжигающей боли, было опасным признаком, но Лили восприняла его как временное перемирие с собственным телом. Она понимала: кашица тейлу только притормозила процесс, ей нужен был каркас, внешнее давление, которое удержит эту химическую «пробку» на месте. Её затуманенный взгляд зацепился за густые заросли папоротника, чьи вайи — длинные, гибкие и невероятно прочные — свисали почти до самой земли. В голове, словно через слой ваты, пробился голос Грейс. Это было одно из тех скучных полевых занятий, когда Лили больше интересовалась чисткой винтовки, чем гербарием. «Смотри внимательно, Лили. Эти ленты — природный полимер Пандоры. У них волокна расположены продольно, как у кевлара. Если наложить их внахлест, они не просто держат, они сжимаются при высыхании. Лучший бандаж, который ты найдешь в этом лесу». — Плети, Лили. Плети, чертова ты швея... — прохрипела она, хватаясь за холодный, жесткий стебель. Она начала срывать самые длинные листы, чувствуя, как их зазубренные края неприятно царапают ладони. Пальцы дрожали, становясь липкими от сока и крови, но она заставляла их двигаться. Лили приложила широкие, мясистые вайи прямо поверх кашицы тейлу, чувствуя, как прохлада растения на мгновение гасит жар раны. Затем она начала обматывать их вокруг талии. Каждый оборот требовал нечеловеческих усилий. Ей приходилось приподнимать таз, опираясь на локти, и при каждом движении в животе что-то опасно смещалось. Но она тянула. Тянула до тех пор, пока папоротник не впился в кожу, создавая плотный, жесткий корсет. Лили закрепила концы узлом, дернув так сильно, что перед глазами снова поплыли искры. Дышать стало тяжело. Обмотка сдавила ребра, ограничивая объем легких, но Лили встретила это чувство с болезненной радостью. Это означало, что она не «развалится» пополам в ближайшие пять минут. Давление было достаточным, чтобы остановить фонтанирующее кровотечение. Она перевела взгляд на голень. Обломок стрелы, пропитавшийся темной влагой, выглядел как инородный паразит, впившийся в её плоть. Рука Лили потянулась к древку, пальцы уже коснулись шершавого дерева, но в последний момент она замерла. — Нет. Если начну вытаскивать — сдохну от фонтана. Пускай сидит, — она сплюнула густую, соленую слюну, в которой отчетливо чувствовался привкус меди. — Арматура на месте. Лишняя дырка нам не нужна. Она вытерла лоб тыльной стороной ладони, размазывая грязь по лицу. Течь была устранена, система стабилизирована на критическом минимуме. Теперь перед ней стояла самая сложная задача. Лили посмотрела сквозь дрожащее марево лесного воздуха туда, где на ослепительно белом песке, под безжалостным солнцем, темнела неподвижная фигура. — Ладно. Течь устранена. Теперь… — она судорожно вздохнула, собирая остатки воли. — Теперь лесной принц. Иди сюда, Нетейам, я еще не закончила с тобой. Подъем с колен напоминал попытку поднять из песка многотонную обломковую секцию «Самсона». Лили уперлась ладонями в шершавую кору, и ее пальцы, испачканные соком тейлу и землей, скользили по дереву. Она буквально выталкивала себя вверх миллиметр за миллиметром, чувствуя, как папоротниковый корсет на животе натянулся, удерживая внутренности в тисках. Ноги были чужими, ватными, словно кости в них заменили на мокрый картон. Правое бедро, принявшее на себя свинец, жило своей отдельной жизнью: мышцы дергались в мелкой, неконтролируемой судороге, от которой нога подкашивалась при каждой попытке перенести на нее вес. Пули внутри ощущались как раскаленные угли, вплавленные в мясо. — Давай, Лили. План «Б» сам себя не выполнит, — прохрипела она, вытирая подбородок тыльной стороной ладони. — Если он там поджарится на этом солнце, я сама его пристрелю, когда он в Эйве окажется. Просто чтобы не позорил мои труды. Она сделала первый шаг из тени леса обратно в слепящий, вибрирующий от зноя свет. Контраст был чудовищным. Жар ударил в лицо, заставляя глаза слезиться, а раскаленный воздух обжег легкие. Пляж казался бесконечным полем боя, где единственным трофеем была неподвижная синяя фигура у самой кромки воды. Лили пошатнулась, когда раненая нога снова отозвалась резким электрическим прострелом. Мир вокруг на секунду превратился в калейдоскоп из белого песка и лазурной воды, но она тряхнула головой, прогоняя тьму. Ей нужно было вернуться. Ей нужно было дотащить его до этой тени, до этого влажного мха, иначе всё, что она сделала на корабле, станет просто бессмысленным актом самоубийства. Лили оторвалась от своей опоры и, припадая на левый бок и волоча за собой «заармированную» стрелой голень, двинулась по песку. Каждый шаг оставлял рваную борозду, а солнце Пандоры безжалостно впивалось в ее открытые плечи, словно подгоняя: «Быстрее, солдат, время — это кровь». Лили вышла из спасительной тени леса, и раскаленный воздух пляжа тут же забился в легкие, как сухой песок. Зрение плыло, края реальности крошились, но она видела цель — синее пятно у самой кромки воды, которое медленно поджаривалось под зенитным солнцем. — Иду, лесной принц... Иду, — прохрипела она, заставляя свои неслушные ноги переставляться. Путь назад, из спасительной тени к кромке океана, стал для Лили персональным спуском в преисподнюю. Каждый шаг отдавался в животе не просто болью, а тяжелой, влажной пульсацией, будто внутри нее ворочался раскаленный камень. Травяная повязка, туго стянутая на талии, при ходьбе работала как тиски: жесткие края папоротника при каждом движении бедер вгрызались в края рваной раны, превращая трение в пытку. Она шла, сильно кренясь на левый бок, выставив вперед локти для равновесия. Правая нога, отяжелевшая от пуль и застрявшей стрелы, чертила на девственно чистом песке глубокую, неровную борозду, похожую на след раненого змея. Марево зноя над пляжем стало настолько плотным, что фигура Нетейама впереди то двоилась, то исчезала в белых вспышках света. Лили не смотрела по сторонам. Она видела только свои ступни, покрытые коркой подсохшей фиолетовой крови и налипшим песком. Вдох — резкий, короткий, экономный. Выдох — сквозь плотно сжатые зубы, чтобы не растерять остатки сознания. Солнце Пандоры теперь не просто светило, оно давило ей на затылок, выжигая последние запасы влаги из её истерзанного тела рекома. В какой-то момент горизонт опасно накренился, и Лили едва не ушла лицом в песок, но вовремя поймала себя, вцепившись пальцами в собственное колено. Она заставила себя сделать еще три шага. Еще два. Когда до Нетейама оставалось чуть больше метра, силы окончательно покинули её опорную ногу. Лили не осела — она буквально рухнула на колени рядом с ним. Удар о грунт выбил из её легких остатки воздуха, а вокруг них поднялось облако мелкой белой пыли, которая медленно оседала на их мокрых, блестящих от соли телах. Она тяжело дышала, склонив голову, и капли пота падали с её подбородка прямо на неподвижную грудь парня. Мир вокруг гудел, как неисправный трансформатор, но она была на месте. Она вернулась за ним. — Я здесь... — прохрипела она, протягивая дрожащую, испачканную в соке тейлу руку к его лицу. — Я здесь, лесной мальчик. Сейчас мы... уберемся отсюда. Нетейам лежал на песке, пугающе неподвижный. Его кожа, которая обычно мерцала под солнечными лучами живым, глубоким ультрамарином, теперь казалась выцветшей, словно старый холст. Лили смотрела на его закрытые веки и чувствовала, как внутри неё закипает злая, отчаянная решимость. Она не позволит ему стать частью этого пляжа. Она зашла со стороны головы, тяжело дыша и едва удерживая равновесие на дрожащих ногах. Опустившись на колени, она просунула свои ладони, липкие от сока тейлу и собственной крови, ему под мышки. Пальцы сцепились в замок на его широкой груди, прямо поверх бурой, насквозь промокшей майки, которая теперь служила ему последним барьером между жизнью и смертьем. — Так... Раз, два... Взяли! — рявкнула она, вкладывая в этот рывок не просто силу мышц, а всю свою ярость. Боль в животе взорвалась ослепительно-белой вспышкой, словно внутри неё провернули раскаленный клинок. Лили сдавленно вскрикнула, её челюсти клацнули с такой силой, что она едва не откусила собственный язык. Секунда абсолютной агонии — и она почувствовала, как его инертное, тяжелое тело наконец сдвинулось с места. Она протащила его всего на полметра, прежде чем ноги окончательно подогнулись, и она рухнула на спину рядом с ним, жадно и хрипло хватая ртом раскаленный воздух. — Твою мать... Нетейам! — выдохнула она, глядя в бесконечное, издевательски чистое небо Пандоры. — Что вы там... в своем лесу жрете? Почему ты такой... неподъемный? Ты что, из цельного куска скалы высечен? Она снова села, превозмогая тошноту и головокружение. Окровавленным предплечьем она стерла со лба густой пот, перемешанный с песком. — Серьезно, парень. У тебя кости из обедненного урана? — Лили зло сплюнула густую слюну, чувствуя, как лихорадка начинает путать мысли, превращая реальность в зыбкий кошмар. — Я — реком. Я — чертов гибрид, созданный для войны. Я должна... я должна тебя как пушинку таскать. А ты... ты просто огромный кусок синей проблемы. Она снова обхватила его, до боли сжимая пальцы. Теперь она не пыталась встать — она уперлась пятками в податливый, горячий песок, используя весь свой вес как противовес. — Тяни, Лили! Тяни, ржавая ты железяка! — прошипела она самой себе, чувствуя, как папоротниковый корсет на животе натягивается до предела, едва не лопаясь под напором её усилий. Она толкалась ногами, дюйм за дюймом вырывая его тело из объятий пляжа. Каждое движение сопровождалось натужным хрипом и звуком песка, шуршащего под его кожей. Она видела, как его голова безвольно качается в такт её рывкам, и это зрелище подстегивало её лучше любого адреналина. Лили не видела ничего, кроме цели — той самой густой тени деревьев, которая теперь казалась ей единственным спасением во всей вселенной. Она тянула, стиснув зубы до крошева, чувствуя, как её собственная жизнь по капле уходит в этот песок, но не выпуская свою драгоценную, неподъемную ношу. — Весь в отца... такой же упрямый и тяжелый... — бормотала она, уже не понимая, слышит он её или нет. — Знал бы ты, сколько весит твоя туша, ты бы... ты бы сам дошел. Чисто из вежливости. Когда первая полоса тени — густая, прохладная, пахнущая сыростью — наконец скользнула по неподвижному лицу Нетейама, Лили вложила в последний рывок всё: остатки адреналина, ярость и само выживание. Она затащила его вглубь, под широкие веера папоротников, где почва была мягкой и влажной. Пальцы разжались сами собой, онемевшие и скрюченные, как когти. Лили рухнула рядом, не в силах даже повернуть голову. Они лежали в этой первобытной прохладе, и контраст с раскаленным адом пляжа был почти болезненным. Лили слушала какофонию их угасания: свистящий, надсадный звук собственного дыхания и этот пугающий, булькающий хрип, зародившийся где-то в глубине пробитых легких Нетейама. — Ну вот... — выдохнула она, и её веки отяжелели, словно налитые свинцом. — Мы в домике, парень. Теперь... самое веселое. Будем... латать тебя... подорожниками. Мир перед глазами Лили плыл, окрашиваясь в тошнотворный желтый цвет. Она заставила себя подняться на колени, хотя желудок судорожно сжался, подкатывая к горлу кислую желчь. Ей нужно было работать. Прямо сейчас. Она сфокусировала взгляд на груди Нетейама. Картина была чудовищной. Те профессиональные стерильные бинты, которые она выхватила из аптечки на тонущем корабле и накладывала в безумной спешке под свист пуль, теперь выглядели как грязные лохмотья. Белоснежная марля превратилась в жесткую, серо-бурую корку, намертво схватившуюся с кожей. Морская соль, высыхая под палящим солнцем, кристаллизовалась прямо в волокнах ткани. Лили видела эти белесые вкрапления, превратившие мягкий бинт в подобие грубой наждачной бумаги. При каждом слабом, поверхностном вдохе парня края этой корки вгрызались в рваные края раны, раздражая ткани и провоцируя новое кровотечение. Ткань пропиталась не только кровью, но и илом, песком и соленой водой, став тяжелой и неподатливой. Лили протянула руку, и её пальцы едва коснулись края повязки. Она почувствовала, насколько та стала каменной. Бинт не просто прикрывал рану — он стал её частью, стягивая грудную клетку и мешая парню сделать даже тот крошечный глоток воздуха, который отделял его от Эйвы. — Черт... — прошептала она, и её пальцы непроизвольно дрогнули. Она знала: если она начнет снимать это сейчас, она снимет это вместе с мясом. Но оставить это так означало позволить инфекции и соли добить его за считанные часы. Ей нужно было размочить эту корку, содрать этот соленый панцирь и заменить его на ту самую зеленую жижу, которая сейчас жгла её собственный живот. Она посмотрела на свои руки — грязные, в разводах — и поняла, что права на ошибку у неё нет. Один неверный рывок, и легкое окончательно схлопнется. — Так, лесной принц… сейчас будет паршиво. Хотя тебе, везунчику, сейчас вообще фиолетово, — прохрипела она, цепляя край пропитанной солью марли. Бинт присох намертво. Лили пришлось медленно, миллиметр за миллиметром, отдирать его, чувствуя, как под пальцами дрожит его кожа. — Сука… — прошипела она, когда очередной кусок ткани отошел с влажным, липким звуком, увлекая за собой запекшуюся корку. — Прости, малец. Но этот соляной компресс добьет тебя раньше, чем сепсис. Армейская медицина пасует перед океаном, да? Она окончательно срезала остатки бинтов своим ножом, стараясь не задеть синюю кожу, и отшвырнула грязные, просоленные тряпки в сторону. Рана открылась целиком. Вид был паршивый: края разбухли от морской воды, став белесыми, а кожа вокруг приобрела тот самый нездоровый, сероватый оттенок, который предвещает начало конца. Лили тяжело сглотнула, чувствуя, как лихорадка в её собственном теле делает зрение прерывистым. Но когда она наклонилась ниже, чтобы оценить масштаб катастрофы, её взгляд зацепился за то, что она сделала там, на палубе, в полумраке и под огнем. Несмотря на хаос, тряску и заливающую всё кровь, швы, которые она наложила, держались. Тонкие темные нити, стягивающие глубокий разрез, лежали ровно, уверенно удерживая края плоти вместе. Это была чистая, почти ювелирная работа — результат сотен часов практики на манекенах и в полевых госпиталях. Если бы не эти аккуратные стежки, Нетейам просто вытек бы еще в океане. Швы сделали свою главную работу — они спасли ему жизнь, дав те лишние минуты, за которые Лили успела дотащить его до берега. — Ну, хотя бы руки меня не подвели, — пробормотала она, и в её голосе прозвучала слабая, болезненная гордость. — За это Грейс меня бы похвалила. Теперь второй раунд, лесной принц. Будет жечь. Очень сильно. Но если ты не заорешь — я официально признаю тебя самым упрямым На’ви на этой планете. Лили набрала полную пригоршню зеленой жижи. Она видела, как под полупрозрачной кожей Нетейама судорожно бьется жилка на шее — его тело чувствовало угрозу еще до того, как она коснулась его. — Давай, парень, держись за меня, — прошептала она и с силой прижала холодную, пахнущую горьким миндалем массу к ране. Она начала осторожно, слой за слоем, накладывать целебную кашицу прямо на швы и воспаленные края раны, стараясь перекрыть каждый миллиметр пораженной ткани. Зеленая жижа тейлу при контакте с его горячей кожей зашипела в её воображении, вступая в схватку с инфекцией. Лили работала быстро, игнорируя тошноту, понимая, что этот травяной щит — последнее, что она может предложить ему перед тем, как сама окончательно провалится в темноту. — Грейс всегда ворчала, что мы слишком полагаемся на стерильные упаковки, — бормотала она, размазывая липкую, едкую кашицу по своим ладоням. — «Лили, химия Пандоры эффективнее любого твоего антисептика, если знать, куда приложить». Ладно, мам, прикладываю. Только пахнет это как протухший склад патоки. Реакция последовала незамедлительно. Тело Нетейама выгнулось, как натянутая тетива лука. Из его груди вырвался не крик, а страшный, захлебывающийся свист — легкие просто не могли вытолкнуть полноценный звук. Его пальцы мгновенно впились в предплечья Лили, когти полоснули по её коже, но она даже не вздрогнула. Она навалилась на него всем своим весом, удерживая его на месте, чувствуя, как под ладонями пульсирует его дикая, первобытная боль. — Знаю, знаю... Жжет как адское пламя, — рычала она, размазывая кашицу по краям разреза, втирая её в воспаленную плоть. — Но это лучше, чем гнить заживо. Тейлу работало агрессивно. Лили видела, как вокруг швов кожа начала стремительно бледнеть, а затем розоветь — алкалоиды растения вызывали мощный приток крови и мгновенный спазм сосудов. Инфекция, соль, грязь — всё это выжигалось природным антисептиком Пандоры. Постепенно судорога в теле Нетейама начала слабеть. Его пальцы, до этого мертвой хваткой сжимавшие её руки, медленно разжались, оставив на коже Лили глубокие багровые борозды. Он рухнул обратно на мягкий мох, тяжело и рвано дыша. Его лицо было покрыто крупными каплями пота, но тот серый, мертвенный оттенок кожи начал отступать. — Дыши, слышишь? Просто дыши, — Лили начала распределять сок растений по ране, стараясь не замечать, как её собственная кровь с пальцев смешивается с его темной, густой кровью. — Сейчас я тебя упакую. Будешь у нас не воин, а ходячая клумба. Лили действовала почти вслепую, полагаясь на мышечную память. Её пальцы, измазанные в соке тейлу, дрожали, но она заставляла их плести этот живой кокон. Листья папоротника, длинные и упругие, ложились на синюю кожу Нетейама, контрастируя с ней своим насыщенным изумрудным цветом. — Почему ты такой… огромный? — ворчала она, просовывая руку под его лопатку. — Тебя что, специально так откармливали, чтобы на одну перевязку уходил целый гектар леса? Мог бы быть чуть компактнее, честное слово. Расходники-то не казенные. Она начала накладывать первую «ленту» от правого плеча к левому подреберью, создавая диагональную стяжку. Лист папоротника под её пальцами слегка похрустывал, выделяя клейкий сок, который помогал фиксировать повязку. Лили знала: секрет прочности был в многослойности. Она накладывала листы внахлест, имитируя структуру чешуи, чтобы при каждом микродвижении грудной клетки повязка не сползала, а, наоборот, плотнее прилегала к ране. Когда пришло время пропустить жгут под спиной, Лили пришлось навалиться на него плечом, приподнимая его тяжелый, инертный торс. Её собственная рана на животе отозвалась протестующим спазмом, но она только свирепо оскалилась. — Давай, лесной принц, помогай даме... хотя бы не падай обратно так быстро, — прохрипела она, затягивая растительную ленту. Она перекрещивала папоротник на его широких плечах, создавая подобие портупеи. Это была сложная схема «восьмерки», которую обычно использовали для фиксации ключиц, но здесь она служила для того, чтобы удерживать кашицу тейлу под максимальным давлением. Лили видела, как под зеленью мерно, хоть и очень слабо, поднимается его грудь. Повязка дышала вместе с ним. В завершение она взяла тонкую, невероятно прочную лиану, похожую на проволоку, и несколькими витками закрепила всю конструкцию. Лили затянула последний узел на его боку, дернув так, что пальцы побелели. — Готово. Теперь ты похож на очень большой и очень сердитый овощ, — Лили откинулась назад, тяжело дыша. Грудь Нетейама теперь была полностью скрыта под ровным, плотным слоем зелени, который пах свежестью и горечью. Повязка сидела идеально — туго, надежно, профессионально. Это был последний барьер, который она могла воздвигнуть между ним и пустотой. Лили смотрела на свою работу и понимала, что её личный запас прочности иссяк окончательно. Пространство вокруг начало медленно, неумолимо затягиваться черным бархатом. Лили отстранилась, её собственная обмотка на животе снова начала промокать, напоминая о себе жгучей, пульсирующей болью, но она лишь зло отмахнулась от этого ощущения. — Ну вот. Почти как новенький, — она через силу усмехнулась, глядя на его осунувшееся лицо. — По крайней мере, теперь ты пахнешь как гербарий моей матери, а не как мокрая псина. Осталось только понять, как нам обоим не вырубиться до заката. Она бессильно уронила руки на колени. Собственная нога с торчащим обломком стрелы онемела окончательно, и Лили знала — это плохой знак. — Слышишь, Нетейам? Я свою часть сделки выполнила. Теперь твоя очередь… Сделай вдох поглубже. Не расстраивай Грейс. Она терпеть не могла, когда пациенты портили ей статистику выживаемости. Лили замолчала. Её голос, и без того слабый, окончательно превратился в шелест сухих листьев. Она медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, отползла в сторону и тяжело привалилась спиной к соседнему дереву. Кора была шершавой, она впивалась в лопатки, но эта боль помогала Лили не провалиться в обморок прямо сейчас. Она сидела, вытянув одну ногу — ту самую, с торчащим обломком стрелы, — и подтянув к груди другую. Её взгляд замер на брошенных в песок бурых тряпках, которые ещё недавно были стерильной перевязкой. Это были не просто лоскуты — это были армейские бинты высокой плотности, пропитанные коагулянтами, созданные в лабораториях RDA для того, чтобы возвращать в строй разорванных на части наёмников. Последнее достижение земной медицины. На Пандоре, в этом диком, пульсирующем лесу, они выглядели как мусор из другой жизни. В мире, где у неё не осталось ничего, кроме голых рук и обрывков знаний Грейс, эти бинты были роскошью, которую она только что выбросила за ненадобностью. Лили смотрела на них и чувствовала странную, горькую иронию. Всё её высокотехнологичное прошлое, вся мощь корпорации, вся её подготовка рекома — всё это сейчас уместилось в кучке грязной ветоши на берегу океана. А жизнь этого парня, сына её давнего друга, теперь зависела от того, правильно ли она вспомнила рецепт кашицы из сорняков. Она перевела взгляд на Нетейама. Зелёный кокон из папоротника мерно поднимался и опускался. Дышит, — пронеслось в голове, как короткий рапорт. Лили закрыла глаза, чувствуя, как затылок тяжелеет, а дерево за спиной словно начинает медленно поглощать её. Она сделала всё. Теперь она была просто сломанным инструментом, выполнившим свою задачу. Боль в животе затихала, сменяясь тупым, ватным безразличием — самым опасным чувством для солдата, но самым сладким для того, кто смертельно устал. — Давай, Грейс... — прошептала она в пустоту леса. — Скажи мне, что я всё испортила. Поори на меня за то, что я плохо вымыла руки перед операцией... Только не молчи. Но лес молчал в ответ, лишь где-то высоко в кронах перекликались невидимые птицы, а прибой за границей тени продолжал свой бесконечный, равнодушный отсчет времени. Лили сидела, зажатая между двумя мирами, и ждала, когда тени крыльев наконец закроют это проклятое солнце. — На одних лопухах мы далеко не уедем, лесной малец, — прохрипела она, вытирая пот с глаз. — Папоротник — это так, временная заплатка. Нам нужна стерильность. Ну, или хотя бы отсутствие соли. Она взглянула на свою штанину, которую сорвала. Ткань была жесткой, пропитанной кровью и солью до состояния картона. Если оставить всё как есть, под ней начнется гниение. Грейс всегда говорила: «Инфекция на Пандоре убивает быстрее, чем пуля, Лили. Если не можешь заменить повязку — вывари её, прополощи, сделай хоть что-то, кроме того, чтобы сидеть и ждать сепсиса». — Слышу, мам. Не ори, — огрызнулась Лили в пустоту джунглей. — Пойду постираю. Она заставила себя встать, цепляясь за лианы. Колено правой ноги заклинило, и обломок стрелы в голени отозвался острой, режущей болью при каждом микроскопическом движении. Лили собрала грязные бинты и окровавленный кусок штанины в охапку. Ей нужна была пресная вода. Здесь, в низине у мангровых зарослей, должен был быть ручей или хотя бы скопление дождевой воды в чашах крупных растений. Лили побрела вглубь подлеска, где папоротники смыкались над головой, создавая тяжелый зеленый свод. Каждый шаг по сочному, пружинистому мху отзывался в теле электрическим прострелом; влага под ногами не приносила облегчения, а лишь делала почву скользкой, заставляя раненую ногу подворачиваться. За ней тянулся прерывистый, темный след, быстро впитывающийся в жадную до жизни землю Пандоры. Горло саднило, словно его выжгли изнутри. Лили пыталась сглотнуть, но пересохший язык ощущался во рту чужеродным куском наждачной бумаги. Воздух, пропитанный испарениями, казался слишком густым, чтобы им можно было дышать. В кулаке она мертвой хваткой сжимала грязный ком армейских бинтов. Кровь и соль на ткани уже начали подсыхать, превращая марлю в жесткую, колючую корку, которая неприятно липла к коже и тянула мелкие волоски на пальцах. Этот кусок старого мира казался ей сейчас невероятно тяжелым, символом всего, что она оставила позади, продираясь сквозь колючие заросли в поисках хоть какой-то пресной воды. Лили видела, как флуоресцентные споры растений вспыхивают под её ногами при каждом шаге, отмечая её путь в этом живом, равнодушном лабиринте. — Да где хоть одна лужа в этом проклятом гербарии?! — прохрипела она, срываясь на злой, лающий кашель. — Грейс, ты же пела сказки про «живую сеть», про «кровь планеты»… Ну и где она? Тут только мох, колючки и гребаная влажность, от которой дышать нечем! Она споткнулась о выпирающий корень и едва не пропахала носом землю. Боль в животе отозвалась резким, тошнотворным спазмом. Лили замерла, согнувшись пополам, и ударила здоровым кулаком по стволу дерева, покрытому склизким грибком. — Ненавижу… не-на-ви-жу! — рычала она, чувствуя, как по лицу течет не то пот, не то слезы бессилия. — Ненавижу эти джунгли, ненавижу твою биологию, мама! Почему ты не могла оставить мне нормальную аптечку, а не этот бесконечный квест на выживание?! Её лихорадило. Лес перед глазами то сужался до размеров замочной скважины, то расплывался яркими, ядовитыми пятнами. Лили казалось, что деревья специально смыкают ряды, преграждая ей путь. Она шла уже минут десять, которые ощущались как часы, и в голове крутилась только одна мысль: если она сейчас не найдет воду, она просто ляжет здесь и позволит лесу себя переварить. И тут, за стеной из мясистых, пахнущих гнилью листьев, она услышала едва уловимое журчание. Лили буквально проломилась сквозь кусты и замерла. В небольшой скалистой чаше, образованной корнями древнего дерева, скопилась дождевая вода. Прозрачная, неподвижная, она казалась жидким стеклом. — Есть… — выдохнула Лили, падая на колени. Лили стояла на коленях у кромки небольшого лесного затона, где вода, зажатая между корнями гигантских деревьев, казалась черным зеркалом. Шок от первого плеска был подобен удару тока: ледяная влага Пандоры бесцеремонно содрала слой оцепенения. Она умывалась яростно, запуская пальцы в волосы, вычищая из них крупицы соли и песка, которые впивались в кожу. Каждое движение отзывалось тупой болью в животе, но холод воды действовал как анестетик, временно замораживая нервные окончания. — Еще… — прошептала она. Первый глоток был мучительным — пересохшее горло протестовало, сужаясь, но затем влага хлынула внутрь, возвращая четкость зрения. Мир перестал плыть. Немного придя в себя, Лили швырнула в воду ком бинтов. Тяжелая, пропитанная солью и кровью ткань камнем ушла на дно, и от нее тут же поползли зловещие багрово-черные шлейфы. Лили схватила бинт и принялась тереть его о плоский, отшлифованный водой валун. Костяшки её пальцев побелели, кожа на ладонях горела, но она не останавливалась. Она терла с остервенением, словно пыталась выстирать из этих лоскутов саму память о поражении на корабле. — Давай… выходи, дрянь соленая, — бормотала она сквозь стиснутые зубы. — «Чистота — это жизнь, Лили. Грязь — это смерть». Слышу я тебя, мам. Видишь? Я стираю. Я, черт возьми, занимаюсь хозяйством посреди войны! Вода вокруг её рук превратилась в мутную взвесь. Лили выжимала бинты, закручивая их в тугие жгуты, пока суставы не начинали хрустеть. Она полоскала их снова и снова, выбивая из волокон въевшийся ил и частицы пороховой гари. Затем настала очередь обрывка штанины — плотной, грубой ткани её формы. Лили терла её так сильно, что мышцы предплечий сводило болезненной судорогой. Она выкручивала ткань, глядя, как из неё вытекает последняя грязная струйка, и наконец почувствовала, что материал поддался. Из жесткой, стоящей колом брони штанина превратилась в мягкое, податливое полотно. Она расправила мокрые ленты на колене. Они больше не пахли смертью и гарью — теперь от них исходил только резкий, чистый запах озона и сырой земли. Лили тяжело дышала, глядя на свои отмытые до синевы ладони. Чистота стоила ей последних сил, но теперь у неё было то, чего так не хватало на пляже — шанс на то, что раны не сгниют к утру. Она аккуратно сложила влажную ткань, готовясь вернуться к Нетейаму, чувствуя, как внутри, вопреки логике, зарождается крохотная, колючая надежда. Она сидела у этой лужи, тяжело дыша, и смотрела на свои мокрые, дрожащие руки. Усталость никуда не ушла, но липкий слой отчаяния на мгновение смыло этой холодной водой. Лили замерла, глядя на то, как прозрачные капли срываются с её пальцев и разбиваются о поверхность затона. В этот момент в голове, очищенной холодом от серого тумана, вспыхнула простая, как армейский устав, истина: лихорадка выжигает человека изнутри. Она вспомнила, каким сухим был хрип Нетейама там, под папоротниками. Без воды его кровь превратится в густой деготь, а сердце просто откажется толкать этот яд по венам. Все её старания со швами и травами пойдут прахом, если он умрет от банального обезвоживания. — Пить… ему нужно пить, — прохрипела она, и собственный голос показался ей чужим. Она лихорадочно огляделась. Ладони — не вариант: пока она доползет обратно, волоча простреленную ногу, сквозь пальцы утечет всё до последней капли. Ей нужна была емкость, что-то, что удержит эту жизнь хотя бы на десять минут пути. Взгляд Лили начал сканировать подлесок, выцепляя среди экзотической зелени подходящие формы — полые стебли или широкие, воронкообразные листья. Времени на раздумья не было: солнце за лесом продолжало свой неумолимый ход, превращая каждую секунду промедления в смертный приговор для парня. Она начала лихорадочно шарить глазами по подлеску. Сознание подкидывало картинки из прошлого: Грейс, стоящая под дождем с широким листом, свернутым в воронку. «Смотри, Лили, геометрия природы. Этот лист выдержит литр, если ты правильно подогнешь края. Не будь просто солдатом, будь частью этой цепи!» — Геометрия… к черту твою геометрию, мам, мне нужна канистра! — огрызнулась Лили, разгребая руками колючий кустарник. Она наткнулась на поваленный ствол дерева, облепленный крупными, чашевидными растениями-паразитами. Они были жесткими, кожистыми, похожими на глубокие пиалы, приросшие к коре. Лили схватилась за одну такую «чашу» и дернула. Растение сопротивлялось, издавая противный влажный хруст. — Ну же… отдай! — Лили вцепилась зубами в губу, чувствуя, как напряжение в руках отзывается резью в животе. — Мне… это… нужнее! С громким треском растение оторвалось. Лили едва не улетела спиной в колючки, но удержала равновесие, прижимая к себе тяжелый, пахнущий сыростью сосуд. Внутри он был гладким, покрытым скользким налетом, но герметичным. Она вернулась к луже и начала тщательно вычищать внутренность чаши песком и остатками чистой воды. — Грейс бы сказала, что я варвар, — Лили горько усмехнулась, вытирая края сосуда чистым лоскутом. — «Лили, ты нарушила целостность экосистемы ради эгоистичных нужд!» Да, мам. Я нарушила. И нарушу еще сотню раз, если этот парень сделает хотя бы один нормальный глоток. Лили отползла чуть выше по течению, подальше от того места, где только что выстирывала грязь из бинтов. Там, за выступом гладкого, поросшего мхом камня, вода была кристально чистой, не тронутой бурой взвесью. Она нашла широкую, плотную чашеобразную воронку местного растения — что-то среднее между огромным листом и кувшинкой, чьи края загибались внутрь, создавая идеальный природный сосуд. Она осторожно погрузила «чашу» в прозрачную воду, стараясь не взбалтывать осадок на дне. Вода лениво потекла внутрь, заполняя сосуд до самых краев. Лили замерла, глядя на отражение своего синего лица в неподвижной глади — осунувшегося, с глубокими тенями под скулами и горящими от лихорадки глазами. Она выглядела как призрак, как сломанная машина, которую Пандора медленно, деталь за деталью, разбирала на части. Кожа на висках пульсировала, губы потрескались, но в этом изможденном отражении она увидела не поражение, а тупую, звериную волю к жизни. — Ты еще здесь, Лили, — прошептала она своему двойнику в воде. — Еще не все гайки выкручены. Она аккуратно подняла полную чашу, стараясь не пролить ни капли драгоценной влаги. Теперь путь назад казался еще более сложным: ей нужно было не просто ползти, а балансировать, удерживая равновесие одной рукой, пока другая берегла воду для Нетейама. Она прижала мокрые бинты к груди, подхватила импровизированный сосуд и, стиснув зубы от новой вспышки боли в бедре, двинулась обратно к тени папоротников. Каждая капля была на счету, каждая секунда была битвой. — Не сегодня, — прошептала она своему отражению. — Мы еще повоюем. Лили заставила себя встать. Это не было движением живого существа — скорее, сработала старая гидравлика в изношенном корпусе. Опираясь на здоровую ногу и балансируя всем телом, она двинулась назад. Её походка была ломаной, рваной. Каждый шаг отдавался в челюсти, которую она сжимала так сильно, что эмаль крошилась. Одной рукой она прижимала к груди влажные бинты, другой — несла «чашу», оберегая воду как высшую ценность во вселенной. — Ну что, Лили? — прохрипела она, чувствуя, как сознание начинает двоиться. — Теперь ты официально городская сумасшедшая. Разговариваешь с призраками в лужах, стираешь тряпки в джунглях... Осталось только начать петь гимн RDA, и бинго — полный набор для дурки. Она споткнулась о выступающий корень, и несколько капель воды выплеснулось на её пальцы. Лили замерла, тяжело дыша, и свирепо посмотрела на сосуд. — Слышишь, мам? — она обратилась к пустоте, где ей всё еще мерещился строгий взгляд Грейс. — Ты всегда говорила, что я не умею доводить дела до конца. Так вот, смотри. Я тащу воду. Я тащу бинты. И я тащу этого синего упрямца обратно в мир живых. Просто чтобы ты знала: твоя дочь — та еще заноза в заднице у смерти. Шутки были горькими, как сок тейлу, но они работали. Они создавали шум в её голове, не давая оглушительной тишине обморока заполнить пространство. Она концентрировалась на звуке собственного голоса, на едком сарказме, который всегда был её защитной броней. — Если он выживет, — продолжала она, делая очередной мучительный шаг, — я заставлю его выучить таблицу Менделеева. Или заставлю его мыть пробирки. Пусть страдает так же, как я в твоей лаборатории. Это будет честная сделка. Тень папоротников, где лежал Нетейам, казалась недосягаемой, словно другой континент. Но Лили шла. Она не позволяла себе опуститься на четвереньки, потому что знала: если она снова начнет ползти, она станет зверем. А ей нужно было оставаться медиком. Ей нужно было оставаться человеком. — Не сегодня, Грейс, — бросила она в шелест листвы. — У нас со смертью сегодня производственный конфликт. Я подаю апелляцию. Когда она наконец переступила границу тени и увидела неподвижное тело Нетейама, Лили почувствовала, как внутри что-то окончательно надломилось. Но руки по-прежнему крепко держали чашу. Она дошла. Она не пролила жизнь по дороге. Она опустилась на колени рядом с ним, чувствуя, как мир вокруг начинает пульсировать черным. Теперь оставалось самое сложное: заставить его сделать глоток, не захлебнувшись, и наложить эти чистые, влажные бинты поверх его травяной «брони», чтобы закрепить результат. — Эй... Эй, принц, — Лили тяжело опустилась на колени, и звук удара её суставов о влажный песок показался ей оглушительным в наступившей тишине. Она бережно, словно величайшее сокровище, поставила импровизированную чашу на землю, стараясь не расплескать ни капли. Её движения были дергаными, лишенными прежней армейской плавности. — Вернись в строй. Это приказ, — прохрипела она, пытаясь придать голосу стальные нотки, но он сорвался на жалкий шепот. Она протянула дрожащую руку и приложила тыльную сторону ладони к его лбу. Контакт был почти болезненным — кожа Нетейама была не просто горячей, она буквально обжигала. Сухая, лишенная естественной влаги, она напоминала раскаленный пергамент. Лихорадка билась в нем, как пойманная птица, и Лили почувствовала, как Пандора медленно, но верно начинает забирать его, растворяя его сознание в жаре воспаления. — Черт... Грейс, ну почему ты не учила меня, как сбивать температуру у трехметровых гигантов без парацетамола? — прошептала она. В её голосе, обычно полном сарказма и злости, впервые прорезался настоящий, ледяной страх. Этот страх был липким, он сковывал движения эффективнее любой раны. Лили вспомнила стерильную белизну лаборатории, запах антисептиков и то, как мать всегда первым делом проверяла реакцию зрачков. Дрожащими пальцами она осторожно приподняла веко Нетейама. Глаз закатился, обнажив мутный белок; зрачок, огромный и застывший, едва заметно сократился в ответ на скудный свет, пробивающийся сквозь густую листву папоротников. Это был плохой знак. Очень плохой. — Так, ладно. Сначала вода. Она просунула руку ему под затылок. Голова парня показалась ей невероятно тяжелой, отлитой из камня. Лили приложила край грубого растительного сосуда к его пересохшим, покрытым белой коркой и трещинами губам. — Пей. Ну же, глотай, колымага... — бормотала она, чувствуя, как её собственные пальцы колотятся в мелкой дрожи. — Это тебе не лесной нектар, но лучше, чем ничего. Давай, парень, не заставляй меня вливать это силой. Вода тонкой, прозрачной струйкой потекла по его синему подбородку, теряясь в складках шеи. Секунда, вторая — и Нетейам слабо, почти незаметно дернулся. В его горле что-то натужно булькнуло, кадык дернулся вверх-вниз, и он сделал первый, жадный, судорожный глоток. Лили шумно выдохнула, чувствуя, как ледяной обруч, сжимавший её собственную грудь, на мгновение ослаб. — Вот так... Хороший мальчик. Давай еще. Немного. Она сидела неподвижно, застыв в этой позе — одна рука поддерживает тяжелую голову На'ви, другая сжимает опустевшую чашу. Её взгляд, до этого прикованный к его лицу, медленно переместился в сторону океана. Там, где еще недавно бушевала лазурная вода, теперь зияла пустота. Полоса прибоя отодвинулась на десятки метров, обнажив уродливое, склизкое дно, усеянное гниющими водорослями. Океан отступил, словно брезгливо отвернулся от их маленькой трагедии. — Отлив... — прошептала она, и звук собственного голоса показался ей чужим, доносящимся из глубокого, холодного колодца. — Уже отлив. Она медленно подняла голову к небу. Солнце больше не стояло в зените, оно перестало быть врагом, выжигающим глаза. Теперь оно превратилось в уходящего союзника. Огромный диск сполз к самому горизонту, окрашивая рваные перистые облака в зловещий, густой медно-красный цвет — цвет старой, запекшейся крови. Тени от деревьев за её спиной вытянулись, превратившись в длинные, тонкие черные пальцы. Они медленно и уверенно ползли по песку, подбираясь к Нетейаму, словно тьма уже начала заявлять свои права на его тело, пытаясь утащить его в глубину леса раньше, чем наступит настоящая ночь. — Полдня... — Лили почувствовала, как внутри всё похолодело, а сердце провалилось в какую-то ледяную пустоту. — Я проторчала у этой лужи полдня. Она смотрела на свои руки — сморщенные от холодной воды и грязи. Время на Пандоре обмануло её, растянувшись в бесконечность, пока она пыталась спасти остатки бинтов, и теперь этот обман стоил им слишком дорого. Сумерки дышали ей в затылок, а в глубине джунглей может уже просыпалось то, что не знало жалости. Она вспомнила, как Грейс когда-то отчитывала её за медлительность в полевых выходах: «Лили, на Пандоре время — это не цифры на часах. Это свет. Если ты не успела до сумерек — ты проиграла. Лес не дает вторых шансов тем, кто засыпает на ходу!» — Я не засыпала, мам... — огрызнулась она, но в голосе не было прежней уверенности. Лили судорожно сглотнула, чувствуя, как ночной воздух Пандоры, еще недавно казавшийся спасительно прохладным, теперь наполняется липким, тяжелым страхом. Она посмотрела на свои ладони — синие, дрожащие, покрытые сетью мелких морщинок от воды. — Огонь... — выдохнула она, и это слово сорвалось с её губ вместе с облачком пара. — Мне нужен чертов огонь. Она знала это правило так же четко, как порядок разборки штурмовой винтовки: ночь на Пандоре принадлежит хищникам. Как только последние лучи багрового солнца скроются за горизонтом, лес оживет. Те, кто днем прятался в тени, выйдут на свет биолюминесценции, и их глаза будут искать только одно — слабость. А от них двоих слабостью разило за версту: запах крови, лихорадочный пот Нетейама и её собственная изможденность были для леса ярким маяком, созывающим на пир. — Слышишь, Грейс? — Лили злобно зыркнула в сторону сгущающихся теней. — Твой «священный лес» сейчас начнет затачивать зубы. И я не собираюсь быть основным блюдом. Она попыталась встать, и резкая боль в бедре заставила её охнуть, снова опустившись на одно колено. Она понимала: костер — это не только защита от зверья. Это тепло. Нетейама колотило в лихорадке, его тело сжигало последние ресурсы, и если ночью температура упадет, его сердце просто не выдержит такой нагрузки. Ей нужно было создать барьер — стену из пламени, которая отделит их от этого голодного, светящегося кошмара. Лили стиснула зубы с такой силой, что в ушах отозвался костный хруст. Она не могла позволить себе снова осесть на песок. Опуститься сейчас означало признать поражение, а Пандора не прощала тех, кто сдается за пять минут до темноты. — Вставай, кусок металлолома... — прорычала она, обращаясь к собственному телу. — Еще пара таких «вставаний-приседаний», Лили, и твои внутренности окончательно решат, что им лучше живется снаружи, чем внутри. Грейс бы оценила твой фитнес-план: «Как сдохнуть от перитонита, пытаясь изобразить героиню». Шикарно. Просто высший класс. Она уперлась ладонями в колено здоровой ноги и, на выдохе, рванула корпус вверх. Боль в бедре больше не была просто вспышкой — она превратилась в гудящий, раскаленный стержень, который пронзал её от таза до самой пятки. Перед глазами заплясали черные точки, мир на мгновение накренился, грозя опрокинуть её в прибой, но Лили выстояла. Она стояла, тяжело раскачиваясь, вцепившись пальцами в грубую кору ближайшего дерева, пока зрение не сфокусировалось на подлеске. — Так, — выдохнула она, вытирая липкий пот. — Если я сейчас не найду дров, то ночью нас согреет разве что энтузиазм местных мясоедов. А я сегодня не в духе работать грелкой. Ей нужны были дрова. Не просто влажный плавник, который будет чадить и гаснуть, а настоящая пища для огня. Она сделала первый шаг, волоча раненую ногу. Мох под подошвой хлюпал, и каждый толчок отзывался резью в животе, где свежие швы натягивались до предела. Лили не смотрела вниз. Она сканировала пространство вокруг, выискивая среди буйства зелени сухие, мертвые ветви, застрявшие в кронах низкорослых кустарников. — Давай... где-то здесь должна быть сухая сердцевина, — бормотала она, чувствуя, как лихорадочный пот застилает глаза. — Серьезно, Пандора? Целая планета-сад, а когда нужно поджарить одну синюю задницу, чтобы она не окоченела, приходится воевать за каждую щепку? У тебя отвратительный сервис. Она заметила поваленное дерево, чьи корни вырвало штормом. Его ветви, обломанные и иссушенные соленым ветром, торчали в разные стороны, как ребра обглоданного скелета. Лили двинулась к нему, спотыкаясь о лианы, которые словно нарочно пытались оплести её лодыжки. Добравшись до завала, она начала выламывать сучья. Дерево сопротивлялось. Сухая древесина резала ладони, загоняя под ногти острые щепы, но Лили не чувствовала боли в руках — её заглушал пожар в бедре. Она хватала ветки, ломала их о колено, едва не вскрикивая от каждого такого усилия, и складывала в охапку, прижимая к груди, прямо поверх мокрых бинтов. — Мало... этого мало на всю ночь, — шептала она, оглядываясь. — Мы же не на пикнике у RDA. Нам нужно чертово извержение вулкана, чтобы эти светящиеся твари обходили нас за милю. Тень леса становилась всё плотнее. Лили видела, как под корнями начинают разгораться голубые и фиолетовые прожилки грибницы — нервная система Пандоры просыпалась, готовясь к ночному циклу. Она рванула еще одну ветку, теряя равновесие и едва не рухнув на острые сучья. Усталость навалилась бетонной плитой, но перед глазами стоял Нетейам — серый, неподвижный, беззащитный перед тем, что выйдет из этих теней через полчаса. Стиснув челюсти, она развернулась и, прижимая к себе драгоценный груз, побрела обратно. Каждое движение было гимном боли, но в её глазах, отражающих гаснущий закат, горело то самое упрямство, которое когда-то заставило её, полукровку, выгрызть себе место среди элиты. Она не просто искала дрова — она собирала по кусочкам их единственный шанс дожить до рассвета. Лили рухнула на песок рядом с Нетейамом, не заботясь о том, насколько грациозно это выглядит. Дрова с глухим стуком рассыпались у её ног. Каждое движение теперь отдавалось в голове тяжелым колоколом, а зрение по краям затягивало мутной серой дымкой. — Так, Грейс, Эйва… или кто там у вас за главного по чудесам, — прохрипела она, судорожно хлопая себя по правому карману брюк. — Пожалуйста. Один раз. Просто пусть она будет там. Мне не нужны горы золота или билет домой, просто дайте мне этот чертов кусок пластика с газом. Её пальцы, исцарапанные и онемевшие от холодной воды, наткнулись на что-то твердое и гладкое. Сердце Лили пропустило удар. Она затаила дыхание, боясь, что это просто осколок ракушки или гладкий камень. Она медленно вытащила находку на свет. В её ладони лежала поцарапанная, потертая, но целая зажигалка. — О боги… Да! — Лили издала нервный, почти истерический смешок, прижимая зажигалку к губам, словно святыню. — Спасибо моей отвратительной, вредной, убивающей легкие привычке. Мам, слышишь? Курение всё-таки спасает жизни! Ну, по крайней мере, сегодня. Она с нежностью посмотрела на дешевую вещицу. В обычной жизни она бы выругалась, что в ней осталось мало газа, но сейчас эта зажигалка была важнее любого оружия. — Знаешь, малец, — она бросила быстрый взгляд на неподвижного Нетейама, — я бы сейчас душу отдала за одну затяжку. Сидеть бы вот так, смотреть на этот безумный закат и просто пускать дым в морду этой хищной планете… Но, судя по твоему виду, тебе огонь нужнее. Она начала лихорадочно собирать мелкие щепки и сухой мох в небольшую пирамидку, загораживая её от океанского бриза своим телом. — Давай, милая, не подведи меня, — шептала она, прижимая большой палец к колесику. — Всего одна искра. Нам нужно просто зацепиться за этот мир еще на одну ночь. Первый щелчок — пусто. Только сухой звук металла о кремень. Лили замерла, её пальцы дрожали так сильно, что она едва не выронила зажигалку в песок. — Пожалуйста… — взмолилась она, закрывая глаза. — Только не сейчас. Второй щелчок. Маленький оранжевый язычок пламени робко лизнул воздух. Лили затаила дыхание, боясь даже выдохнуть, пока огонь не перекинулся на сухую шелуху папоротника. Крохотный огонек затрещал, вгрызаясь в древесину, и первый тонкий струек дыма поднялся к темнеющему небу. — Живем, — выдохнула она, чувствуя, как по щеке скатилась одинокая слеза, оставляя чистую дорожку на грязном, синем лице. — Слышишь, На'ви? Мы сегодня еще подымим. Лили не сводила глаз с крошечного огонька, пока тот не окреп, превращаясь в уверенное рыжее пламя. Тепло лизнуло её лицо, и на мгновение ей показалось, что мир перестал рушиться. Но стоило взглянуть на серую кожу Нетейама, как морок рассеялся. — Так, принц, переходим к водным процедурам. Точнее, к сушильным, — прохрипела она, отодвигаясь от костра, чтобы не загородить тепло. Она посмотрела на мокрые, тяжелые бинты, висевшие на её плече, и на кусок штанины, который теперь больше напоминал половую тряпку. Влажные «лапухи» папоротника на груди парня уже начали подсыхать и сворачиваться, теряя свою эластичность. Лили знала: если она просто наложит мокрую ткань поверх целебной кашицы, та превратится в холодный, липкий ком, который только вытянет остатки тепла из раненого тела. — На одних лопухах далеко не уедешь, — пробормотала она, оценивая ситуацию. — Нам нужна нормальная, сухая фиксация. Иначе всё это лечение — просто перевод ценных сорняков. Превозмогая новую волну боли, Лили потянулась к двум рогатым веткам, которые она притащила вместе с дровами. Она с силой вбила их в песок по обе стороны от костра, стараясь, чтобы они стояли устойчиво. Её руки дрожали, а из-под ногтей, забитых древесной пылью и кровью, сочилась сукровица, но она не обращала на это внимания. Между «рогатками» она пристроила длинный, прямой прут, создав подобие миниатюрной сушилки прямо над краем пламени. — Вот так... Почти пятизвездочный отель, — съязвила она, аккуратно расправляя на перекладине армейские бинты. — Грейс бы сказала, что я нарушаю стерильность, но, мам, у нас тут из стерильного только твой призрачный сарказм. Ткань начала парить. Белесый пар поднимался вверх, смешиваясь с горьковатым дымом костра. Лили внимательно следила, чтобы искры не прожгли драгоценный материал. Она то и дело переворачивала кусок штанины, подставляя его жару. — Сейчас подсохнет, станет мягким, и мы упакуем тебя как следует, — она бросила взгляд на Нетейама. — Будешь самым модным покойником... Тьфу, зачеркни. Самым модным выжившим на этом побережье. Она сидела на корточках, подкармливая огонь мелкими щепками и переворачивая бинты. Жар костра наконец начал пробираться сквозь её собственную промокшую одежду, и Лили почувствовала, как по спине пробежала крупная дрожь. Сознание снова начало подплывать, но запах сохнущей ткани и треск сучьев удерживали её на плаву. Ей нужно было дождаться, пока бинты станут сухими и теплыми — это был последний слой их обороны против наступающей ночи. Сумерки окончательно поглотили берег, и теперь единственным обитаемым островом в этом море тьмы был их крохотный костер. Лили сидела, сгорбившись, и следила за тем, как края армейского бинта на перекладине начинают слегка желтеть от жара. Вдруг из густых зарослей папоротника, что рос всего в паре метров за её спиной, донесся странный звук. Это был низкий, утробный рык, переходящий в отчетливое урчание. Реакция рекома сработала быстрее, чем сознание успело обработать страх. Лили метнулась в сторону, игнорируя дикую вспышку боли в бедре, которая едва не заставила её вскрикнуть. Пальцы мгновенно сомкнулись на костяной рукояти кинжала Нетейама — тяжелого, идеально сбалансированного лезвия, которое она прихватила еще на корабле. Она выставила клинок перед собой, замирая в низкой стойке. Дыхание перехватило, сердце колотилось в ребра, как обезумевший метроном. Глаза лихорадочно шарили по стене светящейся растительности, ожидая увидеть прижатые уши танатора или фосфоресцирующий оскал змееволка. — Ну давай, тварь... — прошипела она сквозь стиснутые зубы. — Попробуй на вкус сталь На'ви в руках морпеха. Одной дыркой в животе больше, одной меньше... Рык повторился. Громче. Совсем рядом. Но кусты не шелохнулись. Лили замерла, прислушиваясь к собственному телу, и вдруг почувствовала отчетливую, тянущую спазму где-то под ребрами. Звук исходил не из джунглей. Он исходил из неё. Лили медленно опустила кинжал, чувствуя, как по спине стекает холодная капля пота. Её собственный желудок, пустой уже больше суток и скрученный стрессом, выдал такую тираду, что вполне мог сойти за мелкого хищника. — Серьезно? — она бессильно выдохнула, чувствуя, как колени начинают подгибаться от нервного отката. — Ты решил поохотиться на меня прямо сейчас? Лили, ты официально сошла с ума. Угрожать собственным кишкам холодным оружием — это новый уровень деградации. Она снова опустилась на песок, вложив нож в импровизированные ножны из обрывка ремня. Желудок отозвался еще одним протестующим ворчанием. Лили сидела, прижимая ладонь к пульсирующему животу, и слушала, как её собственный организм поет заупокойную мартовскому коту. Ирония ситуации была в том, что в любой другой день, будь она в норме, её мозг — холодный, расчетливый компьютер профессионального солдата — уже составил бы график дежурств, охоты и сбора дождевой воды. Она бы предусмотрела всё: от калорийности местной фауны до путей отхода. Но сейчас этот компьютер выдавал «синий экран смерти» каждые пять минут. — Браво, Лили, — прошептала она, прислонившись лбом к холодному колену. — Мы на грани голодного обморока, а я только сейчас заметила, что у нас из провианта только песок в ботинках. Гениально. Просто стратегический гений десятилетия. Она понимала: им обоим нужны силы. Нетейаму — чтобы бороться с заражением, ей — чтобы просто не стать деталью ландшафта. И природа, словно издеваясь, подкинула ей шанс: отлив. Океан ушел, оставив после себя естественные ловушки в камнях, где в лужах наверняка плескалась какая-нибудь мелкая, съедобная дрянь. Рыба, ракообразные — сейчас их можно было брать буквально голыми руками, не тратя силы на заплывы. Но мысль о том, что ей снова нужно поднять свою тушу с песка, вызвала у неё приступ тошноты. — Опять... Очередной подход «вставаний-приседаний», — простонала она, глядя на свои дрожащие пальцы. — Если я выживу, я больше никогда в жизни не пойду в спортзал. Клянусь, я буду только лежать и созерцать потолок. Она осознавала, насколько сильно «поплыла». Будь она хоть немного свежее, она бы поймала эту рыбу еще засветло, пока стирала бинты. Но истощение, боль и лихорадочный бред матери в голове превратили её в медлительное, тугодумное существо. Её когнитивные функции сузились до размеров этого костра. — Так, — Лили глубоко вздохнула, чувствуя, как натягиваются швы. — План такой: я встаю, ковыляю к этим лужам, нахожу что-то, что не выглядит как цианистый калий, и возвращаюсь. Если упаду по дороге — считайте меня коммунистом. Или обедом для крабов. Она снова уперлась руками в песок. Перед глазами поплыли кровавые круги, а желудок выдал очередной «рык», одобряя решение. Мозг вяло протестовал, предлагая просто лечь и закрыть глаза, но звериное упрямство, которое всегда было её проклятием и спасением, заставило Лили снова начать этот мучительный подъем. Ночь только начиналась, и пустой желудок был плохим союзником в битве с темнотой. Лили встала. На этот раз это не было мучительным преодолением гравитации и боли. Это было похоже на то, как поднимается марионетка, когда кукловод резко дергает за нити. Резко, рывком, без единого звука. Боль в бедре и животе не исчезла — она просто перестала быть важной. Она превратилась в фоновый шум, в назойливое жужжание, которое мозг, перешедший в режим аварийного питания, просто игнорировал. Лили стояла, слегка покачиваясь, и её взгляд был устремлен в пустоту, туда, где отступающий океан оставил лужи в камнях. Она чувствовала странную, пугающую легкость. Словно её тело больше не принадлежало ей, а было лишь изношенным скафандром, который она тащила за собой. Граница между реальностью и бредом окончательно стерлась. Лили не понимала, идет ли она на самом деле или это очередной виток её лихорадочного сна. В любой момент мир мог просто выключиться, как старый телевизор, схлопнувшись в белую точку. Или, что было еще хуже, она могла просто перестать осознавать себя, превратившись в бродячий труп, ведомый лишь инстинктом голода. — Огонь горит... — прошептала она, и её голос показался ей эхом из другой жизни. — Рыба... нужна рыба. Она неловко, словно её суставы заржавели, подобрала с песка длинную, прямую ветку плавника, которую присмотрела еще днем. Дерево было твердым, отполированным соленой водой. Лили, не глядя, выхватила кинжал Нетейама и, совершая резкие, механические движения, начала затачивать один конец ветки. Тонкие стружки летели на песок, а в её глазах, отражающих свет костра, застыло выражение отрешенного, звериного упорства. Пару минут — и в её руках было примитивное, но острое копье. Она двинулась к воде. Походка её была странной, ломаной: она не хромала, а скорее выбрасывала раненую ногу вперед, как протез. Мох под ногами больше не казался ей электрическим стулом. Она просто не замечала его. Её сознание сузилось до размеров одной единственной задачи: найти пищу. Вокруг неё джунгли Пандоры расцветали ночными огнями. Флуоресцентные грибы на стволах деревьев пульсировали синим и зеленым, лианы светились фиолетовыми прожилками, а в траве вспыхивали споры, похожие на крошечные звезды. Этот мир, который днем казался враждебным, теперь, в темноте, выглядел завораживающе красивым и... равнодушным. Лили шла сквозь этот светящийся кошмар, сжимая в руке копье, и сама казалась частью этого ночного пейзажа — призраком, потерявшимся между жизнью и смертью. Добравшись до первых камней, обнаженных отливом, она замерла, вглядываясь в черную гладь луж. Вода в них была неподвижной, как зеркало, отражая свет биолюминесцентных растений на берегу. Лили подняла копье, готовая к удару. В этот момент она была не рекомом, не дочерью Грейс и даже не человеком. Она была хищником, ведомым голодом, и Пандора, кажется, наконец приняла её в свою стаю. Лили замерла над неглубокой, зажатой между острыми камнями лужей. Вода в ней казалась черным бездонным зеркалом, в котором, словно далекие галактики, отражались пульсирующие синие и фиолетовые огни прибрежных джунглей. Биолюминесценция Пандоры, обычно пугающая своей чужеродностью, сейчас работала на неё, подсвечивая дно этого крошечного водоема. Её сознание, сузившееся до размеров этого зеркала, игнорировало всё остальное: шелест ночного леса, далекие крики хищников, даже собственное рваное дыхание. Существовала только она, примитивное копье в её руке и эта черная вода. Вдруг, в самом центре лужи, отражение одной из светящихся лиан дрогнуло и исказилось. Это было едва заметное движение, тень тени, но инстинкт, проснувшийся в глубине её изможденного тела, сработал мгновенно. — Вижу... — прошептал её разум, минуя речевой аппарат. Она не думала о траектории, о преломлении света в воде или о силе удара. Её тело, ведомое древним, звериным механизмом выживания, нанесло удар само. Копье с сухим хрустом вонзилось в воду, подняв фонтан брызг, которые вспыхнули в свете биолюминесценции мириадами крошечных искр. Вода в луже мгновенно помутнела, взбаламученная песком и илом. Лили почувствовала сильную, яростную вибрацию, передавшуюся через древко копья в её ладонь. Добыча билась, пытаясь вырваться, насаженная на острый деревянный шип. Лили, не издавая ни звука, резко выдернула копье из воды. На его конце, пронзенная почти посередине, извивалась странная, плоская рыба. Её чешуя, в темноте отливавшая тусклым серебром, теперь, на воздухе, начала медленно угасать, покрываясь трупной серостью. Это существо, вырванное из своего мира, принесло с собой запах тины и соленой бездны. Лили смотрела на добычу безумными, горящими от лихорадки и голода глазами. В этот момент она не чувствовала ни жалости, ни торжества. Только тупую, хищную радость от того, что смерть снова отступила на один шаг. — Есть... — выдохнула она, и этот звук был похож на рычание сытого зверя. Она сорвала рыбу с копья, игнорируя то, как острые плавники режут её ладони. Тонкая струйка темной крови потекла по её пальцам, смешиваясь с грязью и морской солью. Лили не стала ждать. Прямо здесь, на камнях, прижимая добычу к холодному граниту, она вонзила кинжал Нетейама в податливую плоть, резким движением вспоров брюхо. Запах свежей рыбы ударил ей в нос, вызывая новый приступ мучительного голода. Она выпотрошила рыбу механическими, точными движениями, словно разбирала табельное оружие. Голова, внутренности — всё летело в воду, подкармливая мелких крабов, которые уже начали собираться вокруг неё. Оставив только чистое филе, Лили, пошатываясь, поднялась в полный рост. Копье, выполнившее свою задачу, осталось лежать на камнях. Ей нужно было вернуться к костру. К Нетейаму. Теперь у неё было мясо. У неё была еда, которая даст им силы дожить до рассвета. И Пандора, кажется, наконец смирилась с тем, что этот пришелец из другого мира не собирается сдаваться без боя. Её состояние пугало своей непредсказуемостью. В одну секунду тело превращалось в онемевший, чужой кусок мяса, который можно было волочь по острым камням, не чувствуя ничего, кроме странной вибрации в костях. В следующую — нервные окончания взрывались сверхновой, и малейшее прикосновение ткани штанов к ране заставляло искры сыпаться из глаз. — Ну давай, — прохрипела она, чувствуя, как сознание предательски «плывет», — выбери уже что-то одно: или сдохни, или работай нормально. Этот режим «мигающей лампочки» меня бесит. Она не понимала, где заканчивается реальная боль и начинается бред лихорадки. Иногда ей казалось, что она вообще не касается земли, а плывет сквозь густой кисель из запахов озона и гнили. В эти моменты страх накатывал ледяной волной — если она отключится сейчас, прямо здесь, в десяти метрах от костра, то просто станет частью пищевой цепочки этой планеты до того, как успеет открыть глаза. Мозг работал рывками, как старый мотор на паршивом топливе: вспышка ясности, потом долгий провал в серый шум, где существовали только тяжесть рыбы в руках и ритмичный пульс боли в бедре. Костер впереди казался крошечным маяком в океане наступающей тьмы. — Еще немного... не смей падать сейчас, — прохрипела она, спотыкаясь о корень. — Если ты размажешь этот ужин по песку, я тебя лично пристрелю, Лили. Слышишь? Пристрелю. Она рухнула на колени у огня, едва не влетев лицом в угли. Жар костра мгновенно ударил в лицо, заставляя зажмуриться. Нетейам лежал всё так же неподвижно, его грудь едва заметно вздымалась, но свистящий хрип стал чуть тише — вода подействовала. Лили не стала тратить время на церемонии. Она насадила куски рыбного филе на очищенный от коры прут и закрепила его над самыми углями. Почти сразу потянулся густой, одуряюще вкусный запах поджаривающегося мяса. Её желудок отозвался таким яростным спазмом, что Лили согнулась пополам, прижимая локоть к ребрам. — Терпи, — приказала она себе. — Сначала он. Потом ты. Если ты вырубишься от сытости, он сгорит в лихорадке. Она смотрела, как на белой мякоти проступают золотистые капли жира, капая в угли и заставляя их шипеть. Этот звук был самым прекрасным, что она слышала за последние сутки. — Смотри, малец, — она перевела взгляд на затуманенные глаза На'ви. — Настоящая полевая кухня. Грейс бы сказала, что здесь нарушены все санитарные нормы, но, честно говоря, сейчас мне плевать. Нам нужны калории, чтобы твоя кровь не превратилась в лед, а моя — не перестала течь по венам. Она осторожно перевернула импровизированный шампур. Кожа рыбы надулась пузырями и начала аппетитно лопаться. Лили чувствовала, как от тепла и запаха еды её мозг начинает потихоньку «включаться», выходя из того оцепенелого режима, в котором она пребывала последние часы. Лили сидела, уставившись в пляшущие языки пламени, и её взгляд был пустым. Она почти провалилась в тот пограничный слой сознания, где боль становится тихой, а звуки леса — далеким белым шумом. Запах жареной рыбы окутывал её, убаюкивал, заставляя забыть о том, что она сидит на холодном песке посреди враждебной планеты. В этот момент веки Нетейама дрогнули. Сознание возвращалось к нему рывками, как прилив, пробивающийся сквозь завалы из битого камня и лихорадочного бреда. Сначала он почувствовал жар — не тот изнуряющий внутренний огонь, что сжигал его последние часы, а ровное, живое тепло, идущее со стороны. Затем в нос ударил резкий, незнакомый, но пробуждающий инстинкты запах пищи. Он с трудом приоткрыл глаза. Мир вокруг был темным, пульсирующим фосфоресцирующими огнями, но прямо перед ним это свечение разрывал яркий, золотисто-оранжевый круг. Первое, что он увидел, был силуэт. На фоне костра сидела фигура — неподвижная, сгорбленная, окутанная тенями. Из-за яркого света за её спиной он не видел лица, только ореол растрепанных волос и острые очертания плеч. Она казалась призраком из легенд предков, духом, пришедшим из самого сердца Эйвы, чтобы удержать его душу на этом берегу. Её руки, испачканные чем-то темным, методично переворачивали прут над огнем. От неё исходила аура такой запредельной усталости и одновременно такой свирепой концентрации, что Нетейам на мгновение забыл, как дышать. — Ли... ли... — его голос был едва слышным шелестом, больше похожим на треск сухих листьев. Силуэт вздрогнул. Лили резко повернула голову, и свет костра наконец выхватил её лицо — осунувшееся, с горящими глазами и полосами грязи на скулах. Она выглядела ужасно, почти безумно, но для него в этот миг она была единственным реальным объектом во всей вселенной. Свет костра, играющий на её лице, на мгновение смягчил резкие, изломанные черты. Лили посмотрела на него так, как не смотрела ни на кого в своей жизни — в этом взгляде не было ни устава, ни сарказма, ни привычной брони. На долю секунды в её глазах отразилось что-то пугающе честное и уязвимое, словно этот израненный, бледный парень действительно был единственной точкой опоры в её рушащемся мире. Центром вселенной, ради которого стоило терпеть разрывающую боль в мышцах. Но наваждение исчезло так же быстро, как лопается пузырек воздуха на воде. Лили тряхнула головой, прогоняя остатки слабости, и её лицо мгновенно приняло привычное выражение суровой сосредоточенности. — Очнулся всё-таки? А я уже начала придумывать эпитафию в духе «Здесь покоится самый упрямый хвостатый в истории», — проворчала она. Несмотря на тяжесть в ногах, она в два рваных, почти акробатических движения преодолела разделявшее их расстояние и оказалась на коленях рядом с ним. Лили бесцеремонно прижала ладонь к его лбу, одновременно другой рукой грубовато, но тщательно стирая липкий, холодный пот с его висков обрывком чистой ткани. — Так, принц, сбавь обороты. Ты сейчас кочегаришь так, что на тебе можно яичницу жарить, — она нахмурилась, чувствуя, что жар немного отступил, но кожа всё еще оставалась пугающе сухой. — Еще один такой трюк с «отключкой насовсем», и я выпишу тебе наряд вне очереди на чистку этого проклятого пляжа. Зубной щеткой. Которой у нас, кстати, нет. Она приподняла его голову, проверяя зрачки, и её движения, несмотря на внешнюю резкость, были точными и выверенными. — Не смей закрывать глаза, слышишь? Смотри на меня. Я тут, понимаешь, имитирую первобытную женщину с копьем и рыбой на палочке не для того, чтобы ты сейчас снова ушел в астрал советоваться с предками. Предки подождут. У них там вечность впереди, а у нас с тобой — ужин, который остывает. Нетейам шевельнул пересохшими губами, пытаясь вытолкнуть хоть какое-то слово. Его горло, обожженное лихорадкой и солью, отозвалось лишь сухим, мучительным хрипом. Он хотел спросить, как она, хотел сказать, что её силуэт в свете огня — это лучшее, что он видел, но Лили не дала ему и шанса. — Молчи, — отрезала она, и в этом коротком приказе было больше заботы, чем в любой молитве. — Если ты сейчас начнешь толкать речи о чести и предках, я тебя сама придушу, чтобы не мучилась. Сначала — вода. Это не обсуждается. Она придвинулась ближе, помогая ему удержать равновесие, пока он сидел, тяжело облокотившись спиной о шершавый ствол дерева. Его голова бессильно откинулась на кору, а дыхание всё еще было неровным. Лили подсунула ладонь ему под затылок, придерживая его с пугающей осторожностью, словно он был сделан из тончайшего стекла. Край чаши коснулся его губ. Нетейам инстинктивно попытался чуть отстраниться, его тело всё еще протестовало против любого вторжения, но Лили мягко, но непреклонно надавила. — Пей, колымага синяя. Ну же. Первые капли обожгли гортань, заставляя его вздрогнуть, но затем пришла прохлада. Вода, которую Лили с таким трудом добыла и отфильтровала, показалась ему нектаром богов. Это был не просто глоток жидкости — это был глоток самого спасения. С каждым судорожным движением горла он чувствовал, как жизнь по капле возвращается в его иссохшее тело. Огонь внутри, который еще мгновение назад выжигал его органы, начал затихать, усмиренный этой влагой. Лили замерла, почти не дыша, наблюдая, как он жадно глотает. Она видела, как в его взгляде, до этого мутном и блуждающем, начинает проступать осознанность. — Вот так... — прошептала она, и её голос на секунду дрогнул, лишившись своей колючей брони. — Хорошо. Видишь? Ты еще здесь. Когда чаша опустела, она не дала ему сползти вниз, продолжая придерживать его плечо, пока он увереннее опирался о дерево. Нетейам выдохнул, и этот выдох уже не был хрипом умирающего — это был глубокий, чистый вдох живого существа. Влага на его губах блестела в свете костра, и Лили, не выдержав, быстро провела большим пальцем по его щеке, стирая случайную каплю. — Ну вот, — она снова нацепила свою привычную маску сарказма, хотя глаза всё еще выдавали её с потрохами. — Теперь, когда ты не похож на сушеную воблу, можно подумать и о еде. Но попробуй только подавиться этой рыбой — я заставлю тебя пересчитывать все песчинки на этом берегу. Лично. Нетейам попытался шевельнуться, но тело отозвалось предательской судорогой. Собственные конечности казались ему чужими, вытесанными из тяжелого камня, который намертво врос в холодный прибрежный песок. В голове всё еще стоял гул, похожий на отдаленный рой рассерженных насекомых, а во рту поселился стойкий, металлический привкус крови и запредельной усталости. Стыд, едкий и горький, как сок недозрелого плода, обжег его горло. Он, сын Оло’эйктана, воин, который должен был быть защитой для своего народа, лежал здесь беспомощным бревном, в то время как эта женщина — его враг, его потенциальный убийца — буквально разбирала себя по частям, чтобы он продолжал дышать. Каждое его движение отдавалось в раненом плече тупой, пульсирующей болью, но по сравнению с тем, что он видел перед собой, эта боль казалась ничтожной, почти детской. Глядя на то, как Лили тяжело, со свистом вдыхает ночной воздух, Нетейам кожей чувствовал её агонию. Это было против природы, против всего, чему его учили: небожители были демонами, лишенными сострадания, но сейчас перед ним была не захватчица, а изломанное существо, чья воля к жизни была единственным, что удерживало их обоих на этом берегу. Его сердце глухо бухало о ребра, разгоняя по жилам остатки лихорадочного жара. Нетейам ощутил странную, пугающую связь с этой женщиной — их кровь уже давно смешалась на её одежде, и теперь он не мог просто закрыть глаза. Он чувствовал себя обязанным ей каждой каплей этой самой крови, и это осознание давило на него сильнее, чем любая физическая рана. — Лили... — его голос, когда он наконец нашел в себе силы его подать, был едва слышным шелестом, пропитанным болью и немым вопросом, на который он так боялся получить ответ. Она сидела совсем рядом, и свет костра безжалостно выхватывал каждую деталь её состояния. На животе виднелась грубая повязка из тех же широких листьев, которые она закрепила на его собственном плече, но из-под зелени просачивалась темная, уже подсохшая кровь, пачкая кожу длинными неопрятными потеками. Её белая майка превратилась в кошмарное месиво: бурые пятна его крови смешались с алыми разводами её собственной, создавая на ткани хаотичный, пугающий узор. Но хуже всего выглядела её правая нога. Штанина была насквозь пропитана кровью, потемневшей и тяжелой. Нетейам видел рваные края ткани в районе голени и решил, что это след от пуль небесных людей, даже не подозревая, что там всё еще сидит обломок стрелы, отравляющий её каждый шаг. — Ты... — его голос сорвался, он попытался поднять руку, чтобы коснуться её плеча, но конечность была словно налита свинцом. — Лили, твоя нога... Твой живот... Он смотрел на её лицо — осунувшееся, с глубокими тенями под глазами, серое от запредельной усталости. В голове На'ви не укладывалось, как она вообще стоит, как она ходила за водой, как охотилась на эту рыбу. По всем законам природы она должна была лежать рядом с ним, если не в худшем состоянии. Она выглядела как солдат, который уже умер внутри, но забыл сообщить об этом своему телу. — Почему ты... — он запнулся, глядя на то, как она судорожно сжимает пальцами край своей одежды, пытаясь унять дрожь. — Как ты еще держишься? Лили перехватила его взгляд и лишь криво усмехнулась, хотя эта усмешка больше походила на оскал. Она быстро одернула край майки, пытаясь скрыть окровавленные бинты, словно это была досадная мелочь, не заслуживающая внимания. — Ой, только не начинай этот сеанс сочувствия, парень, — бросила она, и в её голосе снова зазвенел привычный металл, хотя он и давался ей с трудом. — Я реком, забыл? Мы сделаны из дерьма, палок и программного кода. Пока батарейка не сядет в ноль, я буду функционировать. А сейчас твоя задача — не пялиться на мои боевые шрамы, а жрать рыбу. Понял? Она отвела глаза, и Нетейам заметил, как она на мгновение крепко зажмурилась, борясь с очередным приступом боли. Он понимал, что её сарказм — это единственное, что не дает ей рухнуть прямо сейчас. Она держалась на чистой, первобытной ярости и непонятной ему преданности, которую сама бы наверняка назвала просто «выполнением протокола». — Ешь, — повторила она, протягивая ему кусок дымящегося мяса. — Если ты сейчас не наберешься сил, я зря потратила последние остатки своего «бессмертия» на этот кулинарный шедевр. Нетейам ел медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, но с каждым проглоченным кусочком горячей рыбы он чувствовал, как внутри него начинает тлеть забытая искра жизни. Это не было мгновенным исцелением, но тяжелый, липкий туман в голове начал рассеиваться, уступая место резкой, кристальной ясности. Он сидел, прислонившись к дереву, и краем глаза наблюдал за Лили. Она устроилась чуть сбоку от него, сгорбившись и глядя в одну точку на догорающих углях. В её руках тоже был кусок рыбы, но она едва притрагивалась к нему, словно сам процесс жевания требовал от неё невозможных усилий. Теперь, когда его сознание больше не тонуло в бреду, Нетейам восстанавливал хронологию их побега. Он видел её профиль — резкий, застывший, освещенный рыжими отблесками пламени — и осознание случившегося обрушилось на него тяжелее, чем пули людей небес. Там, на тонущем корабле, когда мир превратился в хаос из стали и воды, он видел лишь её решимость. Он не заметил, как она приняла на себя удары, предназначенные ему. Не заметил, как её белая майка начала пропитываться багрянцем, пока она тащила его, бессознательного, сквозь огонь и металл. Он смотрел на её дрожащие пальцы, на грязные полосы на лице, на то, как она тяжело, со свистом вдыхает ночной воздух, стараясь не тревожить рану на животе. Она не просто спасла его — она буквально вырвала его у смерти, сознательно отдавая взамен частицы собственной жизни. Каждая её ссадина, каждая рваная дыра на одежде теперь казались ему клеймом его собственной беспомощности и её запредельного, почти пугающего самопожертвования. Лили казалась ему сейчас не врагом и даже не просто союзником. Она была словно надломленный клинок, который продолжает резать, даже когда рукоять рассыпается в прах. Нетейам видел, как её голова клонится всё ниже, как веки тяжелеют, но она всё равно продолжала сидеть прямо, закрывая его своим телом от темноты джунглей, оставаясь единственным часовым на этом крошечном, пропахшем дымом и солью клочке земли. И в этом молчаливом наблюдении, под треск костра и шум прибоя, он впервые по-настоящему понял цену своего дыхания. Тишину, прерываемую лишь треском углей, нарушил хриплый, прокуренный голос Лили. Она не оборачивалась, но, казалось, чувствовала его пристальный взгляд каждой клеточкой своей израненной спины. — Насмотрелся, принц? — она слегка повернула голову, и в уголке её губ промелькнула тень её привычной, дерзкой усмешки. — Я, конечно, фотогеничная даже в крови и грязи, но дырку во мне проглядишь. Она медленно, преодолевая сопротивление затекших мышц, протянула ему очередной кусок сочного белого филе. Её пальцы мелко дрожали, но рука держалась крепко. — На, ешь. Тебе нужны силы, чтобы завтра доползти до своих, а мне — чтобы не тащить твою тушу на себе еще десять километров. Мой лимит на героические подвиги на сегодня исчерпан. Нетейам, всё еще не сводя с неё серьезных, полных невысказанной благодарности глаз, подался вперед. Его руки были слишком слабы, чтобы уверенно взять еду, поэтому он просто придвинулся к её ладони. Лили замерла, когда почувствовала мимолетное прикосновение его теплых губ к своим пальцам — он аккуратно, почти осторожно забрал кусок рыбы прямо из её рук. Этот жест, такой естественный и в то же время интимный в их положении, заставил Лили на секунду затаить дыхание. Но она тут же взяла себя в руки, встряхнув головой, чтобы сбросить нахлынувшее оцепенение. — И только попробуй мне сейчас пожаловаться, что специй не хватает или прожарка не «медиум», — язвительно добавила она, отворачиваясь обратно к костру. — Шеф-повар сегодня был в плохом настроении, так что ешь что дают и скажи спасибо, что это не морской еж. Нетейам медленно проглотил первый кусок, чувствуя, как живительное тепло рыбы растекается внутри, возвращая телу забытое ощущение сытости. Он поднял на неё взгляд — затуманенный, но непривычно мягкий. Ему хотелось сказать так много, но слова вязли в пересохшем горле. — Вкусно... — едва слышно выдохнул он, и его голос сорвался на хрип. Он сделал паузу, собираясь с силами, чтобы ответить на её колкость. — Мне не нужны... приправы. Лучше, чем... в совете вождей. Он попытался улыбнуться, но это вышла скорее болезненная гримаса. Нетейам снова подался вперед, к её руке, не сводя глаз с её лица. — Спасибо, Лили, — прошептал он, и в этом коротком «спасибо» было гораздо больше, чем просто благодарность за ужин. — За то, что... не бросила. Даже когда... я был «ежом». Его веки на мгновение отяжелели, и он прикрыл глаза, тяжело дыша. Сил едва хватало на то, чтобы просто сидеть прямо, но он упрямо держал голову, не позволяя себе снова провалиться в забытье. Он чувствовал, как её присутствие — это ворчание, этот запах дыма и крови — становится для него единственным якорем в реальности. Лили на мгновение замерла, и её пальцы, всё еще хранившие мимолетное тепло его губ, едва заметно дрогнули. Она не привыкла к такой обезоруживающей прямоте, особенно от того, кто по всем законам этой планеты должен был ненавидеть её до глубины души. Она медленно перевела взгляд на танцующее пламя, словно искала в нем оправдание своей неожиданной мягкости. — Не трать кислород на сантименты, принц, — её голос прозвучал глухо, лишенный привычной стальной остроты. — У меня сейчас слишком низкий уровень заряда, чтобы пускаться в длинные объяснения о том, «почему» и «зачем». Она тяжело вздохнула, и этот звук больше напоминал стон, который она вовремя подавила, стиснув зубы. — Если я сейчас начну копаться в своих мотивах и объяснять тебе, почему я до сих пор не оставила тебя крабам, я просто отключусь прямо здесь, в песке, так и не дождавшись рассвета. У меня физически нет на это энергии, — она коротко, болезненно усмехнулась. — Считай, что это производственная необходимость. Или временное помешательство. Выбирай, что больше нравится, только сделай это молча. Она снова повернулась к нему, и в свете углей её лицо казалось почти прозрачным от изнеможения, а темные круги под глазами выглядели как глубокие провалы. — Просто ешь. Твоя благодарность мне ни к чему, если ты завтра не сможешь переставлять ноги. А на «поговорить по душам» у меня просто не осталось сил. Весь лимит ушел на ту рыбину, так что цени тишину, пока я еще в сознании и не передумала. Нетейам едва заметно кивнул, принимая её правила. Он видел, как она буквально тает на глазах, удерживаемая в вертикальном положении лишь остатками той самой яростной воли, которая заставляла её тащить его на себе через джунгли. Он понимал: она не просто устала — она выжжена дотла. Тишина снова сомкнулась над ними, но теперь в ней не было враждебности — только общая на двоих тяжесть выживания. Лили потянулась к плоскому камню у костра, где лежали выстиранные бинты. Настало время для последней части их сделки. Она видела, как он медленно жует, и как в его глазах, несмотря на боль, проскальзывает слабая искра жизни. Это была её победа — маленькая, вырванная у Пандоры зубами, но победа. Лили сама откусила кусок рыбы, чувствуя, как тепло наконец начинает разливаться по её собственному телу, притупляя острые края сознания. Грань между врагом и спасителем окончательно стерлась, оставив только двоих выживших в круге оранжевого света. Тишина между ними стала почти осязаемой — густой, как ночной туман, и горькой от запаха жжёного дерева. Нетейам чувствовал, как с каждым проглоченным кусочком рыбы его сознание проясняется, выныривая из липкой пучины беспамятства. Но вместе с ясностью пришло и острое, болезненное осознание их положения. Он смотрел на неё сквозь дрожащее марево костра. Лили сидела, ссутулившись, и в этом свете она больше не казалась тем неуязвимым солдатом, который ворвался в его жизнь с грохотом выстрелов. Она выглядела... сломленной. Тёмные пятна крови на её одежде — и его, и её собственной — слились в один неразличимый узор, связывая их крепче любых клятв. Молчание затянулось, становясь невыносимым. Нетейам видел, как её веки тяжелеют, как она из последних сил держит спину прямой. Ему хотелось отблагодарить её, коснуться руки, сделать хоть что-то, чтобы облегчить этот груз, но он едва мог пошевелиться. Ему нужно было перекинуть мостик через эту пропасть тишины, найти хоть какую-то зацепку, чтобы она не провалилась в темноту раньше времени. И тогда он вспомнил. Это слово, которое она бросала ему в лицо, когда тащила через джунгли, когда ругалась на него, когда вливала воду в пересохшее горло. Оно звучало странно, чуждо, но в нём было что-то, за что его разум уцепился, как за спасательный круг. Он дождался, пока она в очередной раз протянет ему кусок рыбы. Его пальцы, всё ещё непослушные и холодные, едва коснулись её горячей кожи. Лили не отстранилась, лишь на мгновение замерла, глядя куда-то мимо него. — Лили... — голос его прозвучал тихо, почти как шелест прибоя, но в этой тишине он был подобен грому. Она медленно перевела на него взгляд. В её глазах, обычно колючих и настороженных, сейчас была только бесконечная, запредельная усталость. Нетейам сглотнул, чувствуя, как слова с трудом пробиваются сквозь хрипоту. — Ты всё время... называешь меня так, — он сделал паузу, собираясь с силами. — Почему... «принц»? Вопрос повис в воздухе, лёгкий и странный, совершенно неуместный посреди крови и боли, но именно он стал тем самым выдохом, который был им обоим необходим, чтобы не сойти с ума от тяжести этой ночи. Лили замерла с куском рыбы в руке. Она на мгновение задумалась, глядя на то, как искры костра улетают в черное небо Пандоры. У неё не было логичного объяснения. Это слово просто всплыло в её затуманенном мозгу, когда она тащила его по пояс в воде, и приклеилось к нему, как вторая кожа. Может, дело было в его гордой осанке, которую он не терял даже в бреду, а может, в том, что ей просто нужно было как-то обозначить его «особый статус» в своём личном хит-параде проблем. — Потому что я так решила, — отрезала она, пожав плечами, что отозвалось резкой болью в раненом боку. — У меня в голове сейчас такой бардак, что радуйся, что я не зову тебя «Ваше Пушистое Сиятельство». Принц — это коротко и ясно. И вообще, не спорь с женщиной, которая держит в руках холодное оружие и единственный источник белка на этом пляже. Нетейам слабо улыбнулся. Это странное прозвище не задевало его. Напротив, в устах этой колючей и израненной женщины оно звучало почти как признание. Он видел, как она старается казаться равнодушной, но её взгляд то и дело соскальзывал на его плечо, проверяя, не пошла ли кровь снова. Этот вопрос о «принце» мог показаться глупым, почти детским в их нынешнем положении, но для Нетейама он был спасательным кругом. Он видел, как Лили медленно угасает, как её движения становятся всё более механическими, а взгляд — остекленевшим от боли. Разговор был единственным способом удержать её здесь, не дать ей окончательно провалиться в ту серую зону изнеможения, из которой он сам только что выбрался. Внутри него всё протестовало против этой ситуации. Его воспитывали как защитника, как будущего вождя, чья обязанность — закрывать собой слабых и оберегать свой народ. А теперь он сидел, не в силах даже твердо держать нож, и смотрел, как женщина-реком — его враг, ставшая его спасительницей — буквально истекает кровью вместо него. Это беспомощное состояние жгло его сильнее лихорадки. Он остро, до стиснутых зубов, хотел помочь ей: забрать у неё эти бинты, промыть её раны, заставить её поесть больше, чем она позволяла себе. Но реальность была жестокой — при любой попытке сделать резкое движение мир перед его глазами пускался в пляс, а мышцы превращались в бесполезный кисель. Всё, что он мог сейчас сделать — это подчиниться её правилам и не дать ей сдаться раньше времени. — Лили, — тихо позвал он, прерывая её очередное ворчание. — Я не... не просто груз. Позволь мне хотя бы смотреть за огнем. Ты сделала слишком много. В его золотистых глазах читалось такое искреннее, почти болезненное желание быть полезным, что Лили на секунду замерла. Она видела эту борьбу в нем — борьбу воина с собственной немощью — и это вызывало у неё странное, непривычное уважение, которое она тут же постаралась задвинуть подальше. Она резко отвела взгляд, чувствуя, как внутри шевельнулось что-то неуместное, теплое, чему не было места в инструкции наемника. Чтобы скрыть эту минутную слабость, Лили нарочито грубо потянулась за флягой, едва не задев раненую ногу, и зашипела сквозь зубы. Её собственная немощь сейчас бесила её куда больше, чем его беспомощность. Ей хотелось быть стальной, непробиваемой машиной, но тело предательски ныло, требуя покоя, которого она не могла себе позволить. — Помочь он хочет... — проворчала она скорее сама себе, чем ему. На самом деле, где-то глубоко внутри, там, где еще теплились остатки здравого смысла, Лили была бы не против. Ей чертовски хотелось передать этот невидимый пост кому-то другому, просто прикрыть глаза и позволить кому-то сильному постоять на страже. Но «кто-то сильный» сейчас едва держал голову, и эта ирония судьбы заставила её снова нацепить маску ехидной защитницы. — Ты заелся, герой, — хмыкнула она, возвращаясь на своё место и пытаясь игнорировать то, как перед глазами плывут темные пятна. — Весь в еде, как пятилетний ребенок. Если твои сородичи увидят тебя в таком виде, твой авторитет будущего лидера рухнет быстрее, чем котировки RDA после взрыва. Она непроизвольно потянулась к нему. Её рука, испачканная в саже и подсохшей крови, на мгновение замерла возле его лица, а затем она аккуратно, почти невесомо провела большим пальцем по его нижней губе, стирая оставшийся след от еды. Это прикосновение было коротким, но в тишине ночи оно ощутилось как электрический разряд. Лили тут же отдернула руку, словно обжегшись о его кожу, и наткнулась на его пристальный, золотистый взгляд. — И раз уж ты так рвешься в бой, то твоя единственная задача на ближайшие десять минут — сидеть ровно и не давать мне заснуть, — быстро заговорила она, пытаясь скрыть возникшую неловкость за привычной резкостью. — Потому что если я сейчас отключусь, то твоя хваленая помощь закончится тем, что мы оба станем завтраком для мелких падальщиков. Понял, помощник? Нетейам только кивнул, не спуская с неё глаз. Он видел, как она тяжело дышит, как бледнеет её кожа, и понимал: она не просто ворчит. Она просит его — по-своему, через силу и гордость — побыть её опорой хотя бы в этом малом. И он был готов. Он сжал пальцы на песке, черпая в этой боли силы, чтобы оставаться в сознании и не спускать с неё глаз. Свет костра, дрожащий и неверный, выхватывал из темноты страшные подробности её облика. Нетейам скользнул взглядом по её фигуре, и в груди болезненно сжалось. Каждое её движение сопровождалось едва заметной гримасой, которую она тут же гасила, но он видел всё: и то, как тяжело ей дается каждый вдох из-за раны на животе, и то, как неестественно она поджимает пробитую ногу. Сравнение было не в его пользу. Он, лесной охотник, привыкший к боли и испытаниям, чувствовал себя сейчас постыдно слабым на фоне этой женщины. Она была буквально пропитана кровью — и своей, и его, — но в ней всё еще горел тот неистовый, злой огонь, который не давал ей упасть. Это зрелище вызывало в нем странную смесь горечи и глубокого, почтительного трепета. — Смотрю на тебя и чувствую себя девчонкой, которая просто поцарапала палец, — тихо произнес он, криво усмехнувшись. Голос всё еще подводил его, звуча хрипло и надтреснуто. — Я едва не отправился к предкам из-за одного ранения, а ты... ты выглядишь так, будто прошла через ад, и всё равно умудряешься командовать мной. Лили на секунду замерла, и в её взгляде, устремленном на угли, мелькнуло что-то похожее на облегчение. Сарказм был её единственным оружием, и то, что он начал отвечать ей в той же манере, значило, что жизнь в нем окончательно победила бред. — Ну, раз ты уже шутишь, значит, я старалась не зря... — отозвалась она, и её голос прозвучал на удивление мягко, лишившись своей привычной режущей кромки. — Хотя твой юмор всё еще нуждается в доработке, принц. У нас в учебке за такие комплименты заставляли отжиматься до кровавых мозолей. Она слабо усмехнулась собственным воспоминаниям, но эта мимолетная тень улыбки быстро растаяла, оставив после себя лишь серую маску изнеможения. Лили снова опустила голову, концентрируясь на полосках ткани, и Нетейам заметил, как тяжело вздымаются её плечи при каждом вдохе. Тишина, воцарившаяся между ними, больше не была колючей. Она стала тягучей и тревожной. Нетейам чувствовал, как внутри него просыпается не только жизнь, но и инстинкт защитника, который сейчас вступал в жесткое противоречие с его беспомощностью. Он видел, что её «боевой запас» подходит к концу, и это осознание жгло его сильнее, чем соленая вода — открытые раны. Лили попыталась подняться, чтобы дотянуться до чистых бинтов, лежащих на плоском камне, но её тело дало сбой. Она покачнулась, и на мгновение её занесло в сторону, словно от сильного порыва ветра. Она судорожно выставила руку, опираясь о песок, и замерла, низко опустив голову. Нетейам услышал её прерывистый, сдавленный вдох — так дышит тот, кто из последних сил сдерживает крик или обморок. Превозмогая дрожь в коленях, она всё же заставила себя пододвинуться к камню. Каждое микродвижение стоило ей колоссальных усилий; она двигалась медленно, как во сне, цепляясь пальцами за неровности камня, пока наконец не нащупала полоски ткани. Нетейам молчал некоторое время, наблюдая за тем, как Лили возится с бинтами. В неверных, дрожащих отсветах костра её лицо казалось почти восковым, а тени под скулами залегли так глубоко, словно были вырезаны ножом в камне. Он видел, что она держится на одной лишь чистой, концентрированной злости и упрямстве, и это пугало его куда больше, чем собственные раны. — Лили, — негромко позвал он. В его голосе больше не было лихорадочного бреда. В нем прорезалась та самая спокойная, властная нота, которую он неосознанно перенял у отца — голос вождя, который не просит, а утверждает. — Посмотри на меня. Она нехотя, словно преодолевая сопротивление невидимых весов, подняла голову. В её глазах, отражавших рыжие искры пламени, Нетейам увидел такую бездонную, запредельную пропасть изнеможения, что у него на мгновение перехватило дыхание. Казалось, за этой оболочкой сарказма и военной выправки не осталось ничего, кроме пустоты. — Ты выглядишь всё хуже, — продолжил он, чеканя слова, чтобы не дать ей вставить очередную колкость. — Если я сейчас скажу, что тебе нужно лечь и поспать, ты ведь не послушаешь, верно? Лили криво усмехнулась, хотя эта попытка иронии больше походила на мучительную гримасу боли. Сухие, потрескавшиеся губы едва шевелились. — Какой догадливый принц. Прямо экстрасенс местного разлива... У меня нет времени на тихий час, пока я не убедилась, что ты не откинешь копыта через пять минут. — Мои «копыта» в порядке, — настойчиво перебил он, и в его золотых глазах мелькнула сталь. — А вот ты — нет. Твоё дыхание стало свистящим, Лили. Я слышу, как твое сердце бьется слишком быстро. Твои руки дрожат так, что ты скоро не сможешь удержать даже этот кусок ткани. — Я в норме, — отрезала она. В её шепоте, несмотря на слабость, по-прежнему слышался сухой металлический лязг — звук взводимого затвора. — Я солдат, Нетейам. Нас учили работать за пределами возможностей. Там, где обычные люди сдаются, мы только начинаем. Так что сиди смирно и дай мне доделать работу. — Ты не в учебке, Лили. И здесь нет твоих командиров, — он подался чуть ближе, и его голос стал еще тише, интимнее. — Есть только ты, я и этот берег. Здесь некому ставить тебе оценки за выносливость. Нетейам, превозмогая вспышку острой, белой боли в плече, которая на мгновение заставила мир перед глазами подернуться пеленой, медленно поднял здоровую руку. Это простое движение стоило ему титанических усилий, но он довел его до конца. Его длинные синие пальцы осторожно, почти невесомо, но ощутимо легли на её плечо. Она вздрогнула от этого прикосновения, словно по её коже прошел электрический разряд, и мгновенно замерла, перестав дышать. Тепло его ладони, странно контрастирующее с прохладным ночным воздухом, просочилось сквозь её грязную, пропитанную солью и кровью майку. Это не был жест врага, пытающегося подчинить, или пленника, молящего о пощаде. Это был жест равного, жест защиты, который она, привыкшая только к ударам или равнодушным рукопожатиям, не знала, как принять. — Мы два упрямых дурака, — прошептал он, ловя её бегающий взгляд своими огромными, серьезными глазами. — Но я не позволю тебе убить себя ради моего спасения. Это плохая сделка, Лили. Даже для тебя. Ты не сможешь защитить меня завтра, если сгоришь сегодня ночью. — Мои сделки — это моё дело, — она попыталась слабо стряхнуть его руку, дернув плечом, но он не отпустил. Лили не стала вырываться силой — на это у неё просто не было ресурсов. Они застыли в этом странном, болезненном противостоянии посреди тишины Пандоры: два израненных существа, сцепившихся в безмолвном споре о том, чья жизнь сейчас имеет большую цену. Нетейам чувствовал под пальцами, как дрожит её тело, как сильно натянуты жилы на её шее. Она была как перетянутая струна, готовая лопнуть от малейшего касания. — Сначала перевязка, — твердо произнес он, слегка сжав её плечо, возвращая её в реальность. — А потом ты ложишься. Ты отдала мне свои силы, Лили. Теперь позволь мне вернуть тебе хотя бы твой покой. Это моё условие. Её сопротивление таяло, сменяясь тяжелой, свинцовой усталостью. Лили медленно, не поднимаясь в полный рост — на это просто не хватило бы сил, — передвинулась к нему на коленях. Она оказалась совсем близко, почти вплотную, так что их колени соприкоснулись. Теперь они были на одном уровне, и Нетейам мог видеть каждую ворсинку на её растрепанных волосах и каждую искру в глубине её зрачков. Она не убрала его руку со своего плеча. Вместо этого она подалась вперед, вторгаясь в то самое пространство, которое На'ви обычно оберегают с особой тщательностью. От неё пахло дымом, соленой водой и чем-то острым, железным. Лили смотрела на него, и её взгляд был тяжелым, лишенным всяких масок. — Даже не вздумай... спорить со мной сейчас, — прошептала она прямо ему в лицо. Её горячее, сбивчивое дыхание коснулось его губ. — У тебя нет ни единого шанса победить в этом споре, принц. Она медленно протянула руку и, не отрывая взгляда от его глаз, взяла с камня чистую полоску ткани. Её пальцы коснулись его ладони — холодное на горячем, — и это мимолетное движение заставило воздух между ними буквально наэлектризоваться. — Я возьму эти бинты, — её голос сорвался на едва слышный хрип, но в нем по-прежнему чувствовалась та самая сталь. — И я перевяжу тебя. А потом... если ты будешь вести себя тихо... я, может быть, позволю тебе не сдохнуть до утра. Но только если ты перестанешь строить из себя героя и дашь мне закончить. В этой близости не было романтики — только голая, первобытная необходимость. Они были как две части одного разбитого механизма, которые пытаются сцепиться, чтобы не рассыпаться окончательно. Нетейам чувствовал её дрожь, чувствовал, как сильно бьется её пульс там, где его пальцы всё еще сжимали её плечо. Она была на грани, и эта близость была её способом удержаться на плаву. — Хорошо, — так же тихо ответил он, чувствуя, как его собственное сердце ускоряет бег. — Делай, что должна. Но уговор остается в силе. Лили ничего не ответила, лишь коротко и резко кивнула, принимая этот негласный пакт. Она опустила взгляд на его раненое плечо и принялась за работу, находясь так близко, что Нетейам чувствовал жар, исходящий от её израненного тела. Теперь каждое её движение было наполнено пугающей, почти болезненной сосредоточенностью. Она не дала ему вставить ни слова, её пальцы уже потянулись к его плечу, затянутому в грубые, потемневшие листья папоротника. — Сиди смирно, — пробормотала она, и в её ворчании проступила привычная сухая досада. — Этот твой хваленый «гербарий» присох намертво. Папоротник... Надо же было додуматься. Он засох так, будто я тебя в цемент закатала. Она осторожно подцепила край импровизированной повязки коротким ногтем. Лист хрустнул, крошась под её пальцами. Лили работала медленно, сантиметр за сантиметром освобождая кожу, но чем ближе она подходила к очагу ранения, тем сильнее напрягались её плечи. — Сейчас будет... паршиво, принц, — выдохнула она, и её взгляд на секунду замер на его лице. — Предупреждаю сразу: не смей дергаться. Ткани приварились к этой зелени. Если буду тянуть медленно — измучаю и тебя, и себя. Нетейам сжал зубы, чувствуя, как с каждым движением её рук кожу обжигает холодным, резким огнем. Воздух со свистом входил в его легкие через плотно сомкнутые челюсти. Он видел, как дрожат её пальцы, как она сама задерживает дыхание, словно чувствуя его боль как свою собственную. Она дошла до самого центра, где лист буквально врос в рваные края раны. Лили на мгновение замерла, её ладонь накрыла его здоровый участок кожи, фиксируя плечо. — На счет три... — прошептала она, но не стала ждать. На «два» она резко, коротким и точным движением дернула остатки листа. Нетейам не выдержал. Хриплый, надрывный стон сорвался с его губ раньше, чем он успел его подавить. Перед глазами всё вспыхнуло ослепительно белым, мир качнулся, и силы окончательно покинули его. Его голова, тяжелая и горячая от остатков лихорадки, бессильно опрокинулась вперед, глухо ударившись о её плечо. Он тяжело и часто дышал ей в шею, чувствуя, как по спине катится холодный пот. Его лоб прижался к её ключице, и в этот момент всё — их разные миры, их прошлое — перестало существовать. Осталась только эта пульсирующая на двоих боль и её плечо, ставшее для него единственной опорой, не дающей упасть лицом в песок. Лили замерла, окаменев от этой неожиданной тяжести и близости. Её руки, испачканные в сукровице и соке растений, так и остались висеть в воздухе, пока она пыталась осознать, что «принц» лесов Пандоры сейчас просто ищет у неё защиты от боли, которую она сама ему только что причинила. — Ну всё... всё, — тихо, почти неслышно сказала она, и в её голосе впервые не было ни капли издевки. — Самое хреновое позади. Дыши, парень. Просто дыши. Лили не шевелилась. Она чувствовала через ткань майки его прерывистое, горячее дыхание и то, как сильно колотится его сердце. В этот момент она не была солдатом — они были просто двумя изломанными существами, вцепившимися друг в друга посреди равнодушного океана. Она дала ему столько времени, сколько требовалось, чтобы мир перед его глазами перестал вращаться, а дикая вспышка боли притупилась до тяжелой пульсации. Прошло несколько долгих минут, прежде чем Нетейам медленно, с видимым усилием, отстранился. Его взгляд все еще был подернут дымкой, а на лбу выступили крупные капли пота. — Извини... — хрипло выдохнул он, пытаясь вернуть себе остатки воительской гордости. — Я не хотел... — Заткнись, принц, — беззлобно перебила его Лили, уже возвращаясь к делу. Её голос слегка подрагивал, но она быстро взяла себя в руки. — Если бы я только что отодрала кусок кожи от себя, я бы, наверное, вообще кого-нибудь пристрелила. Так что считай, что ты еще держишься молодцом. Она придвинулась еще ближе, так что их дыхание снова смешалось. Теперь, когда «гербарий» был снят, рана предстала перед ней во всей красе. Лили прищурилась, внимательно изучая края надреза и те самые швы, которые она накладывала почти вслепую, в полубреду и при свете одних лишь звезд. Её пальцы, на удивление холодные и точные, осторожно прошлись по краям раны. Нетейам вздрогнул, но не отстранился. — Ну, что там? — тихо спросил он, наблюдая за выражением её лица. Лили молчала еще секунд десять, всматриваясь в каждый стежок. К её огромному облегчению, кожа вокруг швов не была багровой или горячей на ощупь. Природа На’ви и её отчаянные старания сотворили маленькое чудо. — Жить будешь, — наконец вынесла она вердикт, и в её голосе проскользнуло нескрываемое облегчение. — Заражения нет. Швы держатся крепко, воспаление спадает. Твоя кровь явно обладает какими-то особенными способностями к регенерации. Она потянулась к рулону чистых бинтов. Теперь её движения стали более уверенными и плавными. — Сейчас забинтую нормально, — пробормотала она, начиная накладывать первый слой ткани на его плечо. — Это уже не листья папоротника, так что завтра сможешь двигаться чуть свободнее. Только не вздумай сразу лезть на дерево. Нетейам наблюдал за её руками. Теперь, когда самая страшная боль отступила, он чувствовал странное умиротворение от её близости. Лили работала молча, сосредоточенно, и в этой тишине, нарушаемой только треском костра, рождалось то самое доверие, о котором ни один из них не решился бы сказать вслух. Лили начала накладывать бинт. Её пальцы лишь едва ощутимо придерживали край ткани, обвивая его плечо ровными, плотными кольцами. Каждый раз, когда ей нужно было провести рукой за его спиной, чтобы перехватить рулон, она делала это медленно, давая ему привыкнуть к своему присутствию. Нетейам наблюдал за ней сверху вниз. В свете догорающего пламени он видел, как сосредоточенно сдвинуты её брови, как она закусила губу от напряжения. Но больше всего его взгляд цеплялся за бурые пятна на её собственной одежде, которые она так старательно игнорировала. — Ты говоришь... про мою регенерацию? — тихо произнес он, и в его голосе послышалась горькая, сухая усмешка. Лили на секунду замерла, закрепляя очередной виток бинта, но не подняла глаз. — А что не так? Ты синий, пятиметровый и заживаешь как на собаке. Мое дело — констатировать факты. — Факты... — повторил он, и его здоровая рука непроизвольно дернулась, словно он хотел указать на неё, но сил хватило только на жест пальцами. — Ты говоришь это мне, Лили? Пока у тебя самой... дыра в животе. Пока твоя нога пропитана кровью так, что ткань стала черной. Ты едва стоишь на коленях, но продолжаешь... затягивать мои раны. Он замолчал, пытаясь справиться с комом в горле. Его золотистые глаза светились в темноте, пригвоздив её к месту своей честностью. — Кто из нас «особенный», Лили? — почти прошептал он. — Обычный человек уже давно бы сдался. Но ты... ты как будто отказываешься умирать просто из принципа. Лили резко затянула узел на бинте — чуть сильнее, чем нужно, отчего Нетейам невольно вздрогнул. Она наконец подняла на него взгляд, и в нем на мгновение промелькнула неприкрытая, болезненная усталость, которую она больше не могла прятать за сарказмом. — Из принципа, — хрипло подтвердила она, отстраняясь. — Мой главный принцип — доводить дело до конца. И раз уж я вписалась в это спасение «королевской особы», я не позволю какой-то лишней дырке в боку испортить мне статистику. Она попыталась выпрямиться, но тут же пошатнулась, и её лицо стало еще бледнее, если это вообще было возможно. — Всё, — выдохнула она, игнорируя его слова о своих ранах. — Перевязка закончена. Теперь замолчи и дай мне минуту. Если ты еще раз скажешь что-то жалостливое, я найду в себе силы, чтобы тебя стукнуть. Нетейам послушно замолчал, но его взгляд оставался прежним — полным того самого тяжелого, признательного уважения, которое Лили так отчаянно пыталась оттолкнуть. Он понимал: она не просто лечит его. Она отдает ему последние капли своей жизненной силы, и это «спасибо», которое он не произнес, теперь вибрировало в самом воздухе между ними. Костер догорал, и круг света вокруг них медленно сужался, уступая место густым, влажным теням Пандоры. Теперь, когда перевязка была окончена, тишину нарушал лишь ленивый треск углей и тяжелое, свистящее дыхание Лили. Она больше не пыталась казаться стальной; каждый выдох давался ей с видимым трудом, словно воздух стал густым, как смола. Она медленно, почти по-пластунски, переместилась и села сбоку от Нетейама. Между ними не осталось дистанции — она опустилась на песок так близко, что он чувствовал жар, исходящий от её израненного тела. Её плечо едва касалось его плеча — мимолетный, почти невесомый контакт, который в этой пустоте ночи ощущался прочнее любой опоры. Лили откинула голову назад, прислонившись затылком к стволу дерева, и прикрыла глаза. Её лицо, перепачканное гарью и солью, в слабом мерцании углей казалось изваянием из серого камня. Она выглядела так, будто её батарейка окончательно села, и единственное, что удерживало её в сознании — это тепло живого существа рядом. — Не смотри на меня так, принц, — прошептала она, не открывая глаз. Голос был настолько слабым, что почти терялся в шуме прибоя. — У меня нет сил даже на то, чтобы на тебя нарычать. Просто... посиди тихо. Нетейам замер, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот хрупкий момент. Он чувствовал, как её плечо подрагивает от озноба, и как её голова в какой-то момент тяжело склонилась в его сторону. Она не упала на него, но это «едва касаясь» было самым интимным и честным, что происходило между ними за всю эту бесконечную ночь. Он видел её профиль — резкий, гордый и бесконечно усталый. В этот момент в ней не осталось ничего от того солдата, который нажимал на курок. Она была просто женщиной, которая отдала всё, что у неё было, чтобы спасти того, кого должна была считать врагом. — Лили, — тихо позвал он, и его голос прозвучал как колыбельная. — Спи. Я буду смотреть на огонь. Я не закрою глаз. — Ты... зануда, — едва слышно пробормотала она, и уголок её губ дрогнул в попытке привычной, едкой усмешки, которая тут же растаяла. — Смотритель костра нашелся. Не забудь... пожаловаться своему Эйве, что я храплю. Она сделала паузу, и её следующее дыхание было долгим, прерывистым, похожим на всхлип. Слова давались ей с огромным трудом, они путались, становясь неразборчивыми, словно она уже видела сны. Её голова, лишенная поддержки воли, медленно соскользнула с шершавой коры дерева и окончательно опустилась на плечо Нетейама. Она не просто уснула — она отключилась, будто кто-то резко перерезал провода, поддерживавшие в ней жизнь все эти часы. Весь её сарказм, вся её колючая броня осыпались в один миг, оставив лишь изломанное, измученное тело, которое теперь полностью доверяло свою безопасность тому, кого еще вчера считало целью. Нетейам почувствовал, как она обмякла. Вес её головы на его плече был непривычным, почти пугающим своей реальностью. От неё пахло порохом, солью и бедой, но в этом прикосновении было больше правды, чем во всех словах, сказанных ими до этого. Он осторожно, стараясь не тревожить её раны, чуть-чуть довернул свое плечо, создавая для неё более удобную опору. Он видел, как дрожат её ресницы и как судорожно сжаты её пальцы на песке, даже во сне не выпуская контроль. — Спи, Лили, — прошептал он в ночную пустоту, его голос был едва слышен за шумом волн. — Твоя война на сегодня закончена. Костер выбросил последний сноп искр и начал медленно гаснуть, погружая их в мягкий сумрак. Нетейам сидел неподвижно, став её живым щитом, её единственным часовым на этом чужом, омываемом кровью берегу. Он смотрел в темноту джунглей, и в его глазах не было ненависти — только тихая, торжественная решимость дожить до рассвета. Вместе. Нетейам сидел неподвижно, боясь даже вздохнуть слишком глубоко, чтобы не нарушить тот хрупкий покой, который наконец окутал Лили. Тяжесть её головы на его плече казалась ему сейчас весомее, чем всё снаряжение воина, которое он когда-либо носил. Он смотрел на затухающие угли, и в его мыслях, очищенных лихорадкой, медленно выстраивался монолог, полный тихого трепета. Ты спишь... — подумал он, едва заметно коснувшись взглядом её измученного лица. — Спишь так доверчиво, будто мы сидим в кругу моей семьи, а не на краю гибели. Я смотрю на тебя и не могу отвести глаз. В тебе столько силы, Лили... столько яростной, ослепляющей жизни, которая не просит пощады и не знает преград. Он вспомнил, с какой пугающей решимостью она накладывала швы, как её руки, несмотря на дрожь, были точными и верными. В его народе ценили силу духа, но такая жертвенность от человека, чье тело было столь хрупким по сравнению с На’ви, вызывала в нем почти благоговейный ужас. Почему, Великая Мать? Почему Ты свела наши пути именно так? — он мысленно обратился к Эйве, глядя на звезды сквозь листву. — Ты дала ей сердце воина и волю великого охотника, но заключила это в тело Небесного человека. Она не должна была спасать меня. Она не должна была отдавать свою кровь за мою. Но она сделала это, даже не сомневаясь. Она — как лесной пожар: опасная, неукротимая и удивительно прекрасная в своей чистоте. Чувство благодарности в его груди переплеталось с острым желанием защитить её в ответ. Он восхищался ею так, как восхищаются стихией или легендой, ожившей на глазах. Я не знаю, какой замысел у Эйвы на твой счет, Лили. Но я благодарен Ей за каждый твой вдох, который сейчас согревает мое плечо. Ты показала мне, что дух не знает границ крови или кожи. Спасибо, что выбрала жизнь. Мою жизнь... и свою. Теперь я твой должник, и клянусь, я буду беречь твой сон так, как ты берегла мою искру, когда она почти погасла. Нетейам аккуратно склонил голову, почти касаясь своей щекой её волос. Он не закрыл глаз. До самого рассвета он оставался её безмолвным хранителем, впитывая ритм её прерывистого дыхания и обещая самому себе, что эта невероятная женщина больше никогда не останется одна перед лицом своей боли. На этом берегу, под присмотром звезд, он нашел не просто спасительницу — он нашел ту, чьим светом теперь был озарен его собственный путь. Нетейам перевёл взгляд на горизонт, где тьма была особенно густой перед самым рождением зари. Он не знал, куда заведёт их эта дорога, усеянная пеплом и солью, и какие ещё испытания приготовила для них Пандора. Он не знал, входил ли этот союз — человека и На'ви — в великий план Эйвы, или они стали случайным сбоем в симфонии жизни. Но одно он чувствовал кожей, каждым ударом своего ожившего сердца: этот берег стал для него священным местом. Пусть тропы завтрашнего дня скрыты туманом, — пронеслось в его сознании, пока он бережно хранил неподвижность своего плеча, даря Лили опору. — Пусть мой народ не поймет, а твой — назовет предательством. Сейчас это не важно. Важно лишь то, что в самой глубокой ночи я нашел не смерть, а твой свет. И чего бы ни стоило это «завтра», я встречу его рядом с тобой. Он прикрыл глаза, вдыхая прохладный предрассветный воздух. Лили больше не была для него просто спасительницей или загадкой из другого мира. Она стала частью его собственной песни, и пока её дыхание касалось его шеи, Нетейам знал: он не позволит этой песне оборваться. Теперь они были связаны не только кровью и бинтами, но и чем-то гораздо более древним и могущественным — безмолвным обещанием выжить вопреки всему. И в этом была его единственная, окончательная истина.