Часть 27 - Самая упрямая звезда

Внутри маруи Ронал пахло совершенно иначе, чем в привычных, открытых всем ветрам жилищах Меткайина, где всегда царил легкий, свежий аромат высушенных на солнце водорослей, речной мяты и соленого океанского бриза. Здесь, под плотно стянутыми кожаными пологами, воздух был тяжелым, горячим, почти неподвижным и густо наслоенным ароматами, от которых у непривычного на’ви мгновенно закружилась бы голова и перехватило дыхание. Первое, что яростно ударяло в ноздри — это едкий, вяжущий, землистый запах переваренных в кипятке целебных корней, горького, маслянистого сока глубоководных губок и перетертых прибрежных минералов, которые рифовые лекари веками использовали для остановки самых тяжелых внутренних кровотечений. Этот плотный растительный аромат смешивался с острым, сильным запахом жженой рифовой смолы, которую Ронал использовала для окуривания помещения, чтобы изгнать из хижины гнилостные флюиды угасания и очистить пространство. Но сквозь эту плотную природную завесу отчетливо, удушающе пробивался другой, пугающий, совершенно чуждый и противоестественный для этих мест шлейф. В душном воздухе стоял резкий, химический запах паленого пластика, смешанный со стойким, тяжелым металлическим запахом запекшейся крови и едкой пороховой гари, которая намертво въелась в плотную ткань камуфляжной формы и ремни армейской разгрузки, принадлежавших этой девочке со звезд. Высокотехнологичные элементы одежды, покрытые нагаром и копотью далеких человеческих баз, валялись здесь же, в углу, брошенные прямо на чистые плетеные маты как немые свидетели жестокой бойни. Этот жуткий коктейль из первобытной медицины рифов и техногенной, принесенной с холодных небес смерти делал атмосферу в хижине невыносимо давящей. В полумраке хижины, где горели лишь несколько тусклых биолюминесцентных плошек с глубоководным жиром, бросавших зыбкие, длинные, дрожащие тени на плетеные стены, стояла изнуряющая, влажная, почти осязаемая жара. Лекари специально поддерживали высокую температуру, не позволяя ночной прохладе проникнуть внутрь, чтобы земное тело, лишенное естественного тепла Пандоры, не остыло раньше времени на жестких матах. С потолка свисали пучки бурых морских трав, сочащихся темными, вязкими каплями в глиняные сосуды, а на полу, среди разбросанных каменных ступок, пестиков и окровавленных коралловых скребков, царил хаос затянувшейся, изматывающей битвы за чужую, непонятную им жизнь. Вода, которой омывали глубокие раны, в широких деревянных чашах окрасилась в грязно-розовый цвет, и в этой тяжелой, душной тишине маруи отчетливо слышался лишь один звук: сухой, прерывистый, свистящий хрип, с которым воздух с трудом пробивался сквозь поврежденные легкие человека. Это было дыхание, которое удерживалось в теле лишь невероятными усилиями Цахик и упрямством самой умирающей, чей чужеродный организм отчаянно цеплялся за жизнь на этом чужом берегу. Ронал, опустившись на колени у самого края матов, действовала с той холодной, пугающей точностью, какая бывает лишь у Цахик, привыкшей вырывать раненых соплеменников из пасти свирепых морских хищников. Её широкие ладони, покрытые бледными рифовыми татуировками, были по локоть испачканы в темной крови и вязком соке лечебных трав, но четырехпалые кисти ни разу не дрогнули, совершая методичные, отточенные веками движения над лежащим телом. Сейчас она завершала самую кропотливую, ювелирную часть своей работы — закрывала глубокую, рваную рану на животе Лили. В руках Цахик держала тонкую, изогнутую иглу, выточенную из прочной рыбьей кости, в ушко которой была продета прочная нить из высушенных волокон морского льна. Эти нити обладали удивительным свойством: стягивая края плоти, они постепенно растворялись внутри, подпитывая ткани и ускоряя их естественное срастание. Ронал действовала осторожно, шаг за шагом накладывая аккуратные, плотные стежки на сине-серую кожу аватара. Каждый раз, когда острая кость прокалывала плоть, Цахик слегка наклонялась вперед, чутко вслушиваясь в прерывистое дыхание девочки. Очистив глубокое повреждение от остатков мелкого песка и соленой океанской воды с помощью концентрированного отвара прибрежного корня, Ронал тщательно смазала внутренние ткани густой, серо-зеленой мазью из перетертых водорослей, которая мгновенно охлаждала воспаленные участки и останавливала сочащуюся кровь. Стежок за стежком, узел за узлом — края рассеченной, покрытой бледными биолюминесцентными точками кожи медленно сходились вместе, образуя ровную, плотную дорожку. Ронал, натягивая очередную нить, ловила себя на противоречивых, колючих мыслях. Осматривая глубину этого страшного повреждения, она пришла к выводу, который искренне поразил её саму: эта чужачка со звезд была либо невероятно, сверхъестественно везучей, либо безумной, защищенной какой-то великой, неведомой силой. Ранение выглядело пугающе, но, к глубокому изумлению, Цахик, ни один важный внутренний орган в этом крупном, синем теле не был задет. Острое железо или осколок прошли по касательной, сбоку, оставив нетронутыми жизненно важные узлы её сложного, искусственно созданного организма. Это было настоящим чудом, учитывая, сколько времени Лили провела в пути на спине Великого Зверя и под какими колоссальными нагрузками находились мышцы её брюшного пресса. Затянув последний, укрепляющий узел у самого бедра, Ронал точным, резким движением кораллового ножа перерезала остаток льняной нити. Затем она бережно, но уверенно наложила на зашитый живот широкие, плотные листья прибрежной пальмы, предварительно размятые в ступке до появления сока, и туго зафиксировала их длинным куском эластичной кожи морского зверя. Листья плотно прижались к крепкому телу, создавая подобие природного корсета, который не позволил бы швам разойтись при малейшем повороте длинного торса и надежно защищал уязвимое место от тяжелого, влажного воздуха хижины. Закончив с животом, Ронал переместилась ниже, к длинной синей ноге Лили, где прямо над коленом и в районе бедра чернели глубокие, рваные отверстия. В этой плоти скрывались две пули — маленькие, уродливые кусочки земного свинца. Ронал на несколько секунд замерла, и в её янтарных глазах промелькнуло редкое для Цахик Меткайина замешательство. Она привыкла лечить раны от костяных стрел, коралловых ножей или зубов морских чудовищ — всё это были понятные, природные повреждения. Но это... Металл людей неба вел себя внутри тела совершенно иначе. Он не просто рассекал плоть, он разрывал её изнутри, оставляя после себя жгущую, отравленную пустоту, и Ронал поначалу просто не знала, как подступиться к этим ранам и как извлечь скрытые в глубине снаряды, не повредив крупные кровеносные сосуды аватара. Обычные коралловые скребки здесь были бесполезны: они могли раскрошить свинец или загнать его еще глубже. Цахик глубоко вздохнула, возвращая себе ледяное спокойствие. Рассчитывать на подсказки Эйвы в вопросах технологий демонов не приходилось, поэтому Ронал положилась на осязание своих чутких, сильных пальцев. Она обильно смазала ладони скользким, прохладным соком болотной лилии, который действовал как природное обезболивающее и одновременно размягчал края раны. Медленно, с ювелирной осторожностью Ронал погрузила пальцы в первое пулевое отверстие на бедре. Девочка на матах судорожно дернулась, из её груди вырвался глухой, едва слышный стон, но помощники Цахик крепко прижали её плечи и хвост к полу хижины. Ронал закрыла глаза, полностью сосредоточившись на тактильных ощущениях. Продвигаясь сквозь сопротивление плотных мышц, её палец наконец наткнулся на нечто твердое, холодное и чужеродное. Аккуратно поддев деформированный, сплющенный кусочек металла ногтями, Цахик медленным, выкручивающим движением потянула его наружу. С тихим, влажным шлепком первая пуля упала в стоявшую рядом пустую глиняную плошку, издав тяжелый металлический стук. Ронал на секунду отстранилась, не разгибая спины, и поднесла испачканную в темной крови ладонь ближе к тусклому, подрагивающему пламени биолюминесцентной плошки. Двумя пальцами она бережно, словно ядовитое насекомое, подняла со дна глиняного сосуда извлеченный кусочек металла. Цахик Меткайина всматривалась в этот уродливый, деформированный осколок с тяжелым, мрачным любопытством. Пуля, смятая от удара о крепкую кость аватара, превратилась в неровный, зазубренный свинцовый лепесток с острыми, рваными краями. В полумраке маруи чужеродное железо мертвенно и тускло поблескивало, покрытое тонкой пленкой синеватой крови. Ронал перевернула кусочек металла, ощущая его противоестественную, мертвую тяжесть — на Пандоре не было ничего подобного. Лес и океан давали кости, ракушки и дерево, которые со временем возвращались в землю, но это серое вещество людей неба было создано лишь для одного: застревать в живой плоти, отравлять её и рвать изнутри. Ронал нахмурилась, кожей ощущая исходящий от свинца холод. Ей, как Цахик, было жутко осознавать, что такое крошечное, бездушное зерно, выкованное в далеких мертвых мирах, способно с легкостью остановить дыхание огромного, сильного воина. В её глазах промелькнула брезгливость, смешанная с глухим гневом на тех, кто принес это проклятое оружие на её рифы. С тихим, презрительным стуком она бросила свинец обратно в чашу. Со второй пулей, засевшей чуть выше колена, пришлось повозиться гораздо дольше и мучительнее. Инородное тело вошло глубоко, наискось пробив плотные мышечные волокна и намертво застряв в опасной, критической близости от главного двигательного сухожилия длинной ноги аватара. Одно неверное, слишком резкое движение — и чужачка навсегда осталась бы калекой, потеряв способность уверенно держаться на спине икрана или Торука. Ронал действовала еще медленнее, сосредоточенно поджав губы. Она буквально по миллиметру раздвигала синие, сочащиеся кровью ткани своими широкими пальцами, кожей ощущая каждое волокно, каждую натянутую, как струна, жилу. Густой, обжигающе-горячий и невыносимо горький отвар, который молодые лекари по её первому кивку непрерывно, тонкой струйкой подливали прямо в разверзнутую рану из глиняного кувшина, помогал вымывать на поверхность мелкие, въевшиеся металлические крошки, обрывки одежды и черную запекшуюся кровь. Лили находилась в глубоком, тяжелом беспамятстве, на самом дне беспросветной Тьмы, но её крупное, синее тело всё равно на глубинном, рефлекторном уровне чувствовало эту невыносимую, жгучую боль. Каждый раз, когда палец Цахик задевал воспаленный нервный узел, аватар судорожно, крупно вздрагивала всем телом, словно под воздействием электрического тока. Её длинный хвост плетью яростно бился о настил, пальцы рук со срезанными человеческими ногтями слепо и до хруста впивались в жесткие плетеные циновки, а из-за плотно стиснутых клыков вырывался утробный, хриплый, удушающий стон. Помощникам Ронал приходилось наваливаться на неё всем своим весом, удерживая сильные плечи и бедра, чтобы она случайно не дернулась под рукой лекаря. По лбу Лили крупными каплями катился ледяной пот, смешиваясь с грязью и копотью на щеках, а уши беспомощно прижимались к голове от нечеловеческого, изнуряющего страдания, которое прорывалось сквозь пелену забытья. Ронал, чувствуя это сопротивление жизни, лишь сильнее стискивала зубы. Наконец, кончик её ногтя подцепил скользкий, деформированный кусок свинца. С глухим, вязким усилием она потянула его на себя, высвобождая из плена разорванных мышц. Когда и второй кусок деформированного земного металла с резким, отчетливым звоном присоединился к первому, упав на дно окровавленной чаши, Ронал закрыла глаза и на секунду позволила себе глубоко, прерывисто перевести дыхание. Её плечи, до этого напряженные как каменный утес, едва заметно опустились, но расслабляться было слишком рано. Она тут же, не теряя ни секунды, потянулась к стоявшей на углях небольшой глиняной чаше, откуда поднимался густой, сизый дым. При помощи костяных щипцов Ронал подхватила сосуд и принялась осторожно заливать глубокие, очищенные каналы раскаленной на огне рифовой смолой, густо смешанной с мелко перетертым порошком из ракушек серого моллюска. Это древнее, проверенное поколениями средство действовало беспристрастно и грубо: попадая внутрь плоти, кипящая смесь мгновенно прижигала разорванные изнутри кровеносные сосуды, наглухо запечатывая их и останавливая опасное внутреннее кровотечение, способное погубить раненую за считанные часы. Затем, действуя в том же стремительном темпе, Ронал отставила чашу и снова взяла костяную иглу. Как и при работе с животом, она крепко стянула края рваных пулевых отверстий прочными нитями морского льна. Цахик накладывала тугие, ровные крестообразные стежки, глубоко захватывая синие мышечные ткани, чтобы надежно зафиксировать поврежденные мышцы ноги и не дать им разойтись от судорог. Ронал тяжело, прерывисто выдохнула, тыльной стороной запястья стерла крупный пот со лба и перевела взгляд ниже — на правую голень Лили. Именно здесь, чуть пониже колена, ситуация была самой страшной и запущенной. На этой многострадальной ноге уже чернели два свежих шва от извлеченных пуль, но между ними, окруженное багрово-черной, горячей опухолью, торчало обломанное, уродливое древко тяжелой боевой стрелы. Это было самое коварное, смертоносное ранение. Стрела, выпущенная из мощного лука лесных охотников Оматикайя, предназначалась для того, чтобы намертво валить крупных сухопутных хищников или пробивать броню техники людей неба. Костяной наконечник ушел глубоко в плотные мышцы голени, но истинный кошмар заключался в самом древке. Сделанное из плотной, тяжелой древесины лесов Пандоры, оно провело слишком много времени во влажной среде. Древесина успела напитаться изнутри горячей кровью аватара, а снаружи — соленой океанской водой. Древко чудовищно разбухло прямо внутри раны, намертво сцепившись с мышечными волокнами и сдавив сосуды. Хуже того, от любого неверного прикосновения волокна поврежденного, надломленного дерева расслаивались и крошились, угрожая оставить в глубине ноги сотни мелких, острых щепок. Ронал на секунду прикрыла глаза, мысленно взывая к опыту предков-целителей. Вытаскивать такую стрелу силой, просто ухватившись за край и потянув на себя, было чистым безумием: разбухшее дерево заклинило, а зазубрины тяжелого лесного наконечника при обратном рывке просто размозжили бы мышцы голени и порвали крупную артерию, обрекая чужачку на мгновенную смерть от потери крови. Цахик действовала решительно. Она взяла длинный, узкий нож, выточенный из прочной черной раковины глубоководного моллюска. Острие кораллового лезвия тускло блеснуло в полумраке маруи. Ронал не могла видеть, что происходит внутри, но её пальцы, веками изучавшие анатомию, безошибочно определили траекторию. Она сделала глубокий, точный надрез вдоль голени, расширяя рану и рассекая воспаленные ткани, чтобы освободить место для маневра. Из свежего надреза тут же толчком хлынула темная, густая кровь, заливая маты. Молодые лекари едва успевали прижимать к ней сухими морские губки. Лили, несмотря на глубокое беспамятство, откликнулась на эту новую, дикую вспышку боли всем своим существом: её челюсти судорожно сжались, едва не кроша клыки, а здоровая нога резко дернулась. Помощникам Ронал снова пришлось наваливаться на неё всем весом, удерживая сильное тело. Цахик отложила нож и обеими руками, стараясь распределить давление, ухватилась за самое основание окровавленного древка. Ей нужно было действовать предельно аккуратно: дерево под пальцами угрожающе трещало и крошилось, готовое переломиться в любой момент. Ронал начала медленно, с колоссальным усилием проворачивать разбухший обломок вокруг своей оси, чтобы отлепить мышечные волокна от древесины и высвободить зазубрины костяного наконечника. Внутри раны раздался жуткий, влажный, волокнистый хруст. Дерево внутри голени всё-таки начало ломаться и расщепляться, заставляя Ронал действовать на грани своих возможностей. Лили хрипло, удушающе вскрикнула сквозь плотно запертое горло, её уши панически прижались к голове, а веки безумно задрожали. Ронал отбросила крупный обломок наконечника, но её лицо не разгладилось. Она знала, что самая кропотливая, неблагодарная и опасная часть работы только начинается. Пористое, разбухшее лесное дерево, из которого была выточена стрела Оматикайя, внутри голени буквально раздавило и разорвало на куски давлением мощных мышц аватара. Оно не вышло целиком — в глубоком, рваном канале раны, среди сочащейся крови и растерзанных волокон, осталось множество мелких, острых и коварных осколков. Оставить в теле чужачки хотя бы одну такую лесную щепку означало обречь её на медленное, мучительное угасание от нагноения. Древесина чужого леса, пропитанная соленой морской водой, уже начала отравлять ткани. Цахик снова низко наклонилась над голенью, почти касаясь её лицом. В полумраке маруи, ориентируясь больше на осязание, чем на зрение, она взяла небольшие изогнутые щипцы, выточенные из тонкой кости глубоководной рыбы. Действуя с терпением хищника, выслеживающего добычу, Ронал погрузила инструмент в разверзнутую плоть голени. Один за другим она принялась выуживать эти смертоносные древесные занозы. Вот щипцы зацепили продолговатую, сантиметровую щепку, прочно застрявшую между мышечными волокнами — Ронал вытащила её с тихим, влажным звуком и бросила в глиняную плошку. Вслед за ней отправились мелкие, острые как иглы крошки дерева, которые расслоились при извлечении древка. С каждым новым движением щипцов Лили на матах судорожно вздрагивала: её тело, скованное беспамятством, продолжало содрогаться от этих глубоких, беспрерывных уколов. Чтобы не упустить ни единого осколка, Ронал несколько раз осторожно, но сильно надавила широкими ладонями на голень с обеих сторон, буквально выжимая из глубины раны скопившуюся кровь вместе с мельчайшей деревянной трухой. Молодые помощники непрерывно промывали очищаемый канал свежими порциями горького, вяжущего отвара, который вымывал остатки лесного сора на поверхность. Только когда пальцы Цахик, повторно исследовавшие рану до самой кости, не нащупали ничего, кроме гладких, чистых краев рассеченных мышц, она наконец отложила костяные щипцы в сторону. Канал был чист, и теперь можно было приступать к спасительному прижиганию. Рана на ноге зияла, из неё опасно пульсировал темный поток. Ронал тут же зачерпнула пригоршню едкой, жгучей пасты из перетертых коней и буквально силой, пальцами, вдавила её внутрь разорванной голени, выжигая заразу и останавливая кровотечение. Лили в последний раз крупно содрогнулась всем телом и окончательно обмякла на матах, погружаясь в мертвенный, тихий покой. Ронал быстрыми, натренированными движениями стянула края этой третьей, самой страшной раны толстыми стежками морского льна, завершая эту изнурительную ночную битву за жизнь чужачки на правой ноге. Ронал обессиленно прислонилась спиной к прохладному, гладко вытесанному опорному столбу маруи, который удерживал на себе всю тяжесть сплетенной из волокон кровли. Ноги её едва держали, и она со скользящим выдохом прикрыла тяжелые веки, под которыми плыли багровые круги от перенапряжения. Её широкая грудь вздымалась рвано, тяжело и прерывисто, со свистом выталкивая раскаленный, спертый воздух хижины. Каждая клеточка её сильного, привыкшего к суровым морским переходам тела теперь изнывала от тупой, свинцовой боли. Мышцы спины и плеч, застывшие в одном положении за долгие часы ювелирной работы, казались налитыми жидким камнем, а колени крупно, неудержимо дрожали. Но страшнее физического истощения была глухая, предупреждающая, тянущая тяжесть, которая волнами пульсировала в самом низу её живота. Ронал судорожно, почти панически прижала растопыренную четырехпалую ладонь к плотной ткани юбки, защищающей её чрево. Дитя внутри неё — её маленькое, еще не рожденное чудо, будущая гордость клана рифов — словно замерло, забилось глубоко под ребра и затихло, полностью утомленное этой безумной, противоестественной ночной борьбой за жизнь чужака. Временами плод едва заметно, слабо толкался, и этот безмолвный укор собственного ребенка отзывался в сердце Цахик острой вспышкой материнской вины. Она рисковала им. Она отдавала священные соки своего тела, свою силу и ментальную энергию существу, которое пришло из мира мертвых машин и пепла. К горлу Ронал то и дело подступала удушливая, липкая тошнота — из-за невыносимого, въевшегося в кожу запаха пороховой гари, паленого пластика и чужой, солоновато-металлической крови, которая густыми разводами засыхала на её предплечьях и татуированных запястьях. Капли пота, смешанные с каплями древесного сока, катились по её шее, обжигая кожу. Ей казалось, что эта душная, раскаленная атмосфера маруи медленно выпивает её по каплям, лишая сил, которые она по закону природы должна была беречь для своего клана и своей семьи. Но, несмотря на бунтующее тело, Ронал упрямо держала спину ровной, отказываясь сползти на маты. Цахик Меткайина не имела права упасть, пока её работа не была завершена до самого последнего вздоха раненой. Цахик сделала медленный, глубокий вдох, заставляя себя открыть глаза, и сквозь пелену изнуряющей усталости посмотрела на лежащего перед ней аватара. В тусклом, колеблющемся свете жировых плошек Лили казалась высеченной из синего рифового камня монументом — застывшим, безмолвным и пугающе неподвижным. Ронал, прерывисто дыша, медленно обвела взглядом плоды своего изнурительного, многочасового труда. На правом бедре, иссеченной голени аватара и на её плоском животе теперь красовались плотные, натянутые, идеально ровные стежки морского льна. Тёмная, вязкая мазь из целебных корней и прижженная на огне смола уже успели схватиться плотной, блестящей коркой, надежно запечатав разорванную плоть и остановив внутренний огонь лихорадки. Ронал всматривалась в эти швы с тяжелым, глубоким и противоречивым чувством. Она, великая Цахик клана Меткайина, чьи ладони были благословлены самой Эйвой на исцеление детей океана, только что совершила то, что граничило с невозможным, — она буквально собрала по кускам и удержала на этом свете существо со звезд. Но теперь, когда ярость битвы за жизнь утихла, Ронал с каким-то колючим, странным удивлением осознала, насколько хрупкой и уязвимой выглядела эта чужачка на жестких лечебных матах. Без своего грозного Великого Зверя, без оружия и той дикой, яростной решимости, с которой она ворвалась на чужие рифы, Лили казалась совсем юной, почти беззащитной девочкой. Её длинные синие конечности были покрыты уродливыми кровоподтеками, ссадинами от кораллов и копотью далеких битв, а торс казался неестественно тонким под тяжелым покровом целительских листьев. В этом крупном теле аватара, созданном по подобию на'ви, парадоксально сочетались звериная сила и пугающая, хрустальная надломленность. Она едва дышала, и Ронал видела, как под синей кожей, усыпанной бледными, едва мерцающими точками биолюминесценции, хрупкими струйками бьется жизнь. Эта жизнь висела на тончайшей, прозрачной нити, которую Ронал пришлось завязывать своими собственными руками, узлом за узлом. Чужачка казалась хрупкой, как выброшенная на сухую отмель раковина, но при этом внутри неё скрывался такой глухой, первобытный стержень, который заставлял её сердце упрямо стучать вопреки всем законам природы. Цахик смотрела на её бледное лицо с прижатыми к голове ушами и чувствовала, как внутри её собственной гордой души ломается что-то привычное и незыблемое. Приглядевшись внимательнее, Ронал отчетливо видела, насколько сильно тело Лили было истощено этой безумной гонкой на выживание. Кожа аватара потеряла свой глубокий, сочный лазурный оттенок, став болезненно-бледной, почти серой, словно пепел угасающего костра. Под этой померкшей кожей резко проступали контуры ребер и острые ключицы — признак того, что девочка долгое время голодала и расходовала последние внутренние ресурсы, заставляя свой организм работать на пределе возможностей. Волокна мышц на руках и бедрах, обычно тугие и налитые силой, сейчас казались обмякшими и опустошенными, словно высушенными долгой лихорадкой. Биолюминесцентные точки, которые у здоровых на'ви ярко мерцают в такт настроению и биению сердца, на теле Лили едва теплились редкими, затухающими искрами, концентрируясь лишь вокруг наложенных швов, где организм отчаянно пытался запустить процесс заживления. Каждый вдох давался ей с видимым трудом: впалые голодные бока судорожно втягивались, а на шее отчетливо проступали натянутые от напряжения жилы. Это было тело, доведенное до крайнего предела изнеможения, державшееся исключительно на чистом, необъяснимом упрямстве духа. Лили всё еще дышала хрипло, но этот звук больше не напоминал предсмертное бульканье. Грудь аватара вздымалась мерно, ритмично. Жизнь, которая еще пару часов назад утекала сквозь пальцы Ронал грязным розовым потоком, теперь прочно замерла внутри этого синего тела. Ронал смотрела на бледное, исцарапанное ветками и коралловой крошкой лицо девочки, на её плотно сомкнутые, подрагивающие веки, под которыми угадывался тяжелый, спасительный сон, и внутри Цахик поднималась глухая, колючая волна недоумения. Зачем? Зачем эта чужачка, в чьих жилах течет кровь разрушителей, пошла на такой шаг? Она ведь знала, что идет на верную смерть, что океан и джунгли безжалостны к раненым. Охотница Оматикайя пробила её ногу стрелой, свои же люди неба нашпиговали её свинцом, а она, умирая от потери крови и теряя сознание от изнурения, упрямо тащила на себе чужого сына. Сына Салли, который даже не был ей кровным братом. Ронал всматривалась в глубокие тени, залегшие под закрытыми глазами Лили, в заострившиеся черты её лица, и пыталась отыскать логику в том, что логике на’ви не поддавалось. В мыслях Ронал боролись два чувства: это поступок великого воина или же абсолютная, непростительная глупость? Жизнь — это высший дар Эйвы, её нужно беречь, лелеять и защищать ради своего клана, ради продолжения рода и сохранения баланса. Отдать её вот так, бездумно, ради спасения кого-то другого, из совершенно чужого, далекого племени... Это казалось Ронал истинным безумием. Чужачка была невероятно, глупо безрассудна, раз решила, что её собственная судьба, её личный путь стоят меньше, чем жизнь этого мальчишки. Она ведь могла остаться гнить на безжизненном, далеком берегу, захлебнувшись собственной кровью, и ни один из её создателей-людей неба даже не вспомнил бы о ней, не пролил бы ни единой слезы. Ронал нахмурилась, и в её глубоких глазах цвета грозового океана промелькнуло нечто, похожее на мрачное, неохотное восхищение, плотно смешанное с этим горьким, искренним осуждением. Демоны, которых Ронал знала до этого самого дня, умели только брать, отнимать и уничтожать — они безжалостно выжигали вековые леса, подло убивали её духовных братьев-тулкунов и несли смерть везде, где только ступала их тяжелая кованая обувь. Но это существо, созданное в их лабораториях... оно отдало себя без остатка, проявив либо высшее, недосягаемо чистое благородство, либо слепую, яростную и опасную глупость, решив вернуть чужую жизнь ценой своей собственной. Цахик медленно перевела взгляд на глиняную чашу, где на дне со звоном покоились два уродливых, деформированных куска свинца и раздробленные, окровавленные куски лесного дерева. Извлечь весь этот смертоносный сор из разорванного, бьющегося в судорогах тела и не убить, не повредить крупные пульсирующие сосуды — было настоящим триумфом целительского мастерства Ронал, вершиной её многолетнего опыта. Но истинное чудо совершила сама Лили, чье измученное тело проявило такую дикую, первобытную выносливость, какую Ронал редко видела даже у самых крепких, закаленных свирепыми штормами воинов своего собственного клана. Эта невероятная, цепкая воля к жизни никак не вязалась с тем, как легко и стремительно девочка была готова эту самую жизнь выбросить ради приемыша Салли. Ронал наклонилась чуть ближе, улавливая слабое, но теперь уже стабильное тепло, исходящее от синей кожи. — Ты либо благословлена Духами, либо проклята ими за свою глупость, девочка со звезд, — тихо, едва слышно прошептала Ронал на древнем, тягучем языке, и её хриплый от усталости голос потонул в тяжелой, душной тишине целительской хижины. Ронал медленно выпрямилась, до хруста в суставах разведя плечи и уперев ладони в поясницу, чтобы унять резкую, простреливающую боль, которая волной разошлась по позвоночнику. Но куда сильнее физической немощи, ломоты в коленях и изнуряющей усталости её сейчас изнутри жгло глубокое, разъедающее и совершенно непривычное для неё непонимание. Цахик клана Меткайина впервые в своей жизни не понимала мотивов собственного сердца. Зачем она это сделала? Зачем она, не жалея собственных истощающихся сил, превозмогая тошноту и сознательно рискуя покоем ребенка в своем чреве, часами боролась за выживание той, которую еще на закате весь клан единодушно и яростно считал порождением зла, скверной и предвестником великой скорби? Ведь у неё был самый простой, законный с точки зрения обычаев и абсолютно безопасный выход. Ронал могла отступить в любой момент — когда костяная игла скользила по бледной синей коже, когда из разорванной голени толчками хлестала темная кровь или когда разбухшее лесное дерево крошилось под её пальцами. Ей стоило просто сложить руки на груди, сделать шаг назад, выйти к ждущим у тканого полога вождям, скорбно опустить голову и произнести лишь несколько слов, в которые без тени сомнения поверил бы каждый: «Ранения слишком глубоки, чужачка не справилась. Великая Мать призвала её к себе». И никто — ни Оло'эйктан Тоновари, ни самые свирепые воины рифов, ни сам сломленный горем Торук Макто — не посмел бы упрекнуть Цахик. Никто бы не стал сомневаться в её решениях, роптать или проверять, всё ли она сделала для спасения небесной девки. Её слово в стенах целительской маруи — непреложный закон. Но вместо этого Ронал до крови стерла пальцы об эластичные нити, вдыхая удушливый дым костров и выуживая въевшийся в мышцы свинец. Она посмотрела на свои ладони, покрытые подсыхающими, липкими разводами чужой, солоноватой на вкус крови, которая уже успела стянуть кожу на пальцах. В тяжелой, почти осязаемо давящей тишине целительской хижины, нарушаемой лишь свистом утреннего ветра снаружи, перед её мысленным взором вдруг с пугающей, режущей четкостью встало лицо Нейтири. Это было лицо лесной Цахик, искаженное и переломанное той дикой, первобытной, разрывающей душу на куски скорбью матери, которая еще мгновение назад была абсолютно уверена, что потеряла своего первенца навсегда, что его дух уже унесло течением в бездну Эйвы. Ронал сама была матерью. Она носила новую, еще крошечную жизнь под сердцем прямо сейчас, остро ощущая каждое движение внутри своего чрева, и слишком хорошо — на глубинном, инстинктивном, зверином уровне — знала, каково это. Знала, как леденеет кровь, когда чувствуешь, как замирает жизнь в твоем ребенке, и как с глухим грохотом рушится весь осязаемый мир, когда твое родное дитя находится на самом краю безвозвратной бездны. Эта материнская солидарность, скрытая под панцирем суровости, пробила её защиту. То, что сделала эта израненная, едва дышащая девочка на лечебных матах, в одночасье перечеркивало, ломало и растаптывало все привычные, веками устоявшиеся законы безжалостной войны и клановой вражды. Этот аватар, этот выращенный в пробирках «демон» ненавистных людей неба, презрев собственный непреодолимый страх, разрывающую тело боль и самый сильный закон природы — инстинкт самосохранения, своими руками вырвал старшего сына Джейка Салли из лап неминуемой, торжествующей смерти. Лили не просто спасла мальчишку. Вернув Нетейама матери, она буквально вернула жизнь и самой Нейтири, физически не дав её измученному, иссушенному горем сердцу окончательно разорваться от невыносимой боли. Чужачка со звезд совершила невозможное: она исцелила, склеила заново чужую, глубоко чуждую ей лесную семью, сознательно, шаг за шагом разрушив, опустошив и принеся в жертву саму себя. Ронал неохотно, с тяжелым, глухим внутренним сопротивлением, скрежеща зубами, признавала это. Но где-то в самых сокровенных, потаенных, скрытых от посторонних глаз и суровых судей глубинах её строгой души заговорило чистое, ничем не замутненное, древнее сострадание. Как Цахик Меткайина, чьим священным долгом было хранить, трактовать волю Эйвы и защищать великий баланс жизни на Пандоре, она просто не имела права, не могла позволить, чтобы поступок такого абсолютного, кристально чистого самопожертвования закончился бесславной, тихой и грязной смертью на окровавленных циновках её маруи. Девочка со звезд отдала себя до самого конца, вычерпала свою душу без остатка ради спасения того, кто не был ей ни кровным братом, ни соплеменником. И этот яростный, безумный в своей щедрости и гордости жест заставил такую же гордую, непреклонную Ронал ответить точно тем же — вызовом самой смерти. Цахик не смогла переступить через существо, которое только что совершило чудо ради чужого ребенка. В этой безмолвной, но яростной внутренней борьбе Мать внутри неё окончательно и бесповоротно победила суровую Цахик. Цахик медленно, через силу отвела взгляд от спящей, смертельно изнуренной Лили, чье дыхание теперь стало ровным, и её лицо снова приняло привычное суровое, каменно-непроницаемое выражение. Она сделала свой выбор, совершила медицинское чудо, и теперь отступать было поздно. Повернувшись к выходу из хижины, где полог едва заметно колыхался от свежего океанского ветра, несущего прохладу, Ронал глубоко вздохнула, собирая в кулак последние остатки воли, чтобы выйти наружу к клану и твердо объявить, что демон останется жить под защитой её швов. Ронал сделала шаг к выходу, но её покачнуло. Сильная, застывшая в пояснице боль заставила её на секунду ухватиться за плетеную стену маруи. Две молодые помощницы-целительницы, которые всё это время безмолвно и преданно ловили каждый жест своей Цахик, тут же испуганно переглянулись. Одна из них, постарше, робко шагнула вперед, протягивая Ронал чашу с чистой, прохладной водой. — Цахик... — тихо, с искренней тревогой в голосе прошептала девушка, бросив быстрый взгляд на её округлившийся, тяжело вздымающийся живот. — Как ты? Твое дитя... Тебе нужно прилечь. Позволь нам закончить здесь, мы оботрем чужачку и наведем порядок. Ты отдала слишком много сил. Ронал медленно повернула к ней голову. В её янтарно-грозовых глазах, несмотря на смертельную усталость, полыхнула привычная, непреклонная власть, заставившая помощницу тут же опустить взгляд. Цахик сделала один глоток из чаши, позволяя прохладе омыть пересохшее от дыма горло, и властным жестом отодвинула сосуд. — Моё дитя со мной, и Эйва хранит его, — хрипло, но твердо отрезала Ронал. Она перевела взгляд на наведенный в хижине порядок, на запечатанные раны Лили и чисто вымытый пол. — Ваша работа здесь окончена. Канал чист, швы крепки. Уходите к своим семьям, наберитесь сил до рассвета. Оставьте меня одну. Девушки не посмели перечить. Они низко поклонились, прижав ладони к груди, и бесшумно, словно ночные тени, выскользнули из маруи, унося с собой корзины с окровавленными губками и остатками трав. Когда полог хижины опустился и Ронал осталась в абсолютной, звенящей тишине, нарушаемой лишь мерным, глубоким дыханием спящего аватара, она не пошла к выходу. Силы окончательно оставили её, и Цахик тяжело опустилась на свободную циновку неподалеку от Лили, прислонившись головой к бамбуковой опоре. Она закрыла глаза, и в этой уединении, сквозь навалившийся туман изнурения, к ней лавиной хлынули воспоминания о том, что произошло на берегу всего несколько часов назад. Сцена их прибытия стояла перед её мысленным взором с пугающей четкостью. Ронал вспомнила, как Великий Торук тяжело опустился на окровавленный песок, и как Джейк Салли бросился к раненой девочке-аватару. В тот момент Цахик видела то, что, возможно, упустили из виду обычные воины клана рифов. То, как Джейк Салли смотрел на эту умирающую чужачку, не было взглядом вождя, принимающего случайного беженца или союзника. Нет. В его глазах застыло глубокое, потрясенное узнавание. Он знал её. Наверняка знал. Ронал отчетливо вспомнила, как Лили, едва удерживая угасающее сознание, посмотрела на Торука Макто. В их коротком, судорожном диалоге, в том, как Джейк осторожно перехватил её плечо, а она хрипела сквозь боль, сквозило что-то такое, от чего у Ронал сейчас по спине пробежал холодок. Они вели себя не как чужаки, объединенные общей бедой, а как старые, близкие друзья, которые прошли через огонь и кровь, расстались на долгие годы и теперь снова встретились в самый страшный час своей жизни. Между ними была связь, выкованная задолго до того, как Салли пришел просить убежища у Меткайина. От этих мыслей у Ронал появилось еще больше вопросов, и они тяжелым грузом легли ей на сердце, вытесняя даже усталость. Что еще ты скрываешь от нас, Джейк Салли? — мрачно подумала она, сурово хмурясь в темноту маруи. Бывший вождь Оматикайя пришел на их рифы как изгой, уверяя, что хочет лишь защитить свою семью и не желает приносить войну в дома людей моря. Тоновари поверил ему, принял его под защиту племени. Но теперь на их берегах появляется этот аватар — смертельно раненная, со следами лесных стрел и пуль людей неба, совершившая невозможное ради спасения Нетейама. И Салли встречает её как родную. Кто эта девчонка на самом деле? Какое прошлое связывает Торука Макто с теми, кто создавал этих демонов в лабораториях? И самое главное — какую войну Джейк Салли на самом деле притащил за собой на хвосте Великого Зверя? Ронал открыла глаза и посмотрела на безмятежное лицо Лили. Тайны лесного народа становились слишком опасными для Меткайина. Цахик понимала, что это не просто дело одной спасенной жизни. Это касалось безопасности всего их дома. Она медленно поднялась, чувствуя, как внутри неё вместо слабости закипает глухая, защитная ярость матери и Цахик. Об этом нельзя было молчать. Как только наступит рассвет и раны чужачки окончательно стабилизируются, ей нужно серьезно, без утайки поговорить с Тоновари. Её муж, Оло'эйктан рифов, должен узнать обо всем, что она увидела в глазах Джейка Салли. Им нужно было решить, что делать дальше, пока волны океана не окрасились кровью их собственного клана из-за чужих секретов. Ронал перевела тяжелый, изнуренный взгляд со свежих, сочащихся сукровицей швов Лили на ее бледное, пугающе неподвижное лицо, но мысли Цахик уже унеслись далеко за пределы этой душной маруи, цепляясь за другие, еще более пугающие странности этой безумной ночи. И образ Джейка Салли, его потрясенный, узнающий взгляд на берегу, был далеко не единственным, что лишало её ментального покоя и заставляло сердце биться в тревожном ритме. Перед мысленным взором Ронал с пугающей, кинематографичной отчетливостью встала еще одна деталь недавнего хаоса на пляже — земной мальчишка, Паук. То, как этот маленький, лишенный нормальной кожи человеческий детеныш бросился навстречу окровавленному аватару, заставило сердце Цахик сжаться от леденящего, острого подозрения. Он бежал к ней по мокрому, залитому кровью песку рифа с таким первобытным, звенящим отчаянием, словно эта умирающая Лили была его единственным спасением во всей вселенной, его последней надеждой на выживание и единственным родным существом, которое у него осталось в этом огромном, непостижимом и чужом для него мире Пандоры. В его широко распахнутых, диких глазах за стеклом дыхательной маски, в его хриплых, срывающихся на визг криках не было ни капли страха перед парящим в небесах грозным Торуком или ощетинившимися копьями воинами Меткайина. Там была только слепая, абсолютная, пугающая своей глубиной привязанность к этой девчонке со звезд. Он цеплялся за её слабеющую синюю руку так судорожно, словно с её последним, угасающим вздохом навсегда оборвется и его собственное хрупкое существование. Ронал глубоко, болезненно нахмурилась, и на её искусанных, пересохших губах промелькнула горькая, суровая складка презрения и тревоги. Само присутствие этого небесного мальчика на её родных, благословенных Эйвой островах никогда, ни на один миг не приносило ей утешения. С самого первого дня, как Салли притащил этого детеныша с собой, Ронал видела в нем лишь биологическую скверну, семя разрушения, маленького, недоразвитого демона, который рано или поздно, подчиняясь голосу крови, вырастет и станет точно таким же, какими были его жестокие, бездушные отцы. Его суетливые, неестественные, истинно обезьяньи движения, его вечно шипящее искусственное дыхание, его бледная, незащищенная, чужеродная кожа, покрытая полосками фальшивой краски — всё, абсолютно всё в этом существе глубоко раздражало Цахик, нарушая хрупкую, веками выверенную гармонию морских рифов. Но больше всего Ронал злило, уязвило и ранило совершенно другое. Она собственными глазами изо дня в день видела, как дети Салли — и одаренная Кири, и безрассудный Ло'ак, и даже крошечная, невинная Тук — искренне, всем сердцем любили этого человеческого детеныша. Они общались с ним как с равным себе, без тени брезгливости делились с ним пищей, упрямо защищали его от презрительных, косых взглядов молодых охотников Меткайина и вплетали его в свои священные песни и игры. Они вели себя так, словно этот рожденный в бездушных стенах человеческой базы металлического ада малый был их кровным, родным братом, зачатым под благословенной сенью лесного Древа Душ. Ронал замечала эту противоестественную привязанность, и каждый раз внутри нее поднималась глухая, яростная, протестующая волна материнского гнева. Ей это категорически, глубоко не нравилось. Как бывший лесной вождь и его Цахик могли допустить такое? Как они позволили своим чистокровным детям, в чьих жилах текла великая, чистая кровь на'ви, так слепо и преданно любить порождение тех, кто выжег их собственную родину дотла? И теперь, вглядываясь в измученные черты спасенной Лили, Ронал отчетливо понимала: этот раненый аватар и земной мальчишка скованы одной невидимой, но невероятно прочной, неразрывной нитью. Они оба пришли из одного и того же темного, кровавого прошлого, о деталях которого Джейк Салли так упрямо, трусливо молчал все эти месяцы. Цахик медленно, преодолевая сопротивление ноющих мышц, поднялась на ноги, кожей ощущая, как предрассветная океанская прохлада начинает просачиваться сквозь плетеный полог маруи. Тайны лесного клана разрастались на благодатной почве Ава’атлу, подобно ядовитым черным водорослям после разрушительного шторма, и Паук вместе с этой израненной, вырванной из лап смерти девчонкой были частями одной огромной, тщательно скрываемой угрозы. Ронал еще раз, долго и пронзительно посмотрела на ровные крестообразные стежки морского льна на голени Лили, словно запечатывая в памяти эту картину, а затем решительно повернулась к выходу. Рассвет уже окрашивал край горизонта в нежно-розовые тона, и тяжелый, прямой разговор с Тоновари больше нельзя было откладывать ни на минуту — верховный вождь рифов должен был узнать от своей Цахик, каких именно демонов и какие чужие войны они приютили на своих священных, тихих берегах. *** Нейтири шла стремительно, её длинные, сильные ноги на’ви беззвучно и легко преодолевали шаткие плетеные мостки Ава’атлу. В тусклом предрассветном свете, смешанном с угасающей биолюминесценцией океана, её силуэт казался высеченным из тени и ярости. Она не оглядывалась. Каждое её движение дышало тем первобытным, опасным напряжением, которое обычно исходит от защищающей свое гнездо хищницы. Лесная воительница направлялась прямиком к целительской маруи Ронал. Чуть позади, едва поспевая за её широкими, размашистыми шагами, бежал Паук. Маленький человеческий детеныш выглядел до предела измотанным: его легкие со свистом выталкивали воздух сквозь клапаны дыхательной маски, а узкие ступни то и дело скользили по влажным от ночной росы канатам. Ему приходилось буквально делать два-три коротких, семенящих шага там, где Нейтири делала один. Кожа Паука была покрыта грязью, засохшей соленой коркой и разводами чужой крови, но он не обращал на это никакого внимания. Он не произносил ни слова. Между ними висело тяжелое, почти осязаемое молчание. Паук слишком хорошо знал Нейтири — знал её крутой нрав, её вечное, затаенное презрение к людям неба и ту глухую, леденящую отчужденность, которой она отгораживалась от него с самого детства. В любой другой день он бы держался от неё на расстоянии вытянутого лука, опасаясь спровоцировать гнев лесной принцессы. Но сейчас страх отступил, уступив место чему-то гораздо более сильному и разрушительному. В голове Паука набатом стучала одна-единственная, оглушающая мысль, безжалостно вытесняя из сознания всё остальное: Как там Лили? Жива ли она? Дышит ли еще? Этот вопрос буквально выжигал его изнутри, лишая остатков разума и способности думать о чем-либо еще. Перед его глазами до сих пор, словно намертво впечатанная в сетчатку, стояла жуткая, кровавая картина недавнего хаоса на пляже — разорванная, вывернутая наружу плоть живота аватара, хлещущая густая темная кровь и безжизненная, правая нога . Паук помнил, какой Лили была пугающе ледяной, когда Аонунг уносил её в хижину Цахик, помнил этот страшный, безжизненный серый оттенок её кожи. Мысль о том, что её хрупкая искра жизни могла навсегда угаснуть там, на жестких матах, пока он сидел на дальнем настиле, заставляла его сердце судорожно сжиматься в груди от дикой, удушающей паники. Паук шел на пределе своих физических возможностей, едва удерживая равновесие на колеблющихся, влажных от ночной росы канатах. Его тело было истощено до крайности: мышцы ног сводило судорогами от бесконечного бега, мелкие царапины от рифовых скал нещадно жгло морской солью, а легкие буквально горели изнутри. Каждый вдох сквозь клапаны дыхательной маски давался ему с хриплым, свистящим трудом; пластиковые края маски больно врезались в исцарапанные щеки, но он даже не думал поправить крепления. От нехватки кислорода и бешеного темпа перед глазами то и дело плыли темные пятна, а к горлу подступал горький привкус желчи и паники. Сердце колотилось в грудную клетку как пойманная птица, отдаваясь гулкими ударами в висках. Собственные колени казались ватными, непослушными, готовыми в любую секунду подогнуться и сбросить его в темную пучину под настилами Ава’атлу. Тонкая, длинная тень Нейтири мелькала далеко впереди, и Паук, стиснув зубы до скрежета, заставлял свои короткие человеческие ноги двигаться быстрее. Вся его одежда и кожа были покрыты слоем грязи, копоти далеких взрывов и липкими, уже подсохшими разводами чужой крови, но эта физическая осязаемость собственного изнеможения была ничем по сравнению с тем ментальным адом, который бушевал в его голове. Он судорожно, до белизны в костяшках сжал свои маленькие пятипалые кулаки. Лили была для него не просто другом или союзником — она была его единственным якорем, его последним оплотом и хрупким мостиком к пониманию самого себя в этом безумном, расколотом мире, где он навсегда застрял между двумя расами, не принадлежа до конца ни к одной из них. Она, такое же порождение человеческих технологий, аватар, созданный в лаборатории, поняла его одиночество так, как не мог понять ни один на'ви. И ради него, ради этой зыбкой связи она рисковала всем. Лили пошла против приказов своих командиров, совершила предательство, подставилась под свинец людей — и всё это ради того, чтобы вытащить из пекла и вернуть семье Салли их старшего сына. Она сделала это для них... но что, если они просто позволят ей умереть? — эта горькая, ядовитая мысль червем точила его сознание. Паук слишком хорошо знал, как на'ви относятся к аватарам. Для них Лили была лишь пустой оболочкой, демоном в синей коже. И теперь, когда Нейтири — великая мать, получившая своего первенца Нетейама обратно целым, невредимым и живым, — стремительно шла к хижине лекаря, Паук упрямо, вопреки всякой логике, следовал за ней по пятам. От этой неопределенности его мелко била крупная, лихорадочная дрожь, не связанная с ночной прохладой океана. Руки ходили ходуном, а в животе завязался тугой, холодный узел. Ему было глубоко плевать на то, как на него посмотрят вожди, плевать, если свирепые воины Меткайина силой погонят его прочь с настилов маруи или замахнутся коралловыми копьями. Весь его страх перед гневом Нейтири, копившийся годами, сейчас испарился, выжженный одной лишь отчаянной потребностью. Ему нужно было во что бы то ни стало увидеть Лили своими глазами. Услышать её тяжелый вдох. Узнать, что её упрямое, дикое сердце всё еще бьется вопреки всем законам природы, штормам и смертоносным ранам. Нейтири продолжала идти вперед, ни на секунду не сбавляя своего стремительного, почти летящего шага, и её подтянутый, грациозный силуэт четко, монолитно выделялся на фоне разгорающегося, подернутого нежно-розовой дымкой предсветного неба. Паук, едва переводя дыхание и судорожно хватая ртом воздух сквозь клапаны, неотступно следовал за ней, и в его измученной, гудящей от перенапряжения голове, наряду с липкой, удушающей паникой за жизнь Лили, начало стремительно разрастаться новое, глубокое и по-настоящему ошеломляющее удивление. Он знал Нейтири. Знал её так хорошо, глубоко и болезненно, как может знать напуганный, вечно виноватый ребенок своего самого сурового, холодного и непреклонного судью. Сколько Паук себя помнил, эта женщина всей своей сутью, каждым жестом и вздохом олицетворяла собой чистую, ничем не замутненную, выстраданную годами ненависть ко всему, что было хоть как-то связано с людьми неба, с их бездушным миром пепла и мертвых машин. Для неё никогда не существовало полутонов или компромиссов: любой кусок штампованного человеческого металла, любое громыхающее оружие, любая бетонная стена базы и, уж тем более, каждый искусственно выращенный аватар были для неё ходячей, заразной скверной, смертоносной болезнью, которую нужно было безжалостно, под корень выжигать с лица израненной Пандоры. Паук на собственной, покрытой фальшивыми полосками коже годами ощущал этот её леденящий, пронзительный, как наконечник стрелы, взгляд, в котором для него никогда не водилось ни капли материнского тепла — лишь глухое, непреодолимое отторжение и вечная, незатихающая память о сожженном Доме-Древе и погибших сородичах. Она едва терпела его нахождение рядом со своими детьми, в каждом его движении видя лишь уменьшенную, но от того не менее опасную копию небесных разрушителей. И именно поэтому то, что происходило прямо сейчас, на этих зыбких, пропитанных соленой влагой мостках Ава’атлу, казалось Пауку каким-то немыслимым, абсурдным, перевернутым с ног на голову сном. Нейтири шла к целительской хижине Цахик вовсе не для того, чтобы убедиться в смерти заклятого врага или швырнуть под ноги Ронал окровавленное чужое оружие. Нет. Она шла туда, собрав всю свою гордость в кулак, готовая защищать Лили до самого последнего вздоха. Эта яростная, беспощадная лесная воительница, которая еще вчера без малейших колебаний пустила бы тяжелую стрелу в грудь любого аватара, едва завидев его синюю кожу среди листвы, теперь двигалась с глухой, несокрушимой решимостью матери, идущей на защиту того, кто ценой собственного тела вырвал её родное гнездо из лап смерти. Нейтири была готова переступить через свою вековую, омытую реками крови ненависть, через свои самые жесткие, незыблемые убеждения и, если потребуется, встать лицом к лицу с гордой, авторитетной Ронал и всем ощетинившимся копьями кланом Меткаина, закрывая собой эту израненную чужачку со звезд. Паук смотрел на её напряженную, прямую спину, на мерно покачивающуюся косу, и внутри его маленького человеческого тела закипал безумный водоворот противоречивых, разрывающих грудь чувств. Это пугало его до дрожи в коленях, но одновременно дарило слабую, отчаянную, хрустальную надежду. Если даже Нейтири — само яростное сердце, непримиримый дух и непреклонная память Оматикайя — смогла сквозь пелену своей вражды разглядеть в Лили не просто синюю, выращенную в пробирке искусственную оболочку, а живую, преданную и чистую душу, готовую к абсолютному самопожертвованию, значит, у них двоих есть шанс. Значит, этот безумный, кровавый поступок Лили действительно смог пробить брешь в вековой стене слепого недоверия и разорвать порочный, проклятый круг нескончаемой войны. Мальчик судорожно сглотнул подступивший к самому горлу тяжелый ком, его исцарапанные пятипалые пальцы снова крепко, до боли сжались в кулаки. Он беззвучно, одними губами горячо поблагодарил Великую Мать Эйву за это невероятное, почти невозможное чудо, за это тектоническое изменение в жестком, как обветренный камень, сердце лесной принцессы. Какая-то часть его израненной души всё еще искренне, до оцепенения поражалась этой метаморфозе, отказываясь верить глазам, но времени на долгие размышления у него больше не оставалось. Тканый полог маруи Ронал, слегка колышущийся от утреннего океанского бриза, уже отчетливо показался впереди, всего в нескольких десятках шагов, и Паук, превозмогая судороги в ногах и жжение в легких, прибавил ходу, готовый наконец узнать, какую страшную цену Лили заплатила за это хрупкое, обретенное в огне и крови признание. Они подошли к маруи Цахик вплотную. Плетеный полог хижины, сделанный из толстых волокон морских водорослей, едва заметно покачивался от предрассветного бриза, отделяя их от душной, пахнущей смолой и кровью тишины, где лежала Лили. Нейтири резко остановилась. Её длинный, гибкий хвост нервно, изломанно хлестнул по прохладному воздуху, а крупные уши на макушке плотно, до предела прижались к темно-синей голове, чутко улавливая каждый шорох, каждый хрип или всплеск воды, доносившийся изнутри лечебной маруи. Паук, который из-за своего бешеного бега едва не врезался лицом в её прямую, как струна, спину, замер на месте. Он тяжело, натужно и хрипло дышал сквозь фильтры, и этот свистящий человеческий звук эхом отдавался в утренней тишине. Прежде чем мальчишка успел сделать хотя бы полшага к затемненному проходу, Нейтири медленно, с тягучей грацией хищника повернулась к нему. В сизых полумрачных сумерках рассвета её янтарно-желтые глаза сверкнули предупреждающим, смертоносным блеском. Она чуть припустила широкую ладонь с четырьмя тонкими пальцами, физически преграждая мальчику путь, и тихо, но с отчетливыми железными нотками в голосе прошептала: — Молчи. Я сама всё спрошу. Тебе — ни звука. Паук послушно застыл, словно наткнувшись на невидимую стену, и сильно сжал губы под прозрачным пластиком маски. Нейтири говорила это не из слепой жестокости и не из желания уколоть его посильнее, а из сурового, хладнокровного практического расчета. Она слишком хорошо, до мельчайших нюансов знала гордую, надменную и властную Ронал. Цахик клана Меткайина, чья фамильная гордость и преданность традициям океана были острее и беспощаднее кораллового ножа, ни за что на свете не стала бы слушать жалкого человеческого детеныша. Появление Паука, этого «маленького демона», рожденного во лжи, в её священной, пахнущей горькими травами лечебной маруи посреди ночи, и без того полной опасных тайн и нарушенных табу, могло лишь окончательно разъярить хозяйку дома. Гордая морская женщина просто вышвырнула бы его вон пинками, даже не удостоив коротким ответом о состоянии раненой. Но её, Нейтири, — да. У Ронал просто не оставалось иного выбора. Нейтири не была смиренной просительницей. Она была дочерью великого Оло'эйктана Эйтукана, законной бывшей Цахик клана Оматикайя, женщиной, которая вела воинов в бой, и верной супругой самого Торука Макто. В её жилах бурлила древняя, чистая, как горные истоки, кровь вождей, и этот неоспоримый статус заставлял даже свирепую Ронал говорить с ней на равных, лицом к лицу, какими бы натянутыми, холодными и колкими ни были их взаимоотношения с самого первого дня прибытия лесного народа на рифы. Обернувшись на короткое мгновение, Нейтири скользнула быстрым, оценивающим взглядом по застывшему Пауку. Мальчик стоял перед ней, мелко и лихорадочно дрожа всем телом от ночной сырости и пережитого ужаса. Его маленькие пятипалые пальцы судорожно, до белизны в суставах вцепились в брезентовые ремни его самодельной сбруи, а взгляд широко распахнутых, воспаленных глаз за стеклом маски был намертво, гипнотически прикован к колышущемуся пологу хижины. И в этот короткий, звенящий миг в самой глубине груди Нейтири что-то болезненно, глухо и раскатисто эхонуло. Она увидела его переживания. И эта ментальная буря внутри него не была похожа на ту понятную, чистую скорбь, которую испытывали её собственные дети — Ло'ак или Кири, когда кто-то из их близких получал ранение на охоте. В этом диком отчаянии Паука сквозило совсем другое, пугающее чувство — глухое, абсолютно сиротское, черное и ослепляющее одиночество сломленного существа, у которого прямо сейчас, на его глазах, безжалостно отнимают его единственный, последний центр вселенной, его защиту от всего остального враждебного мира. И эта картина, этот взгляд побитого зверька безжалостно, словно ядовитый шип, швырнули память лесной принцессы на много лет назад, в те далекие времена, когда она сама была совсем юной, не знающей настоящей войны девочкой. Нейтири вдруг отчетливо, до тошноты, до физической, режущей боли под ребрами вспомнила, как когда-то давно, после первых жестоких и подлых стычек с людьми неба, она безумно бежала через разорванную взрывами лесную чащу к старой, заброшенной школе Грейс Огустин. Она бежала тогда точно так же, как Паук сейчас — задыхаясь от нехватки воздуха, раздирая до крови ступни об острые сучья, спотыкаясь о вывернутые из земли корни, со сжатым в тесный, ледяной комок сердцем. В её сознании тогда, среди копоти и криков, теплилась безумная, отчаянная, почти детская надежда. Воспоминания хлынули удушливой волной: она помнила, как ворвалась на ту злополучную поляну, как молила Великую Мать Эйву, чтобы её старшая, сильная и мудрая сестра Сильванин оказалась жива, чтобы страшные слухи о безжалостном расстреле прямо у дверей школы оказались лишь глупой, кошмарной ложью людей неба. Нейтири до сих пор помнила тот удушающий запах пороха, смешанный с ароматом цветущего леса, и то, как этот запах навсегда стал для неё синонимом смерти. Она помнила, как вбежала по ступеням, цепляясь руками за дверной косяк, и как её мир рухнул, когда она увидела Сильванин. Её любимая сестра лежала там, неподвижная, со стеклянными, угасающими глазами, направленными в чужое, бездушное потолочное перекрытие человеческого здания. Вся одежда Сильванин была пропитана горячей, густой кровью, которая тонкими струйками стекала по металлическим ступеням школы Грейс, пачкая девственную землю Пандоры. Тогда Нейтири впервые поняла, что люди неба приносят с собой не просто разрушение, а окончательную, неисправимую пустоту. Сильванин была её ориентиром, её связью с прошлым клана, её защитницей. И демоны забрали её, оставив в душе Нейтири выжженную пустыню, которую она позже засеяла яростью. И вот теперь этот страшный, выжигающий душу страх потерять ту единственную душу, которая связывала тебя с миром и понимала твою изломанную природу, Нейтири с ужасом и неохотой узнала в глазах этого маленького человеческого мальчишки. Лили была для Паука тем же самым, чем Сильванин когда-то являлась для неё — последним щитом от одиночества среди чужаков. И хотя Нейтири годами, с ожесточенным упрямством пыталась душить, вырывать с корнем в себе любые, даже самые слабые проявления жалости или сострадания к этому прыткому ребенку разрушителей, сейчас этот его взгляд, полный смертельной, сиротской мольбы, заставил её израненное материнское сердце на секунду предательски дрогнуть. Она резко, почти судорожно отвернулась в сторону, словно физическим усилием прогоняя нахлынувшие, пахнущие кровью призраки своего лесного прошлого. Её уши дернулись, а лицо снова, за долю секунды принял привычное суровое, каменно-решительное выражение воительницы. Намного легче, привычнее и безопаснее было опираться на проверенную годами ярость и долг, чем бередить эти старые, никогда не заживающие раны. Оправив свой плетеный нагрудник из лесных перьев, костей и тяжелых бусин, Нейтири глубоко, со свистом вздохнула, резко порывисто потянула на себя тяжелый плетеный полог из водорослей и решительно, не оборачиваясь, шагнула внутрь маруи. Она оставила Паука караулить снаружи, в зыбких, холодных предрассветных сумерках, один на один с его удушающим, первобытным страхом перед тишиной целительской хижины. Нейтири не успела сделать и двух шагов, её пальцы только-только коснулись тяжелого, влажного от росы плетения, как полог маруи резко, порывисто взметнулся вверх. Навстречу ей из душного, пахнущего горьким дымом и кровью полумрака хижины вышла сама Ронал. В руках Цахик Меткаина держала глубокую, широкую корзину, сплетенную из жестких речных волокон. Она была доверху набита остатками лечебных средств: там громоздились бурые, иссушенные стебли болотных трав, размятые в кашицу листья очищающих водорослей, пустые глиняные плошки с маслянистыми следами заживляющих мазей и целый ворох чистых, аккуратно смотанных в тугие рулоны натуральных бинтов из мягкого морского льна. На некоторых смотках виднелись влажные следы свежих настоев — Ронал явно приготовила их для следующего, дневного осмотра. При безжалостном утреннем свете, который теперь окрашивал настилы в бледно-розовые тона, состояние морской Цахик проступило со всей очевидностью. Было видно, что Ронал изнурена до самого предела, до глубокого физического истощения. Её обычно безупречная, прямая и гордая осанка сейчас сменилась тяжелой сутулостью; сильные плечи опустились, словно на них давил вес всего океана. Широкое, расписанное ритуальными татуировками лицо осунулось и побледнело, под янтарно-грозовыми глазами залегли пугающе темные, почти черные тени, а на лбу и шее тускло блестели капли холодного пота. Каждое движение давалось ей через силу, с едва заметной, болезненной заминкой. Ронал дышала тяжело, прерывисто, и то и дело неосознанно, инстинктивно придерживала свободной ладонью свой большой, округлившийся живот, в котором сейчас, утомленное долгой ночной работой матери, беспокойно ворочалось дитя. Нейтири мгновенно замерла на месте. Её уши нервно дернулись, а ладонь, удерживающая край полога, медленно опустилась вдоль тела. Вся та оборонительная ярость, то дикое напряжение, с которым лесная воительница шла по мосткам, готовая к жесткому отпору, в одно мгновение испарились перед лицом этого очевидного, изматывающего целительского подвига. Перед ней стояла мать, которая только что отдала все свои силы ради спасения чужого ребенка. Нейтири сделала короткий шаг вперед, её янтарные глаза хищника внимательно, цепко впились в осунувшееся лицо Ронал, отчаянно пытаясь прочесть приговор еще до того, как та разомкнет пересохшие губы. В её голосе, обычно резком, шипящем и опасном, сейчас прозвучала непривычная, глухая мягкость, смешанная с глубокой, затаенной тревогой: — Цахик... — негромко, с глубоким уважением произнесла Нейтири, склонив голову в коротком приветствии, но тут же, не выдерживая ритуальной паузы, спросила напрямую, обнажая душу: — Как она? Чужачка со звезд... Великая Мать оставила её искру с нами, или её дух уже унесло течением в бесконечный океан Эйвы? Жива ли девочка, что вытащила моего сына из лап смерти? Сзади, за спиной лесной принцессы, Паук в этот момент практически перестал дышать. Он вытянулся в струнку, буквально вжавшись спиной в плетеную стену маруи, и его воспаленные, покрасневшие от слез и дыма глаза за стеклом маски уставились на Ронал с такой дикой, немой, граничащей с безумием мольбой, словно от следующего вздоха морской Цахик зависела судьба его собственного сердца. Каждая секунда, разделявшая выдохнутый Нейтири вопрос и ответ Цахик, растянулась для Паука в бесконечную, удушающую и невыносимую вечность. Время вокруг него словно потеряло свой привычный ход, превратившись в вязкую, липкую и холодную субстанцию, которая мертвой хваткой сдавила его горло, не позволяя сделать даже крошечный, спасительный вдох сквозь фильтры. Окружающий мир Ава’атлу с его фантастическими предрассветными красками, мягким свечением Полифема и мерным шумом прибоя перестал для него существовать. Всё пространство сузилось, схлопнулось до размеров этой плетеной площадки перед маруи, до замершей силуэтом Ронал и тяжелой корзины с окровавленными материалами в её руках. В этой звенящей, парализующей тишине Паук мысленно молился так исступленно, как не молился никогда за всю свою изломанную, сиротскую жизнь. Он обращался ко всем мыслимым и немыслимым богам, которых только могла породить вселенная: к далекому, почти забытому человеческому Богу Земли, о котором он смутно, обрывками слышал из старых архивных записей и рассказов ученых в Адских Вратах; к слепой, глухой судьбе; к жестокому случаю и, наконец, к самой Эйве — Великой Матери этого мира, чье незримое, пульсирующее присутствие сейчас пронизывало каждую живую нить вокруг него. Ему было абсолютно всё равно, какая именно сила его услышит, на каком языке нужно просить — земном или древнем на'ви, лишь бы это высшее проведение смилостивилось и не забирало у него Лили. Пожалуйста, только не она, только не сейчас, Великая Мать, услышь меня, не забирай её... — до физической боли в висках, до кровавых пятен в глазах без конца твердил он про себя, судорожно зажмурившись под прозрачным пластиком маски. Его воспаленное сознание лихорадочно, мертвой хваткой цеплялось за образ Лили — её гордый, колючий и упрямый взгляд, её дикий, решительный до безумия характер и ту первобытную способность выживать и огрызаться там, где ломались даже самые крепкие мужчины. Ведь из всех, кого он знал на этой планете, она всегда казалась ему самой цепкой, самой непокорной. Лили, ты же сильная. Слышишь меня? Ты невероятно, глупо упрямая, ты никогда никому не подчинялась и не проигрывала! — мысленно кричал он в давящую темноту, словно этот безумный ментальный призыв мог пробить бамбуковые стены маруи, ворваться в сознание аватара и удержать её угасающий дух на краю бездны. — Ты прошла через ад Адских Ворот, ты обвела вокруг пальца своих жестоких командиров, ты выдержала свинец людей неба! Ты выжила там, в огне. Ты просто не имеешь права сдаться сейчас, когда всё самое страшное уже позади. Слышишь? Ты не можешь вот так просто умереть на этих чужих, пропитанных солью циновках! Паук чувствовал, как по его лицу под маской струится липкий, горячий пот, смешиваясь с солеными, горькими слезами, как дрожат его пальцы, впившиеся в ремни, но он не смел шевельнуться или издать хоть единый звук, панически боясь спугнуть этот последний, хрупкий шанс на спасение. Весь его мир, всё его будущее и сама его жизнь сейчас целиком и полностью зависели от того, какое именно слово сорвется с пересохших губ уставшей Цахик. Каждое мгновение этого ожидания выжигало его нервные окончания дотла, оставляя в груди лишь один оголенный, яростно пульсирующий страх. Ронал долго, бесконечно, мучительно долго молчала, не опуская тяжелой корзины и пристально, из-под насупленных, тяжело сошедшихся у переносья бровей разглядывая лесную Цахик. Воздух между двумя великими женщинами, казалось, физически уплотнился, превратившись в натянутую до звона, до предела тетиву боевого лука. Наконец, морская целительница тяжело, со свистом выдохнула через нос, и это резкое движение отозвалось глухой, болезненной судорогой в её изможденном ночной работой теле. — Она жива, — хрипло, надтреснуто и тихо произнесла Ронал, и это короткое, весомое слово ворвалось в застывшую предрассветную тишину Ава’атлу, как спасительный, чистый глоток воздуха после долгого удушья. Паук за спиной Нейтири в это мгновение судорожно, с громким, захлебывающимся всхлипом втянул в себя кислород сквозь мембраны и фильтры своей дыхательной маски. Этот звук был похож на хрип утопленника, которого в последний момент вытащили из пучины глубин. Мальчик почувствовал, как его ватные, совершенно непослушные колени подкашиваются под тяжестью мгновенно отхлынувшего первобытного ужаса. Он едва не рухнул прямо на бамбуковый настил, вынужденный мертвой хваткой вцепиться пальцами в плетеный канат опоры маруи, чтобы удержать равновесие. Горячая волна облегчения ударила ему в голову, на секунду ослепив, а из глаз под стекло маски хлынули новые, уже неосознанные слезы, прокладывая чистые дорожки по грязным, испачканным копотью щекам. Но Ронал тут же, безжалостно и резко оборвала эту минутную, хрупкую вспышку его детского облегчения. Её янтарно-грозовые глаза потемнели еще сильнее, став похожими на грозовые тучи над бушующим океаном. — Она жива, но её состояние ужасно, Нейтири, — сурово, веско и жестко продолжила Цахик Меткаина, многозначительно качнув головой в сторону плотного полога, из-за которого по-прежнему тянуло удушливым запахом лечебных притирок. — Внутри неё едва-едва теплится бледная, угасающая искра. Ранения, которые получила эта девка со звезд, огромны, и я говорю это без преувеличения. Их глубина, рваные края и тяжесть поражают воображение. Она потеряла столько крови, что её жилы должны были полностью опустеть, высохнуть еще до того, как Великий Торук коснулся своими крыльями мокрого песка нашего берега. Вся целительская циновка под ней за эти часы стала абсолютно черной от этой солоноватой, густой и темной юшки. Паук слушал эти страшные подробности, и его только что зародившаяся надежда начала стремительно рассыпаться в прах. Лихорадочная дрожь возобновилась с новой, еще более разрушительной силой; его зубы под маской начали мелко, испуганно стучать друг об друга. Он замер, боясь пошевелить даже пальцем, словно его собственное движение могло окончательно разрушить ту хрупкую нить жизни, о которой говорила Цахик. Каждый эпитет Ронал — «черная циновка», «угасающая искра» — отзывался в его груди физической, тупой болью, будто это его собственное тело резали костяными ножами. Ронал перевела тяжелый взгляд на свои изрезанные жесткими нитями, стертые до крови и покрытые подсыхающей коркой пальцы, и на её каменно-строгом лице на мгновение отразилась тень глубокого, искреннего потрясения — редкого чувства, которое эта гордая, упрямая женщина никогда не позволяла себе выказывать перед чужаками. — Я провела бесчисленное множество лун на этих рифах, исцеляя самых отважных воинов моря после их страшных встреч со свирепыми акулами-убийцами и ядовитыми, безжалостными тварями глубоких расщелин, — тихо, почти шепотом призналась она, и в её хриплом голосе проскользнуло глухое, давящее ошеломление. — Но я говорю тебе, лесная женщина: я вообще не знала, я не верила, что существо из плоти и крови способно просто продолжать дышать при подобном раскладе плоти. По всем законам природы, по всему, чему меня с детства учила мать и чему я сама теперь учу своих молодых преемниц, её дух должен был покинуть это тело еще там, на пляже, под первыми лунами. То, что её сердце всё еще находит в себе силы биться в этой растерзанной груди — вовсе не моя заслуга, и не заслуга моих мазей. Это какое-то дикое, злое, почти безумное упрямство самой её плоти, которая наотрез отказывается умирать вопреки всякой логике и здравому смыслу. Она балансирует на самом тонком краю бездны, Нейтири, и любой её неверный вздох или резкий звук снаружи может оборвать эту нить навсегда. Паук зажмурился, чувствуя, как внутри всё окончательно онемело от ужаса. Голос Ронал звучал для него как приговор, отложенный лишь на время. Дикое, злое упрямство плоти — да, это было так похоже на Лили. Она всегда боролась до последнего, кусалась и цеплялась за жизнь вопреки всему. Мальчик прижал кулак к груди, прямо напротив своего бешено колотящегося сердца, беззвучно умоляя её: Борись, Лили. Пожалуйста, продолжай быть упрямой. Не отпускай эту нить... Ему казалось, что если он сейчас отпустит канат под своими пальцами, то Лили там, за пологом хижины, точно сорвется в бездну. Нейтири выслушала суровые, пугающие слова морской Цахик в абсолютном, неподвижном молчании. Её длинные уши, только что прижатые в оборонительном жесте, медленно поднялись, а янтарный взгляд, устремленный на Ронал, дрогнул. Лесная принцесса, чья гордость всегда была тверже скал Оматикайя, сейчас медленно, глубоко вздохнула. В её груди больше не осталось места для соперничества, клановой вражды или прежнего высокомерия. Перед ней стояла женщина, которая только что всю ночь, до полного изнеможения, боролась за жизнь той, кто спас её собственное гнездо. Переступив через всю свою врожденную гордость, через вековую неприязнь к чужакам и статус дочери вождя, Нейтири сделала шаг вперед. Она мягко, но уверенно опустила ладонь на предплечье Ронал — жест высшего доверия и признания равенства среди женщин на’ви. — Спасибо тебе, Ронал, — тихо, но с поразительной, звенящей искренностью произнесла Нейтири. В этом коротком, хриплом, едва выдохнутом «спасибо» крылось так много невысказанного, глубокого и выстраданного, что густой, пропитанный испарениями океана воздух вокруг них, казалось, физически потеплел, теряя свою колючую ночную прохладу. Нейтири была безгранично, до глубины души благодарна ей не просто как суровая воительница воительнице, оценившая стойкость в бою. Она благодарила её в первую очередь как мать — мать, которая только что получила своего любимого первенца обратно из лап безжалостной смерти и теперь всем своим израненным, кровоточащим сердцем, до острой физической боли сопереживала этой чужой, угасающей на циновках спасенной жизни. Но больше всего, глубже всего она говорила это как должница, признающая свой неподъемный долг крови. Нейтири слишком отчетливо, с какой-то леденящей, трезвой и пугающей ясностью понимала: если бы Лили не выжила, если бы эта хрупкая, бледная искра окончательно угасла на окровавленных, пропахших солью циновках маруи, сама Нейтири осталась бы жить с этой удушающей, неподъемной тяжестью до самого конца своих дней. Эта вина отравляла бы каждый её последующий день на Пандоре. Каждый взгляд на живого, улыбающегося, дышащего полной грудью Нетейама отзывался бы в её материнской душе фантомной, режущей болью и вечным, немым укором перед памятью мертвого, презираемого ею некогда аватара. Радость от спасения сына навсегда осталась бы с привкусом пепла и чужой, безвинно пролитой крови. И самое страшное, самое невыносимое во всем этом — сам Нетейам. Её старший, идеальный, бесконечно благородный сын, с раннего детства воспитанный Джейком и ею на строжайших законах воинской чести, доблести и священной защиты слабых, точно никогда, ни при каких обстоятельствах не простил бы себе того, что он остался жить на этом свете за счет чужой, насильно принесенной в жертву жизни. Юноша, чья душа была чиста и лишена эгоизма, просто не смог бы нести это бремя. Эта страшная, грызущая изнутри вина за несколько лун полностью сломала бы мальчика, выжгла бы его изнутри, навсегда отравила бы его законную радость триумфального возвращения к родной семье и превратила бы всё его чудесное спасение в пожизненный, мучительный приговор. Ронал, сама того не ведая, проявляя свое жесткое целительское упрямство и спасая израненное тело Лили, прямо сейчас спасала ментальный покой, рассудок и само будущее всей семьи Салли. Она зашивала не просто плоть аватара — она склеивала разбитую судьбу лесного клана. Паук, поймав каждое слово этого тихого, но судьбоносного разговора и своими глазами увидев невероятный, немыслимый прежде жест Нейтири, окончательно застыл у плетеной стены маруи, практически перестав дышать и боясь шевельнуть даже пальцем. В его груди, точно пойманная в силки птица, бешено, оглушительно колотилось сердце, отдаваясь тяжелыми ударами в висках. По лицу под прозрачным пластиком маски крупными каплями размазывались новые слезы — теперь уже слезы безумного, ошеломляющего облегчения. Горький узел в животе начал медленно разжиматься. Лили боролась. Лили не сдалась под ударами судьбы, а суровый, непримиримый лесной клан в лице своей самой яростной защитницы наконец-то принял, осознал и разделил её великую, омытую кровью жертву. Ронал медленно, опустив ресницы, посмотрела на сильную четырехпалую руку Нейтири, всё еще лежащую на её предплечье, а затем перевела тяжелый, предельно утомленный, но пронзительный взгляд на её осунувшееся лицо. В этих янтарных, похожих на застывшую смолу глазах морской Цахик не было и следа минутного триумфа, превосходства или привычного высокомерия хозяйки рифов — лишь бездонная, вековая и понятная без слов мудрость матери, познавшей и радость рождения, и ужас возможной потери. Она мягко, почти неощутимо, но с непоколебимой решимостью отстранилась, разрывая физический контакт, и поудобнее, повыше перехватила затекшими пальцами массивную, натирающую кожу корзину со смоченными настоями травами и инструментами. — Не нужно, — негромко, с глубоким, идущим из самого чрева вздохом прервала её Ронал. Она качнула головой — сурово, с привычной строгостью, но уже без той жалящей, ядовитой злобы, что отравляла их общение с самого первого дня прибытия беглецов Оматикайя. — Оставь свои слова благодарности Великой Матери Эйве, лесная женщина. Мы обе сегодня сделали лишь то, что велит делать любящее сердце матери. Мой целительский долг здесь, у этой циновки, пока окончен. Все её страшные раны закрыты, запечатаны морским льном, и теперь абсолютно всё зависит от её собственного, дикого упрямства. Она сама должна захотеть вернуться. Цахик на долю секунды метнула быстрый, острый и оценивающий взгляд вглубь тени, прямо на замершего у стены Паука. От этого внезапного внимания великой женщины мальчик инстинктивно, судорожно сжался, втянув голову в плечи и едва не зажмурившись под стеклом. Но Ронал тут же, не проронив ни слова презрения, снова повернулась к Нейтири. Морская Цахик упрямо, преодолевая сопротивление ноющих мышц, выпрямила спину, возвращая своей фигуре привычную, царственную величественность, несмотря на заметную дрожь в коленях от многочасового напряжения и веса собственного живота. — А сейчас я иду проверить твоего старшего сына, — веско, не терпящим возражений тоном добавила Ронал, делая уверенный шаг мимо застывшей Нейтири на качающиеся плетеные мостки. — Нетейам перенес слишком тяжелое, опасное для жизни потрясение, и мне необходимо лично, своими руками убедиться, что едкая морская соль, сырость и эта пронзительная ночная прохлада не повредили его дыханию и свежим швам. Пойдем, твоему мальчику всё еще необходим строгий присмотр Цахик. Паук, подгоняемый волной отчаянного, неосознанного порыва, сделал резкий шаг вперед. Сковывающий его страх за жизнь Лили на мгновение полностью притупил базовый инстинкт самосохранения и въевшуюся в подкорку осторожность. Он умоляюще протянул исцарапанную руку вслед уходящим женщинам и, сорвавшись на хриплый, надрывный и дрожащий шепот, спросил сквозь резиновые клапаны дыхательной маски: — А... можно мне к ней зайти? Пожалуйста... хоть на одно мгновение, только взглянуть... Нейтири отреагировала мгновенно, с пугающей скоростью лесного хищника. Она резко, всем телом развернулась на узких мостках, её длинный хвост хлестнул по настилу, а крупные уши яростно, до предела прижались к темно-синей макушке. Лесная воительница не стала поднимать крик в спящей деревне, но её глухое, утробное, предупреждающее зашипение, обнажившее острые клыки, заставило Паука мертвея застыть на месте и инстинктивно втянуть голову в плечи. Янтарные глаза Нейтири вспыхнули неподдельным, обжигающим гневом. Этот леденящий взгляд красноречивее любых слов напоминал мальчику о том, что она всего пару минут назад приказала ему не открывать рот и не сметь привлекать к себе внимания. Мальчишка нарушил её прямое, жесткое требование, заставив её снова испытывать неловкость и ставить под угрозу этот едва установившийся, невероятно хрупкий мир с грозной хозяйкой рифов. Ронал остановилась следом за ней, тяжело переступив с ноги на ногу. Она даже не удостоила Паука тем, чтобы повернуться к нему полностью — лишь скользнула по его невысокой фигуре ледяным, пронзительным и высокомерным взглядом через плечо, в котором сквозило привычное отторжение к его человеческой природе. Её ответ был коротким, рубящим, словно удар кораллового топора, и абсолютно не терпящим возражений: — Нет, — жестко отрезала Цахик Меткайина, и в её хриплом от усталости голосе вновь отчетливо зазвучал привычный, непреклонный металл правительницы. — К ней никто не зайдет. Она сейчас слишком, пугающе слаба, и любое чужое, неловкое присутствие, лишний шум или движение воздуха лишь ускорят её безвозвратный уход. Пока я лично, своими руками не проверю её пульс под вечерними лунами и не решу, что её дух окончательно и надежно закрепился в теле, тяжелый полог этой хижины останется наглухо закрытым абсолютно для всех. Особенно для тебя, небесный мальчик. Ронал поудобнее, повыше перехватила затекшими пальцами массивную корзину со смоченными лекарствами травами и, больше не удостаивая человеческого детеныша ни единой секундой своего драгоценного внимания, повернулась спиной. Она коротко обратилась к Нейтири, возобновляя свой размеренный, тяжелый шаг по канатам: — Идем, лесная женщина. Нам нельзя терять драгоценное время на пустые разговоры. Нетейама тоже необходимо проверить как можно скорее. Его глубокие раны требуют свежих, чистых повязок и прохладных притирок до того, как безжалостное солнце поднимется высоко над рифами и начнет палить. Нейтири сделала несколько шагов вслед за ней, но слова морской целительницы заставили её внутренне подобраться. Напряжение, которое на мгновение отступило во время их тяжелого разговора у маруи Лили, вновь вернулось, заставив лесную принцессу расправить плечи. Она не хотела показаться неблагодарной, но и позволять сомневаться в силе и способностях своей семьи не собиралась. — Нетейама уже проверила Кири, — негромко, но отчетливо произнесла Нейтири, заставив Ронал на полушаге замедлить ход. — Моя дочь провела с ним остаток ночи. Она омыла его раны и вознесла молитву Эйве. Острой необходимости в немедленном осмотре нет, его дыхание чистое, а искра горит ровно. Эти слова подействовали на Ронал как хлесткий удар волны. Она резко остановилась, и её изможденное лицо мгновенно приняло прежнее, леденящее и надменное выражение. Вся та мягкость и солидарность, что промелькнули между ними пару минут назад, испарились, уступая место уязвленной гордости Цахик клана Меткаина. Она медленно повернула голову, и её янтарные глаза сверкнули высокомерным, ревностным блеском. В её голос вернулся тот самый пронзительный, гордый и жалящий тон, которым она встречала лесной народ на пляже: — Кири — не Цахик, — жестко, с явным пренебрежением отрезала Ронал, и её ноздри гневно раздулись. — Она — лишь дитя, увлекшееся лечебными корешками в твоем лесу. Она не знает тайн великого океана, не знает, как морская вода и душный воздух рифов могут за несколько часов сгноить самую чистую рану. Мои знания переданы мне предками, и ни одна лесная девчонка не будет решать, когда сыну Торука Макто нужен мой присмотр, а когда нет. В моем клане последнее слово всегда остается за Цахик. Ронал круто развернулась, даже не дожидаясь ответа Нейтири и не проверяя, идет ли лесная женщина за ней. Гордо вскинув подбородок и упрямо игнорируя тяжесть в ногах и животе, она стремительно пошла вперед по плетеным канатам. Её хвост яростно рассекал воздух, а весь её вид без слов говорил о том, что она не потерпит посягательств на свое священное ремесло. Нейтири осталась стоять на месте, её уши раздраженно дернулись, а пальцы на руках непроизвольно сжались в кулаки. Она проводила удаляющуюся спину морской хозяйки тяжелым, темным взглядом, но, сдержав рвущееся наружу шипение, глубоко вздохнула и двинулась следом. Спорить сейчас было бессмысленно — благополучие Нетейама всё еще стояло на первом месте. *** Внутри маруи семьи Салли царила сонная, звенящая утреняя тишина, нарушаемая лишь мерным, убаюкивающим плеском волн под бамбуковым настилом хижины. Тягучий зной заливал рифы, и золотистые, пронизанные пылинками лучи солнца, пробивавшиеся сквозь волокна плетеного навеса, яркими росчерками ложились на сухие циновки. Все потихоньку, шаг за шагом, начинали привыкать к этой оглушительной, почти нереальной, пугающей своей хрупкостью мысли — Нетейам дома. Он здесь, в безопасности, живой, ровно дышащий, окруженный родным теплом своего очага, а не оставленный остывать в бездонных, темных водах океана. Джейк сидел в самом дальнем, затененном углу хижины, поджав под себя длинные синие ноги и оперевшись спиной о массивную бамбуковую опору. В его обычно жестких, словно вылитых из стали, вечно напряженных плечах впервые за последние изнурительные, похожие на бесконечный ад дни не было прежнего смертельного, давящего ожидания неминуемой катастрофы. Его суровое лицо вождя разгладилось, а тяжелая ладонь устало лежала на колене. Рядом Кири, низко наклонившись над широкой деревянной пиалой, сосредоточенно и почти медитативно перебирала пахучие лесные травы, бережно привезенные в мешочках с далекой, сожженной родины. Она заваривала легкий, пахнущий мхом и сладкой корой успокаивающий отвар, и её пальцы двигались плавно, без суеты. Мир вокруг них медленно, неохотно, словно со скрипом, но верно возвращался на свои привычные, безопасные круги, будто израненная земля Ава’атлу заново обретала под их ногами прочную, незыблемую почву. Но эта хрупкая идиллия семейного покоя не касалась Ло'ака. Младший брат сидел поодаль от всех, у самого края настила, где тень от навеса граничила с бьющим в глаза солнцем. Он сжался в комок, обхватив руками согнутые колени и уткнувшись в них подбородком, выглядя как настоящий, всеми покинутый отшельник в собственном доме. Ло'ак упорно не поднимал головы, пряча лицо за прядями растрепанных волос, и всё еще продолжал яростно, безжалостно душить себя изнутри неподъемной, удушающей виной. Каждый тихий вздох выжившего Нетейама, каждый ласковый жест отца в сторону старшего брата били по Ло'аку сильнее любого человеческого оружия. Его по-прежнему жгла изначальная, страшная мысль: это он, Ло'ак, снова совершил глупость, это он не послушался приказов, это из-за его вечного безрассудства они оказались на том проклятом тонущем корабле. Он был тем, кто фактически послал своего идеального, послушного брата на верную смерть. Но теперь к этой старой ране примешивался новый, еще более сложный и извращенный вид вины, который окончательно отравлял его разум. Ло'ак до боли в пальцах кусал губы, понимая, что Нетейам дышит и сидит здесь, в кругу семьи только потому, что его спасла Лили. Та самая чужачка, аватар из отряда Куоритча, к которой весь клан относился с подозрением. Девочка, которая не была им никем, истекала кровью на пляже, спасая чужого сына, пока сам Ло'ак стоял в ступоре, парализованный страхом. Ло'ака душило осознание того, что цена жизни его брата — это чужая, возможно, уже угасающая прямо сейчас жизнь. Он чувствовал себя бесконечно виноватым перед Нетейамом за то, что подверг его такой опасности, перед родителями, чьи сердца чуть не разорвались от горя, и перед Лили, которая заплатила своим телом за его, Ло'ака, фатальные ошибки. Ему казалось, что он не имеет права подсесть ближе, не имеет права на этот общий вздох облегчения. Он оставался в своем углу — маленьким, израненным демоном собственного упрямства, запертым в ловушке из вины, которой, казалось, не будет конца. Этот невидимый, но осязаемый барьер, разделивший маруи на зоны глухой скорби и зыбкого облегчения, стягивал пространство хижины в тугой узел. Джейк и Кири были поглощены заботами, Тук искала защиты, Ло'ак тонул в собственном раскаянии, и среди всей этой раздробленной семейной мозаики единственным, кто по-настоящему улавливал внутреннее состояние младшего брата, был сам Нетейам. Он прекрасно видел этот отрешенный, забитый в угол силуэт. Он чувствовал волны вины, исходящие от Ло'ака, и это безмолвное самобичевание лишь сильнее давило на его собственные, едва затянувшиеся шрамы. Их связывала общая тайна этой ночи — тайна того, как близко они подошли к черте, и то, чья именно рука удержала их на этом свете. Но как бы сам Нетейам ни был глубоко, до щемящей боли в груди и подступающих к глазам слез рад вернуться в этот безопасный, родной и любящий круг семьи, его мысли сейчас были бесконечно далеко от этой залитой мягким светом маруи. Самые важные, тяжелые и мучительные думы юноши намертво застряли там, в утреннем кошмаре — на окровавленном, безжалостном пляже и в затемненной, насквозь пропитанной горькими запахами лекарств целительской хижине Цахик. Маленькая Тук преданно и неподвижно сидела на его коленях. Она крепко, до белизны в крошечных четырехпалых пальцах обнимала старшего брата за талию, уткнувшись носом в его бок, словно всё еще панически, до судорог боялась, что он исчезнет, растворится, растает как иллюзия или предрассветный туман. Нетейам медленно, едва ощутимо и успокаивающе гладил сестренку по непослушным темным волосам, баюкая её своим осязаемым присутствием. Каждое мимолетное движение давалось ему с огромным трудом — он действовал крайне осторожно, бережно, стараясь не тревожить и не травмировать раненное, туго перебинтованное чистым льном плечо. Острый осколок боли при каждом глубоком вздохе отзывался в груди тупой, тягучей и изматывающей пульсацией. Но эта осязаемая физическая боль была ничем по сравнению с той ментальной бурей, с тем выжигающим душу пожаром, что бушевал в его голове. Жива ли Лили? Дышит ли еще? — этот единственный, оглушающий вопрос раз за разом, точно тяжелый маятник, крутился в его сознании, не давая ему ни секунды желанного покоя. Перед его закрытыми глазами с пугающей, кинематографической четкостью стоял её изломанный силуэт. Юноша снова и снова видел то, как она — слабеющая, теряющая силы с каждой секундой, хрипящая от изнеможения — упрямо, вопреки законам природы тащила его на себе сквозь свистящий свинец, огонь и бушующие волны. Он помнил, как её собственная, горячая кровь смешивалась с холодной морской пеной у его пальцев. Нетейам смотрел на свои ладони, затем на облегченные, умиротворенные лица и чувствовал, как к горлу подступает тяжелый, удушливый, горький комок вины. Он — старший сын Торука Макто. Будущий лидер своего народа, с первых дней жизни воспитанный на суровом, незыблемом кодексе чести воина Оматикайя. Его годами учили без колебаний отдавать жизнь за свой клан, закрывать собой слабых и принимать смерть с гордо поднятой головой в честном бою. Но его никто и никогда не учил тому, как справляться с грузом собственного спасения, если оно получено из рук той, которую все вокруг считали бездушным врагом, порождением злых технологий. Внутри него с каждой мучительной минутой росло, крепло и каменело тяжелое, непреклонное осознание: он не готов к такой жизни. Он просто физически, на уровне самой крови, и ментально, всем своим существом, не был способен жить дальше как ни в чем не бывало. Как можно радоваться мирному утреннему солнцу, бликам на воде и соленому ветру рифов? Как ни в чем не бывало выходить на охоту, натягивая тетиву лука здоровой рукой, беззаботно смеяться с друзьями и строить планы на будущее, зная, что всё это благополучие, каждый его вдох и каждое биение сердца куплены самой дорогой, страшной и несправедливой ценой во всей вселенной? Ценой чужой, искренне и безвозмездно принесенной в жертву молодой жизни. Если искра Лили, эта едва теплящаяся бледная нить, угаснет там, на жестких, пропитанных горькими соками целительских матах в хижине Ронал, его собственное чудесное возвращение из мертвых навсегда, до самого последнего вздоха превратится в ядовитый, гниющий, незаживающий шрам на его совести. Это бремя выжгло бы всю радость из его дней, сделав его должником перед той, кого он даже не успел по-настоящему узнать и поблагодарить. Он понимал, что этот невидимый долг крови будет следовать за ним тенью, сколько бы лун ни прошло. Юноша чуть крепче, инстинктивно пытаясь защитить хотя бы то хрупкое тепло, что было у него сейчас, прижал к себе мирно спящую Тук. Его пальцы мягко запутались в её волосах, а взгляд — тяжелый, лишенный юношеской легкости, устремился вперед. Нетейам пристально, не отрываясь, вглядывался в слегка колышущийся от легкого морского бриза полог на входе в маруи. В каждом движении ткани ему мерещился силуэт приближающегося вестника — спасенья или окончательного приговора. И в этой звенящей тишине хижины он беззвучно, всем своим существом, каждой клеточкой своего израненного тела молил Великую Мать Эйву, чтобы эта страшная, непомерная цена не была уплачена окончательно, и чтобы дух Лили нашел в себе силы удержаться на стороне живых. Тишина в маруи семьи Салли разлетелась вдребезги, когда тяжелый, плотно сплетенный из высушенных листьев полог резко взметнулся вверх, впуская внутрь хижины яркий свет и свежий морской воздух. В маруи стремительно, одна за другой, вошли Ронал и Нейтири, а за ними, стараясь казаться как можно меньше и буквально раствориться в воздухе, пугливой тенью скользнул Паук. С их внезапным появлением замкнутое пространство жилища мгновенно наэлектризовалось. Воздух в одно мгновение стал тяжелым, густым от принесенного снаружи глухого напряжения, которое осязаемым шлейфом тянулось за обеими изможденными женщинами. Каждое их движение, каждый скользящий шаг по бамбуковому настилу отзывались в звенящей тишине глухим эхом. Джейк сразу же поднял голову, его взгляд мгновенно утратил былую расслабленность, став собранным, цепким и жестким, как у воина, почуявшего перемену обстановки. Кири замерла на месте, так и не опустив руку с пучком сухих лесных трав в деревянную пиалу, а Ло'ак в своем дальнем углу еще сильнее сжался в комок, почувствовав, как волна чужой, взрослой тревоги острой иглой пробивает его напускную отрешенность. Нетейам среагировал быстрее и острее всех. Едва завидев величественную, но до предела уставшую фигуру морской Цахик, он инстинктивно подался всем телом вперед, напрочь позабыв о собственной ране. Маленькая Тук на его коленях испуганно вздрогнула от этого резкого, порывистого движения брата. Большие янтарные глаза юноши расширились, и в них, точно в зеркале, отразился весь тот потаенный, выжигающий душу страх, который он упрямо прятал внутри себя последний час. Не дожидаясь, пока старшие заговорят или отец задаст вопрос, он спросил сам, и его обычно ровный голос заметно сорвался от подступившего к горлу волнения: — Цахик Ронал... Как она? Она... она дышит? Ронал, тяжело и размеренно ступая по циновкам и по-прежнему не выпуская из затекших рук свою массивную корзину с инструментами, направилась прямиком к нему. На её каменно-строгом лице не дрогнул ни один мускул, но во взгляде читалась бездонная, вековая усталость целителя, который только что отдал все свои силы безжалостной борьбе со смертью. Она остановилась прямо над Нетейамом, возвышаясь над ним, как грозовая скала, окинула его профессиональным, оценивающим взглядом и ответила ровным, непреклонным и холодным тоном: — С чужачкой со звезд всё хорошо, насколько это вообще возможно для того, чья плоть побывала на самом краю бездны. Её раны закрыты, кровь остановлена. Сейчас тебе стоит позаботиться о себе, сын Торука Макто. Твоя собственная искра нуждается в покое, а твои повязки требуют немедленной замены, пока полуденный зной не иссушил кожу. Ложись. Но слова Ронал, призванные внести ясность и осадить юношу, вызвали у Нетейама неожиданную, пугающе резкую реакцию. Вся его привычная мягкость, врожденная сдержанность и безусловное послушание старшим в одно мгновение испарились, уступив место чему-то первобытному, жесткому. Гордо, с достоинством вскинув голову, он посмотрел прямо на морскую хозяйку — в упор, не отводя взгляда, с такой взрослой, непреклонной яростью и сталью в глазах, какой от этого рассудительного мальчика никто в хижине не ожидал. Нетейам не стал кричать. Повышать голос, срываться на крик или устраивать истерику было совершенно не в его натуре — как старший сын вождя, он умел держать себя в руках даже в моменты высшего напряжения. Вместо этого он заговорил удивительно тихо, но в этой тишине звенел настоящий, смертоносный металл. Голос его был твердым, как скалы Оматикайя, и тяжелым, словно удар обуха: — Со мной всё в порядке, — отчетливо, почти жестоко произнес Нетейам, чеканя каждое слово так, что этот ледяной тон заставил Ло'ака и Тук инстинктивно вздрогнуть. Юноша тяжело, прерывисто задышал, упрямо преодолевая вспыхнувшую в раненом плече боль, но даже не поморщился. Он продолжил, вонзая свой прямой взгляд в янтарные глаза Цахик: — И я сижу здесь, перед вами, живой, невредимый и дышащий этой прохладой, только благодаря ей. Только потому, что она пролила свою кровь вместо моей и закрыла меня собой. Не говорите мне о моем покое и моих швах, Цахик, пока её собственная жизнь висит на тонком волоске. Я не приму этого покоя. Ронал абсолютно ничего не ответила на эту неожиданную, хлесткую вспышку взрослой, ледяной твердости со стороны всегда такого сдержанного юноши. Она лишь сильнее, до едва заметных морщинок у висков сузила свои янтарные глаза, пристально изучая потемневшее, осунувшееся от пережитого кошмара лицо молодого воина. В этой затянувшейся, гнетущей и тяжелой паузе грозная целительница Меткаина проявила редкое, совершенно не свойственное её взрывному характеру терпение. Вместо того чтобы жестко осадить чужака за очевидную дерзость и пресечь любые пререкания в своем присутствии, она молча, с глухим стуком опустила массивную сплетенную корзину на сухую циновку, грузно опустилась на колени прямо рядом с Нетейамом и потянулась своими длинными руками к его поврежденному плечу. Её широкие, сильные пальцы, привыкшие к грубой работе с коралловыми иглами и вязкими морскими смолами, двигались удивительно уверенно, плавно и точно. Ронал не стала ввязываться в бессмысленный спор или читать нотации — она просто начала тихо, слой за слоем, бережно разматывать тугие, влажные от ночной сырости бинты на его раненом плече. В этот момент внутри маруи воцарилась абсолютная, звенящая и наэлектризованная тишина, нарушаемая лишь сухим, шуршащим звуком снимаемого волокнистого материала, который тонкими полосами ложился на бамбуковый настил. Джейк, не шевелясь, внимательно и хмуро наблюдал за каждым мимолетным движением пальцев Цахик, готовый в любой момент защитить сына, а Кири непроизвольно сделала полшага вперед из тени, затаив дыхание и до белизны в суставах сжав пальцы. Когда самый последний, тонкий слой защитной повязки мягко лег на настил, полностью обнажая глубокую рану, Ронал на несколько долгих секунд буквально замерла на месте. Её растопыренные пальцы так и зависли в воздухе, застыв в паре сантиметров над синей, покрытой легкой испариной кожей лесного юноши. Она шла сюда, твердо ожидая увидеть под грязными бинтами небрежную, хаотичную и наспех сделанную работу напуганного до смерти подростка, ковырявшегося в чужой плоти при свете костра. Но её взору предстало нечто совершенно иное, заставившее её внутренне содрогнуться от профессионального шока. Глубоко разорванная плоть была стянута с поразительной, почти ювелирной, противоестественной для лесных жителей аккуратностью. Каждый стежок лежал один к одному — идеально ровные, плотные, выполненные с леденящим душу хладнокровием и хирургической точностью, на которую во всех кланах Пандоры были способны лишь единицы, посвятившие этому всю свою жизнь. Края рваной раны были сопоставлены настолько безупречно, что не оставляли ни малейшего зазора для проникновения коварной морской инфекции или гнили, а густой, терпкий лечебный сок, нанесенный поверх упрямой рукой, уже начал стягивать и подсушивать кожу, запуская процесс регенерации. Ронал медленно, словно не веря собственным глазам, перевела тяжелый взгляд с плеча Нетейама на Кири. Девочка по-прежнему стояла чуть поодаль, на границе света и тени, испуганно, но гордо вскинув подбородок и продолжая крепко сжимать в подрагивающих руках деревянную пиалу с остатками отвара. В янтарных глазах морской Цахик на мгновение промелькнуло мимолетное, но глубокое, искреннее удивление, смешанное с неохотным, почти вымученным профессиональным признанием. Эта лесная девчонка, которую она всего несколько минут назад на мостках пренебрежительно назвала «дитям, увлекшимся корешками», совершила настоящее чудо прямо на этой циновке. Она проделала работу, достойную взрослой, умудренной опытом и пережившей сотни битв целительницы. Морская хозяйка так и не произнесла ни одного слова вслух — её непомерная клановая гордость и статус правительницы рифов никогда бы не позволили ей открыто, перед всеми хвалить лесных чужаков. Однако она едва заметно, скупо и уважительно качнула головой, беззвучно признавая чужое мастерство и силу духа этой странной девочки. Снова повернувшись к замершему Нетейаму, Ронал уже гораздо мягче, без былой грубости прикоснулась тыльной стороной ладони к его прохладной коже, чутко проверяя температуру и пульсацию вокруг этих идеальных, спасших юноше жизнь швов. Ронал медленно, словно нехотя, отняла ладонь от плеча Нетейама, но её пристальный взгляд еще какое-то время оставался буквально прикованным к безупречным, тугим швам. Очевидное, неоспоримое мастерство, выполненное с использованием незнакомой нити, явственно не давало ей покоя, задевая глубокие целительские амбиции. Цахик Меткайина медленно, с достоинством поднялась во весь свой немалый рост, так что её величественный, монументальный силуэт на мгновение полностью заслонил яркий свет, падающий от входа в маруи. Она плавно развернулась к Кири, и в её негромком, вибрирующем голосе прозвучало редкое, почти осязаемое удивление, густо смешанное со строгим, давящим испытанием: — Это твоих рук дело, дитя? — требовательно спросила Ронал, пронзительно вглядываясь в осунувшееся лицо девочки своими янтарными глазами. — Лесной клан умышленно скрывал от меня, что среди них растет та, чьи юные пальцы способны спорить в точности с коралловыми иглами самых опытных целительниц океана? На рифах мало кто сможет повторить подобное. Кири, всё еще крепко, до побеления костяшек прижимавшая к груди деревянную пиалу с остывающим отваром, медленно покачала головой. В её глубоких, спокойных глазах не было ни капли гордыни или желания присвоить себе чужую, незаслуженную славу — только чистая, голая и непреклонная правда. Она сделала уверенный шаг вперед из тени и ответила удивительно ровно, бесстрашно глядя Цахик прямо в глаза: — Нет. Это сделала не я. Это сделала Лили. Эти слова Кири тяжелыми каплями упали в звенящую, натянутую тишину маруи, заставив Нейтири заметно напрячься и сжать кулаки, а Паука — судорожно, со свистом вздохнуть у самого входа. Ронал на мгновение буквально застыла, окаменев. На её суровом лице отразилась целая гамма противоречивых чувств — от искреннего замешательства до глухого раздражения, которое, впрочем, быстро сменилось привычным, леденящим кровь скепсисом. Она слегка наклонила набок вскинутую голову, и на её губах появилась горькая, пренебрежительная усмешка человека, чьи устои попытались пошатнуть. Морская Цахик искренне, всем сердцем не верила в то, что чужачка со звезд, искусственное создание из металла, фальшивой плоти и ложных человеческих технологий, способна на такое тонкое, глубокое и сакральное ремесло, доступное лишь тем, кто связан с Эйвой. В её голосе, когда она снова заговорила, зазвучало хлесткое, высокомерное неверие. Ронал, конечно, своими глазами видела израненную Лили на целительских матах и знала, что та пожертвовала собой ради спасения Нетейама. Отрицать сам факт её жертвы было невозможно. Но то, с каким поистине священным, ювелирным мастерством были сделаны эти швы, глубоко уязвляло гордость Цахик Меткайина. Её разум, воспитанный на древних традициях, наотрез отказывался связывать это тончайшее искусство с руками ненавистного аватара. — Пусть так, лесной мальчик, — с холодным, жестким пренебрежением выплюнула Ронал, брезгливо качнув головой. — Она вытащила тебя из огня, и Эйва свидетель — её тело платит сейчас за это дорогую цену. Но не смей говорить мне, что эти стежки — её заслуга. Аватары со звезд не способны на такое мастерство. Их руки грубы, они созданы для того, чтобы держать тяжелое железо и убивать. Они не чувствуют трепета живой плоти и не знают, как ходят нити жизни под кожей. Даже если эта девчонка пыталась помочь тебе, её фальшивые пальцы могли лишь кромсать рану. Такую чистоту и точность линий могла направить только воля предков, но никак не слепая логика демонов. Ей просто повезло не убить тебя окончательно. Нетейам выслушал высокомерную отповедь Цахик абсолютно молча, но его широкая челюсть упрямо, до хруста сжалась, а под кожей заходили желваки. В самой глубине расширившихся янтарных глаз вспыхнуло опасное, леденящее и неестественно холодное пламя. Он не закричал, не сорвался на яростный, сдавленный фальцет и не проявил ни единого признака слабости или мальчишеской обиды. Кричать, брызжа слюной в ответ на несправедливые слова верховной Цахик, было бы в высшей степени недостойно воина и будущего лидера, и юноша это прекрасно, отчетливо знал. Вместо этого он заговорил удивительно четко, ровно, размеренно и пугающе твердо. Его голос, обычно мягкий и уважительный, теперь падал вниз сокрушительными ударами, буквально вколачивая каждое веское, выстраданное слово в бамбуковый настил хижины и безжалостно, на глазах у всех разрывая непререкаемый, казавшийся незыблемым авторитет морской хозяйки. Он бил своей непреклонной, подтвержденной собственной кровью правдой. Нетейам осознанно, демонстративно жестко и бескомпромиссно обозначал новые, невидимые границы: в его личном присутствии, под священным плетеным сводом маруи его семьи, никто — даже сама великая, грозная и облеченная божественной властью Ронал — не посмеет больше говорить о Лили в таком брезгливом, высокомерном и пренебрежительном тоне. Юноша защищал её честное имя, её достоинство и её отчаянный поступок с такой яростной, сокрушительной самоотдачей, словно в этот самый момент закрывал собой на поле боя собственный клан, отбивал у врагов родные земли Оматикайя или защищал жизнь и честь родной матери. — Верьте вы в это или нет, Цахик, — удивительно тихо, но с какой-то колоссальной, свинцовой и удушающей тяжестью в голосе произнес Нетейам. Этот ледяной, ровный тон заставил ошеломленную Ронал буквально осечься на полуслове, поперхнувшись собственным высокомерием, и замереть на месте, так и не выпрямившись до конца над циновкой. Наступила глухая, звенящая пауза. Его низкий голос вибрировал от густой, темной, невероятно концентрированной внутренней силы, которая тяжелой волной прокатилась по маруи, заставив всех присутствующих в хижине — от застывшего в углу Джейка до испуганно затаившего дыхание Паука — невольно втянуть головы в плечи. Юноша медленно, превозмогая слабость, расправил свое здоровое плечо, демонстративно подавляя резкую вспышку физической боли в ране, и продолжил, чеканя каждый слог, словно глубоко выбивая его каменным резцом на вековой коре Древа Душ: — Но не смейте оскорблять её в моем присутствии. Никогда. Она спасла мне жизнь ценой своей собственной, и вы… вы все понятия не имеете, как это чувствуется изнутри. Вы не знаете, каково это — сидеть здесь, в тепле, чувствовать кожей мирный полуденный зной, улавливать мерный плеск волн под настилом, видеть лица своей здоровой семьи и при этом отчетливо, до тошноты знать, что прямо сейчас за этот твой каждый гребаный вдох кто-то другой — чужак, враг, как вы говорите, — платит своей собственной, вытекающей на жесткие целительские маты кровью. Что твоя жизнь куплена её мучениями. Нетейам на секунду прервался, чтобы сделать тяжелый, болезненный вдох, но его прямой, немигающий и обжигающий взгляд янтарных глаз остался намертво, словно наконечник стрелы, прикован к лицу Цахик Меткаина. В его тоне больше не осталось ни капли детской покорности или уважения к старшинству; перед упрямой Ронал сейчас стоял взрослый, опаленный войной мужчина, жестко заявивший о своих правах вожака: — И не смейте говорить, будто она не смогла бы сделать эти стежки. Не смейте обесценивать её поразительное мастерство и хладнокровие только потому, что она родилась под другими, чужими звездами и имеет тело аватара. Если бы в тот жуткий момент, на разламывающемся, тонущем корабле, Лили не взяла в свои окровавленные руки иглу, если бы она силой не перешагнула через собственный парализующий страх и дикую боль — этого бы не сделал никто. Ни один из нас. Меня бы просто не было здесь, я бы сгнил на дне океана. Своей абсолютной верностью, своей жертвой и своими израненными, дрожащими пальцами она сполна заслужила вечное право на самое глубокое уважение этого дома. И я здесь, в маруи семьи Салли, пока я жив и дышу, не позволю никому чернить и осквернять её имя. Никому — и даже вам, Цахик. В маруи мертвой хваткой воцарилась оглушительная, тяжелая, почти физически давящая тишина, в которой, казалось, было слышно даже то, как пылинки кружатся в косых лучах полуденного солнца. Вся семья Салли буквально застыла на своих местах, погрузившись в состояние глубокого, парализующего шока. Джейк ошеломленно и растерянно переводил взгляд с тяжело, прерывисто дышащего, упрямо вскинувшего подбородок старшего сына на замершую у самого входа жену. Нейтири стояла неподвижно, словно натянутая тетива лука, её большие янтарные глаза округлились от нескрываемого изумления — она никогда прежде за всю жизнь не видела своего всегда послушного, мягкого, идеального первенца таким... непоколебимо жестким, властным и готовым в одиночку пойти наперекор воле самой Цахик. Кири судорожно затаила дыхание, так и не опустив пиалу, а Ло'ак в своем дальнем углу впервые за весь этот бесконечный день поднял голову, смотря на старшего брата с дикой, противоречивой смесью страха, жгучей вины и невольного, искреннего восхищения. Даже маленькая Тук, чутко уловив пугающий масштаб момента и звенящий в воздухе металл, испуганно зажмурилась и еще крепче вжалась лицом в бок Нетейама, ища у него защиты от этого взрослого гнева. Ронал стояла абсолютно неподвижно, её высокая, статная фигура в этот миг казалась монументальным каменным изваянием, высеченным из прибрежной скалы. Дерзкий вызов, брошенный молодым лесным воином прямо в лицо верховной целительнице и правительнице Меткайина, по всем законам рифов должен был вызвать мгновенную, сокрушительную бурю её ярости. Но вместо того чтобы разразиться проклятиями или прогнать дерзких чужаков, Цахик лишь медленно, глубоко и шумно втянула ноздрями влажный воздух, сдерживая бушующий внутри пожар. Её безграничная клановая гордость была жестоко задета, но как истинный, преданный своему делу лекарь она просто не могла не признать очевидную правоту юноши, чье заживающее плечо и идеальные стежки были живым, неопровержимым доказательством её собственной неправоты. Не говоря больше ни единого слова Нетейаму и даже не взглянув на него, Ронал медленно, с тяжелым вздохом опустилась на корточки. Она начала методично, с глухим, отчетливым стуком собирать раскиданные инструменты, костяные иглы и глиняные баночки обратно в свою массивную плетеную корзину. Каждое её движение было подчеркнуто резким, порывистым, выдающим глубокое внутреннее кипение и борьбу с самой собой. Наконец, резко закинув широкий кожаный ремень корзины на плечо, она поднялась во весь свой внушительный рост и медленно развернулась к притихшему вождю Оматикайя. — Джейк Салли, — её голос, лишенный прежней эмоциональности, прозвучал непривычно низко, сухо и оттого угрожающе спокойно, словно лезвие ножа разрезая застывший, душный воздух хижины. — Нам с тобой и Тоновари еще предстоит очень тяжелый, долгий разговор по поводу этой раненой девчонки со звезд. Джейк, чье суровое лицо до этого самого момента оставалось напряженным и собранным, нахмурился еще сильнее. Он сделал уверенный, широкий шаг вперед, инстинктивно, по-отцовски заслоняя собой сидящего на циновке Нетейама и закрывая его от возможного гнева Цахик. Его собственный голос прозвучал глухо, настороженно и твердо: — О чем именно, Ронал? Эта девочка, кем бы она ни была, спасла жизнь моему старшему сыну. Она пролила за мою семью свою кровь и сейчас умирает. О каком еще разговоре может идти речь, когда долг чести очевиден? Ронал медленно мазнула ледяным, оценивающим взглядом по безупречным, ровным швам на плече Нетейама, словно еще раз проверяя их реальность, а затем посмотрела прямо в глаза Торуку Макто — в упор, без страха. В её янтарных глазах больше не было слепого пренебрежения или ярости, там осталась лишь суровая, практичная и холодная реальность правительницы, которая в первую очередь отвечает за безопасность, покой и чистоту своего собственного народа. — Насчет её дальнейшего существования и жизни здесь, на наших рифах, среди Меткайина, — жестко отчеканила Ронал, демонстративно поправляя тяжелую корзину на бедре. — Пока эта Лили слаба, без сознания и не пришла в себя, её искра находится в руках Великой Матери и под моим личным надзором. Она останется в моей маруи, где я смогу день и ночь следить за тем, чтобы коварный яд океана и гниль не погубили её тело. Но когда она откроет глаза, вернет свой разум и сможет самостоятельно, твердо стоять на ногах... вот тогда уже вождь Тоновари и совет старейшин клана будут решать, останется она жить на наших берегах или будет изгнана. Чужакам со звезд не место на наших священных рифах, какими бы чистыми и искусными ни были их пальцы при шитье плоти. Цахик резко, по-военному развернулась на пятках, её тяжелая, расшитая ракушками юбка из сухих морских водорослей с сухим шуршанием хлестнула по воздуху, и, больше не дожидаясь ничьего ответа или возражений, она стремительно направилась к выходу. Когда Ронал тяжело и размашисто проходила мимо Нейтири, намеренно близко, почти грубо задев её своим жестким плечом и обдав шлейфом резкого, терпкого запаха океанских лечебных смол и сушеных водорослей, пространство между двумя великими женщинами словно вспыхнуло невидимым, обжигающим пламенем. Нейтири стояла неподвижно, застыв на месте и вытянувшись в струну — натянутая, как тугая тетива её собственного боевого лука. Внутри неё, под синей кожей, бешено бурлила глухая, удушающая, обжигающая ярость на запредельное высокомерие морской Цахик, посмевшей так открыто, при всех обесценить раненую спасительницу её первенца. Ей до боли в ладонях, до судорог в пальцах хотелось сорваться на грозный, утробный рык, выпустить когти и дикой кошкой броситься вперед, яростно защищая своего мальчика и ту чужую девочку, что пролила за него кровь на железной палубе. Но она мертвой хваткой сдерживала себя, не позволяя эмоциям взять верх. Кричать, шипеть и устраивать постыдную склоку в полумраке маруи было абсолютно ниже её королевского достоинства. Нейтири слишком хорошо знала жизнь: такова была тяжелая, колючая и непреклонная натура Ронал — защищать свой островной дом от всего непонятного, пришлого и чужого, наотмашь раня жестким словом прежде, чем кто-то успеет ранить твой собственный клан. И в этой бурлящей ярости, к своему собственному глубокому, тайному и тщательно скрываемому стыду, Нейтири где-то на самой далекой, потаенной глубине души даже... понимала морскую хозяйку. Она слишком хорошо, на своем горьком опыте знала это грызущее, неотступное чувство первобытного недоверия к пришельцам из космоса. Разве сама она не испытывала точно такую же глухую, болезненную, почти физическую неприязнь, когда Паук — человеческий детеныш, плоть от плоти и кровь от крови их злейшего, самого ненавистного врага Куоритча — годами преданно ошивался возле её чистых, безгрешных детей? Испытывала. Каждую луну, каждый божий день, когда видела его маску в лесах. Нейтири просто силой заставляла себя закрывать на это глаза, годами тушила свой праведный гнев ради Нетейама и Кири, которые искренне, всем сердцем любили этого дикого мальчика. Но сейчас, когда её старший сын едва не переступил роковую черту между жизнью и вечной смертью, её материнское терпение истощилось до самого дна. Но позволить Ронал вот так просто уйти с гордо поднятой головой, оставив последнее, унизительное слово за собой, лесная принцесса Оматикайя не могла физически. Это был вопрос чести её раненого сына, чести Лили, которая совершила невозможное, и признания той великой силы, которая вела их всех через этот кошмар. В тот самый короткий, растянутый, точно в кошмаре, миг, когда Ронал поравнялась с ней, направляясь к колышущемуся выходу, Нейтири даже не шелохнулась. Она демонстративно не повернула головы в её сторону, продолжая пристально, мертвым взглядом смотреть прямо перед собой, но её низкий, грудной, вибрирующий от скрытой, вековой гордости голос заставил полог хижины словно намертво замереть в душном воздухе. Она произнесла эти слова удивительно тихо, почти шепотом, но так веско, тяжело и емко, что они прозвучали в тишине маруи как абсолютный, священный и не подлежащий обжалованию приговор: — Великая Мать Эйва… никогда не ошибается в своем выборе Наездника Последней Тени. Этот прямой, хлесткий и оглушительный намек на то, кем на самом деле являлась спасшая Нетейама чужачка, заставил Ронал на долю секунды едва заметно сбавить свой широкий шаг у самого выхода. Её плечи на мгновение окаменели. Нейтири жестко, безжалостно напомнила ей, что Лили — не просто бездушный клон или случайный подросток со звезд, а та, кого сама Эйва отметила величайшим, священным статусом Торук Макто. Она напомнила морской Цахик, что они имеют дело с избранницей Великой Матери, чья воля вела руку девочки там, на тонущем корабле. Слова Нейтири хлестко, точно удар плетью, ударили в спину уже уходящей Цахик, заставив плотный плетеный полог маруи на секунду буквально замереть в воздухе. Прямое, открытое упоминание священного, высочайшего статуса Торук Макто, да еще и применительно к ненавистному аватару, было слишком сильным, оглушительным заявлением, чтобы верховная целительница рифов могла просто так развернуться и проигнорировать этот вызов. Ронал медленно, с тяжелым, сухим шуршанием юбки из морской травы развернулась обратно. Её каменно-строгое лицо больше не выражало привычного высокомерия — теперь оно превратилось в маску холодной, колючей и сосредоточенной ярости, в глубине которой, однако, сквозило глубокое, наболевшее недоумение лекаря. Она сделала уверенный, тяжелый шаг обратно внутрь маруи, возвращаясь в полумрак жилища, и её горящий янтарный взгляд мертвой хваткой вонзился прямо в расширившиеся глаза лесной принцессы. — Великая Мать не ошибается в своем выборе, говоришь? — голос Ронал прозвучал пугающе тихо, но в его низких грудных обертонах отчетливо послышался опасный, шипящий рокот прибрежного прибоя перед сокрушительным штормом. — Возможно. В этом ты права, лесная женщина. Но Эйва совершенно точно не направляла твою собственную руку, Нейтири, дочь Эйтукана, когда ты в безумии пустила свою боевую стрелу. Нейтири едва заметно нахмурилась, её уши дрогнули, а в глазах на мгновение промелькнуло искреннее замешательство и тень тревоги. Она искренне не понимала, к чему клонит морская хозяйка и в чем её обвиняет. Но Ронал не дала ей ни единого шанса вставить хотя бы слово или перебить себя. Она продолжала наступать, сокращая расстояние между ними и буквально чеканя каждое обвинение, точно вколачивая коралловые колья: — Ты смотришь на меня сейчас свысока, с вековой гордостью дочери лесного вождя, но знаешь ли ты, в каком истинно ужасающем состоянии эта звездная избранница попала на мои целительские маты? Не я прострелила ей ногу, Нейтири. И не люди демонов. Это была твоя стрела. Твоя тяжелая боевая стрела Оматикайя с костяным наконечником, которая насквозь, с мясом пробила её голень, полностью раздробив плоть и намертво застряв прямо в мышце. Пока твой старший сын, захлебываясь водой, ты там, на палубе, в своей слепой, бешеной ярости чуть не убила ту, которая только что вытащила его с того света и зашила его глубокую рану! Если бы твоя проклятая стрела прошла хотя бы на один ничтожный палец левее, спасительница твоего первенца навсегда осталась бы лежать в той железной ловушке, захлебываясь собственной кровью от твоей же руки. В маруи семьи Салли снова мгновенно похолодело, воздух стал вязким и душным. Нейтири застыла на месте, словно подкошенная, её дыхание сдавленно перехватило, а длинные пальцы непроизвольно, мелко задрожали. В её сознании яркой, болезненной вспышкой воскрес тот недавний безумный кошмар на палубе тонущего корабля. Огонь, удушливый черный дым, своя собственная дикая, разрывающая грудь боль от потери, застилавшая глаза кровавой пеленой... Она вспомнила, как в припадке неописуемого горя без разбора выпускала смертоносную стрелу за стрелой в каждого, кто попадался на её пути. Накатывающее, удушающее осознание того, что её собственное оружие, её личный лук чуть не оборвал жизнь той, за чью честь сейчас так отчаянно и твердо заступался Нетейам, ледяной, парализующей волной прошлось по её позвоночнику. Ронал внимательно, с хирургической точностью прочитала эту мимолетную судорогу ужаса и вины на лице лесной принцессы, но её тон остался жестким и непреклонным. Она сделала короткую, тяжелую паузу, и в её глазах вновь промелькнуло то самое профессиональное, глубокое и почти мистическое замешательство, которое мучило её душу всё то время, пока она отчаянно боролась за жизнь раненого аватара. — Но одного я, как Цахик клана Меткайина, понять и объяснить не могу, — гораздо тише, почти конфиденциально добавила Ронал, и в её голосе впервые скользнуло искреннее, пугающее недоумение целителя перед лицом необъяснимого чуда. — Наконечники твоих лесных стрел до самого основания пропитаны сильнейшим, смертоносным нейротоксином черных ос. Я видела это по обуглившимся краям раны, я чувствовала этот терпкий запах. Одно такое ранение должно было остановить сердце любого аватара, любого пришельца со звезд в течение всего нескольких вдохов. Их фальшивая, выращенная в стекле кровь просто физически не способна бороться с истинным ядом Пандоры. Но она... она до сих пор дышит. Этот яд возможно прямо сейчас заживо выжигает её органы изнутри, но её искра упрямо, мертвой хваткой держится за плоть. Почему она не умерла на месте, Нейтири? Какая неведомая сила удерживает жизнь в этом теле демона? Ронал замолчала, ожидая хоть какого-то ответа, но, видя лишь потрясенное, ошеломленное молчание лесной семьи и застывшую от шока Нейтири, резко развернулась. На этот раз она окончательно, стремительным шагом покинула маруи, позволив плотному пологу с глухим стуком упасть назад. Цахик ушла, оставив Нейтири стоять в полумраке наедине с тяжелым, удушающим грузом собственной страшной вины и неразрешимой, пугающей загадкой Великой Матери. Полог маруи с глухим, плетеным стуком опустился, окончательно отрезав хижину от внешнего мира рифов, но внутри замкнутого пространства бамбуковых стен воздух оставался неподвижным, словно застывшая смола. Тишина, наступившая после ухода Ронал, больше не была просто молчанием — она превратилась в осязаемую, удушающую тяжесть, которая невидимым грузом легла на плечи каждого присутствующего. Нейтири так и осталась стоять у входа, словно окаменевшая статуя. Её взгляд, до этого упрямо направленный в спину морской Цахик, теперь медленно, с видимым трудом опустился на собственные ладони. Те самые пальцы, что секунду назад были готовы сжаться в когти для защиты семьи, теперь мелко дрожали. Вся её былая гордость, вся лесная спесь испарились, оставив после себя лишь выжженное, леденящее душу осознание. Ее стрела. Ее тяжелое боевое орудие, пропитанное смертоносным соком лесных ос, едва не убило ту, кто заставил сердце Нетейама биться вновь. Джейк медленно выдохнул сквозь зубы и опустил плечи. Напряжение, державшее его весь этот час, уступило место глубокой, изматывающей усталости вождя, который понимает, что их шаткое убежище на рифах только что дало новую, глубокую трещину. Он не стал упрекать жену — он слишком хорошо помнил, в каком безумном, ослепляющем от горя состоянии она находилась на палубе «Морского Дракона», когда они думали, что потеряли первенца. Но масштаб последствий этой слепой ярости теперь пугал даже его. Кири тихо, со стуком поставила деревянную пиалу на бамбуковый настил. Травы в ней уже окончательно остыли, пуская едва заметный терпкий пар. Девочка перевела взгляд на Нетейама, и в её больших глазах отразилась та самая неразрешимая загадка, о которой говорила Ронал. Как целительница, пусть и юная, Кири знала силу яда черных ос — лесной клан использовал его, чтобы с одного выстрела валить самых крупных зверей. Аватар должен был погибнуть до того, как лодка коснулась берега. Нетейам на циновке медленно откинулся назад, тяжело опустив голову на сложенные ткани. Вспышка его нетипичной, взрослой твердости забрала последние силы, и теперь раненое плечо отзывалось пульсирующей, выжигающей болью. Он закрыл глаза, но перед мысленным взором упрямо стояла одна и та же картина: тонущий отсек, скрежет ломающегося под давлением воды металла, свет тусклого фонаря и лицо Лили — бледное, искаженное страхом, но с абсолютно четким, упрямым взглядом, пока её пальцы стягивали его плоть. — Мама... — очень тихо, почти шепотом позвал Нетейам, не открывая глаз. Его голос больше не звенел металлом, в нем снова проступила мягкость испуганного за чужую жизнь сына. — Ты ведь... ты ведь не хотела этого. Ты не знала. Нейтири вздрогнула от его голоса, словно от удара. Она медленно повернула голову к сыну, и в её янтарных глазах, всегда таких решительных и грозных, впервые за этот день блеснули слезы — не от слабости, а от невыносимого, разрывающего грудь чувства вины перед собственным ребенком и перед той силой, которую они назвали Торук Макто. Нетейам на циновке медленно откинулся назад, тяжело опустив голову на сложенные слоями ткани. Вспышка его нетипичной, взрослой твердости забрала последние физические силы, и теперь раненое плечо отзывалось пульсирующей, выжигающей болью. Но, видя, как задрожали плечи матери, юноша упрямо пересилил эту слабость. Он не мог выносить её страданий, даже если эти страдания были порождены её собственной слепой яростью. Превозмогая жгучую боль в рассеченной плоти, Нетейам медленно протянул свою здоровую, длинную руку вперед и мягко, но настойчиво коснулся ладони Нейтири. Его пальцы, еще хранившие следы ночного кошмара, тепло сжали её холодную, онемевшую от шока руку. — Мама... — очень тихо, но удивительно мягко, с глубокой сыновней нежностью позвал Нетейам, заглядывая в её полные слез глаза. — Посмотри на меня. Живая. Слышишь? Лили жива. Она дышит там, в соседней маруи, под присмотром Ронал. Твоя стрела не убила её. Ты не знала, никто из нас не знал, что произойдет в той темноте. Прекрати терзать себя, я умоляю тебя. Великая Мать сохранила её искру, и она поправится. Всё уже позади... Нейтири медленно, словно через силу, перевела свой застывший, безумный взгляд с собственных ладоней на лицо первенца. Слова утешения, исходящие от сына, которого она едва не потеряла, не принесли ей облегчения. Напротив, они вонзились в её израненное сердце еще глубже, заставив её грудь судорожно вздыматься. Она резко, с едва слышным гортанным всхлипом выдернула свою руку из его ладони. Её лицо, искаженное невыносимым, удушающим грузом вины и дикого, первобытного материнского страха, застыло в болезненной гримасе. В янтарных глазах, устремленных на Нетейама, отразилась такая бездонная, пугающая глубина её ночного безумия, что даже Джейк в углу невольно замер, не смея вмешаться. — Ты не понимаешь, Нетейам... — сдавленно, почти со свистом вытолкнула из себя Нейтири, и её голос сорвался на глухой, дрожащий шепот, от которого по стенам маруи поползли ледяные мурашки. — С её смертью... если бы эта стрела прошла чуть левее, если бы яд ос остановил её сердце на той палубе... вместе с её смертью я своими собственными руками убила бы и тебя. Она задыхалась от ужаса собственного откровения, переводя взгляд с Нетейама на притихших Кири и Ло'ака. — Мой лук… лук великого Эйтукана, который должен защищать моих детей, едва не лишил тебя спасения, — её голос задрожал от сдерживаемых рыданий, становясь всё более надрывным. — Если бы она упала мертвой до того, как завязала тот последний узел на твоем плече... ты бы просто истек кровью прямо у нее на груди, в той черной воде! Моя слепая, бешеная ярость… мой собственный гнев, которым я пыталась отомстить за тебя, едва не задушил твою жизнь на том корабле! Я бы убила тебя, Нетейам… Я сама бы тебя убила. После этих слов Нейтири обессиленно закрыла лицо ладонями, и из её груди наконец вырвался тот самый долгожданный, разрывающий легкие утробный плач, который она так отчаянно сдерживала в присутствии чужаков. Вся маруи погрузилась в тяжелое, скорбное молчание, нарушаемое лишь тихими рыданиями лесной принцессы, осознавшей, насколько близко её собственное оружие подошло к сердцу её любимого сына. *** Лили открывала глаза так, словно медленно, дюйм за дюймом, выплывала из бесконечной, обволакивающей, невероятно теплой и бездонной глубины, где время потеряло свою привычную власть. Это пробуждение не имело абсолютно ничего общего с теми жуткими, рваными и паническими мгновениями из её прошлой, суровой жизни, когда сознание возвращалось к ней после тяжелых ранений на залитом кровью поле боя. Тогда возвращение в реальность всегда представляло собой резкий, жестокий, почти физический толчок — словно мощный разряд тока, мгновенно заставляющий легкие судорожно и больно хватать ледяной воздух, сердце — бешено, с перебоями колотиться в тесную грудную клетку, а заскорузлые пальцы — инстинктивно, вслепую искать рукоять штурмовой винтовки в луже копоти. Сейчас всё было совершенно, кардинально иначе. Возвращение к жизни казалось удивительно мягким, трепетным, бережным и тягучим, похожим на то, как ласковое утреннее солнце постепенно, луг за лугом, растворяет плотный ночной туман над сонной рекой. Первое, что её окутало с ног до головы — это абсолютный, монолитный, звенящий покой. Каждое её внутреннее чувство, каждый нервный узел, обычно натянутый до предела как оголенный провод под высоким напряжением и готовый к ежесекундному выстрелу, внезапному нападению, прыжку или яростной защите, вдруг обмяк и расслабился. На её истерзанную душу, которая долгими годами непрекращающегося кошмара не знала ни одной минуты полноценного отдыха, словно опустилось невидимое, невесомое, пушистое и исцеляющее теплое одеяло. Это убаюкивающее, глубокое тепло проникало под синюю кожу, просачивалось в самые кости, унимая, баюкая и гася каждую застарелую внутреннюю бурю, каждую ядовитую вспышку гнева и изнуряющей боли, которые безжалостно выжигали её существо изнутри все последние недели. В этот короткий, благословенный миг её собственное, смертельно уставшее сознание словно самостоятельно возвело вокруг себя глухую, абсолютно непробиваемую стену. Оно упрямо, из последних сил защищалось от бесконечной, изматывающей войны снаружи и непрекращающейся, разрывающей на части борьбы внутри. Разум, до предела истощенный вечным, жестоким режимом выживания, командами, чужими смертями и гарью, просто заблокировал реальность ледяного океанского шторма, грохота оружия и тонущего железного корабля. Он милосердно подарил ей эту крошечную передышку. Её сознание, точно израненный, затравленный зверь, наконец-то нашедший глубокую, абсолютно безопасную и скрытую от чужих глаз нору, затаилось в этом коконе блаженной, звенящей тишины, напрочь отрезая Лили от всего остального мира Пандоры. В эти секунды ей совершенно не хотелось шевелиться, не хотелось напрягать связки и даже думать о том, кем она является на самом деле, какую маску носит и где сейчас находится её измученное тело. Существовало только это обволакивающее, почти сакральное, божественное чувство абсолютной легкости, чистоты и безопасности, которого она, как ей сейчас казалось, не испытывала еще ни разу за всю свою сознательную жизнь. Лили просто мерно дышала, растворяясь без остатка в этом теплом, обманчивом, но таком спасительном умиротворении. Постепенно, слой за слоем, этот густой, баюкающий туман абсолютной безмятежности начал неохотно рассеиваться, медленно уступая место первичному, еще очень слабому, хрупкому осознанию окружающего пространства. Лили отчетливо почувствовала всей поверхностью спины жестковатый, тонкий, но до боли, до крика знакомый поролоновый матрас. Он был обтянут суровой, слегка шершавой армейской брезентовой тканью, которая когда-то так привычно пахла дезинфекцией и складом Адских Врат. Она приоткрыла глаза чуть широкой щелкой, и её плывущий, расфокусированный взгляд уперся прямо в тускло поблескивающий металлический каркас верхней полки, расположенной всего в полуметре от её лица. Сердце в груди стукнуло глухо, ровно, без единого намека на недавнюю аритмию. Это была её койка. Её собственное, глубоко личное, отвоеванное у сурового мира место в самом дальнем, укромном углу старого мобильного модуля 26. В голове лениво, словно в полусне, завертелся целый рой сбивчивых, испуганных мыслей, которые упорно никак не желали складываться в единую, логическую картину. Обманутый разум наотрез отказывался верить собственным тактильным рецепторам. Лили искренне не понимала — просто физически, ментально не могла сейчас постичь, — почему ей вдруг так чертовски, оглушительно и невероятно хорошо. Почему в её теле не осталось ни единой капли той удушающей, свинцовой, выжигающей нервы усталости, которая непрерывно преследовала её все последние месяцы? Её израненное, привыкшее к постоянным запредельным перегрузкам тело больше не выло от боли, не ныло в суставах, не требовало немедленной, спасительной дозы сильных анальгетиков или хотя бы одного глотка пресной воды, чтобы смочить пересохшее горло. Напротив, по её синим мышцам ленивой, мощной рекой разливалась чистая, первозданная и какая-то звенящая физическая сила. Она робко, едва веря собственным пальцам, провела ладонью по своим ребрам, а затем опустила руку ниже, ведя по бедрам. Все её старые рубцы, памятные рваные шрамы от осколков человеческих пуль и прошлых боевых стычек в густых лесах оставались на своих привычных местах. Они рельефно, четко проступали под кожей, никуда не исчезнув и не разгладившись. Но они больше совершенно не тянули, не горели той тупой, изматывающей предштормовой болью при каждом минимальном движении, как это было на океане. На измученной душе наконец-то, впервые за долгие, полные кошмаров луны скитаний и безжалостной партизанской войны, воцарилось абсолютное, глухое, монолитное и такое безумно желанное спокойствие. Лили медленно обвела влажным взглядом тесные, заставленные аппаратурой стены вагончика, и её горло перехватил внезапный, болезненный спазм острой, щемящей до слез нежности. Ведь именно здесь, в этих невзрачных, тесных четырех стенах из дешевого серого пластика и легкого титанового сплава, когда-то давно начинались её самые лучшие, самые чистые, искренние и счастливые месяцы жизни на Пандоре. Удивительное время, когда весь мир вокруг еще казался огромным, добрым, а спасение и победа — возможными. Это было единственное место её настоящего спасения и её истинного, обретенного дома. Убежище, где Норм, доктор Грейс Огустин, Макс и сам Джейк принимали её целиком, без остатка, со всеми её тяжелыми прошлыми грехами, жутким армейским бэкграундом корпоративного ликвидатора RDA и колючим, ощетинившимся характером. Ей здесь никогда не нужно было притворяться кем-то другим, не нужно было ежесекундно заслуживать доверие своей кровью или с пеной у рта доказывать преданность командирам. В те далекие дни они все были молоды, не напуганы грядущей катастрофой, полны безумных научных надежд, отчаянной веры в будущее и искренне, до умопомрачения любили этот чужой, дикий, но ставший для них единственным родным мир джунглей. Здесь её не судили за прошлое. Здесь её просто тепло ждали назад с каждой опасной лесной вылазки, оставляя на столе кружку горячего чая. Это обманчивое, убаюкивающее и такое родное чувство тепла из далекого прошлого обволакивало её сознание, как плотный защитный кокон, заставляя на какую-то сладкую долю секунды напрочь забыть о ледяном шторме, свистящих пулях и тонущем, разламывающемся пополам «Морском Драконе». Но чем отчетливее, чем ярче Лили узнавала родные детали старого вагончика — приклеенную Нормом записку на шкафу, царапину на приборной панели, — тем сильнее, яростнее внутри её существа разгоралось глухое, паническое, леденящее непонимание: как, каким образом, а главное — почему она оказалась здесь, в этом призрачном прошлом, если всего несколько минут назад её сердце навсегда останавливалось от смертоносного яда в бушующем океане? Лили медленно, затаив дыхание, опустила босые ноги на тусклый металлический пол модуля. Ожидаемого леденящего холода композитной стали, к которому она так привыкла за годы службы, почему-то не последовало — ребристая поверхность была приятно, едва уловимо теплой, словно согретой невидимым домашним очагом. Она осторожно, бережно перенесла вес своего тела и поднялась во весь рост. На долю секунды Лили замерла, крепко зажмурившись и инстинктивно приготовившись к тому, что весь мир вокруг неё сейчас бешено покачнется, закружится в рваном танце, а разорванная, сожженная нейротоксином голень просто подкосится от дикой, парализующей боли. Но измученное тело послушалось её безупречно. Ни один мускул не дрогнул. Она стояла на ногах твердо, уверенно, чувствуя себя невероятно легкой, почти полностью невесомой, словно с её плеч наконец-то сняли тяжеленный армейский бронежилет, который она носила, не снимая, целую вечность. Она начала медленно, осторожно, шаг за шагом обходить помещение. Её расширившиеся зрачки жадно, с какой-то первобытной истомой выхватывали из мягкого изумрудного полумрака до боли родные силуэты. Старый мобильный модуль №26 никогда не отличался большими размерами — тесный, компактный, до предела забитый сложной аппаратурой, проводами и медицинскими датчиками научно-исследовательский вагончик. Но прямо сейчас, в это мгновение, он казался ей целым огромным, изолированным от всех штормов, абсолютно безопасным миром. Ковчегом, который запер её внутри своего уюта. Лили медленно шла вдоль изогнутой пластиковой стены, плавно протянув длинную синюю руку вперед. Она бережно, трепетно, едва касаясь подушечками пальцев, проводила по каждой выпуклости, по каждому тумблеру, металлическому стыку и пыльному экрану приборов. На душе от этих простых, осязаемых прикосновений становилось так пронзительно, так невыносимо и щемяще хорошо, что в груди сладкой волной разливалось чистое, концентрированное, давно забытое счастье. Здесь, под плотным слоем невидимого, застывшего времени, жило столько потрясающих, светлых и чистых воспоминаний. Они словно сами собой соткались из золотистых, мерцающих пылинок, лениво кружащихся в изумрудных лучах, пробивающихся сквозь овальное окно из джунглей. Эти призраки прошлого буквально оживали прямо у неё на глазах, обретая четкие контуры. Вот в один ровный ряд стоят три полукруглые, массивные капсулы амниотической связи — те самые тяжелые металлические коконы, в которые когда-то каждый день ложились мама, Норм Спеллман и Джейк Салли, чтобы перенести свое сознание в выращенные тела аватаров. Лили подошла ближе, чувствуя, как затрепетало сердце, и мягко провела ладонью по гладкому, чуть матовому пластику крышки капсулы под номером «01» — капсулы Джейка. Ей на миг показалось, что сквозь звенящую тишину она до сих пор слышит его глухое, раздраженное ворчание и отборный армейский мат, когда он, будучи еще парализованным, прикованным к инвалидному креслу бывшим морпехом, только учился заново переставлять свои огромные синие ноги и управлять этим непослушным аватаром. Чуть дальше располагалась вечно заваленная разноцветными проводами, микросхемами, инструментами и какими-то полуразобранными блоками системная рабочая поверхность Макса Паттерсона. Лили скользнула взглядом по столу: на самом краю, рядом с клавиатурой, так и осталась сиротливо стоять его любимая потертая термокружка с застарелым, потемневшим следом от крепкого, наспех сваренного кофе. Девушка нежно провела пальцами по матовому экрану выключенного монитора, и её губы сами собой расплылись в слабой, искренней и удивительно мягкой улыбке. Память мгновенно, безжалостно и ярко подкинула ей детальную картинку из той, прошлой, далекой довоенной жизни. Вот они сидят здесь все вместе на этих тесных циновках и крутящихся стульях после тяжелого, изматывающего, но безумно интересного и полного открытий дня в глубине джунглей. В вагончике слегка накурено, пахнет озоном, дешевым табаком и перегретой электроникой. Норм, отчаянно краснея до самых ушей и смешно размахивая длинными руками, пытается что-то яростно доказать хмурящейся Грейс из тонкостей лингвистики и грамматики на'ви. А сама Лили, вольготно развалившись на старом стуле, закинув ноги на системный блок и лениво крутя в пальцах стальную зажигалку, безбожно, едко подшучивает над ним и над Джейком, разряжая обстановку. Лили зажмурилась, позволяя этому конкретному, до безумия живому воспоминанию целиком захватить её сознание. Реальность заброшенного модуля окончательно истончилась, уступая место яркому, залитому теплом вечеру много лун назад. В её памяти этот вагончик буквально дышал жизнью. За узкими окнами джунгли Пандоры медленно погружались в сумерки, окрашиваясь в глубокие неоновые тона, а внутри модуля горел мягкий, желтоватый технический свет. Воздух был плотным, пропитанным ароматом свежезаваренного кофе, сладковатым дымом и неповторимым запахом нагретых микросхем. Норм Спеллман, долговязый, взъерошенный, с вечно растрепанными волосами, стоял посреди прохода, отчаянно жестикулируя. В руках он сжимал потрепанный блокнот с лингвистическими записями. Его лицо горело лихорадочным научным азартом, а уши смешно покраснели от волнения — он уже добрых полчаса пытался доказать доктору Грейс Огустин правильность своей сложнейшей словесной конструкции на'ви. — Грейс, ты не понимаешь! — почти умоляюще восклицал Норм, размахивая блокнотом перед лицом курящей сигарету целительницы. — Если я использую этот суффикс в сослагательном наклонении, выражая почтение к её семейному древу, это расположит её к диалогу! Это же чистая психолингвистика! Сама Лили в этот момент вольготно, чисто по-военному развалилась на старом крутящемся стуле в углу. Закинув одну ногу на системный блок и лениво, с тихим металлическим щелканьем крутя в длинных синих пальцах свою любимую стальную зажигалку, она с нескрываемым удовольствием наблюдала за этой сценой. На ней была простая майка на лямках, а лицо, еще не обремененное грузом будущих потерь, озаряла дерзкая, молодая улыбка. Не выдержав этого потока заумных терминов, Лили мягко крутанулась на стуле, остановила зажигалку коротким хлопком ладони и выдала со слабым, гортанным смешком, который эхом отозвался в её голове: — Слушай, Норм… — она прищурилась, глядя на несчастного ученого с доброй, но едкой иронией. — Твой синтаксис, конечно, прекрасен, точен и достоин высшей похвалы на Земле. Но если ты будешь так же официально, строго по учебнику подкатывать к молодым, горячим девушкам из лесного клана, они пристрелят тебя из чистого лунного сострадания. Просто чтобы не слушать этот занудный бред и не ломать себе уши. Поверь мне, парень, в лесу никто не думает о сослагательном наклонении, когда парень пытается привлечь внимание. Норм от неожиданности осекся на полуслове, его рот так и остался полуоткрытым. Он растерянно перевел взгляд с блокнота на Лили, густо заливаясь краской уже до самого воротника майки. — Я… я не подкатываю! — возмущенно и слишком поспешно пискнул он, пытаясь спрятать блокнот за спину, чем вызвал лишь новую волну веселья. — Это исключительно научный интерес к интеграции в клановую культуру! Сидящая за соседним столом Грейс Огустин выпустила густую струю сизого дыма, устало, но невероятно тепло улыбнулась и, прижав ладонь к лицу, тихо рассмеялась, согласно кивая в сторону Лили. А из угла, где на полу растянулся огромный аватар Джейка Салли, донесся громкий, издевательский хохот. Джейк, закинув руки за голову, подмигнул Лили и крикнул: — Слышал, Норм? Армия фигни не скажет! Бросай свою макулатуру, иначе принцесса Оматикайя сделает из тебя мишень для практики своих лучников! Лили в воспоминании лишь победно подбросила зажигалку в воздух, поймала её и подмигнула надувшемуся, но улыбающемуся Норму. В том моменте было столько жизни, столько искренней, неподдельной безопасности и юношеского тепла, что открывшая в реальности глаза Лили почувствовала, как по её щеке, теряясь в синей коже, медленно покатилась горячая, одинокая слеза. А потом она в этой же памяти, так же легко и непринужденно, с ленивой, хищной ухмылкой переводила прищур на растянувшегося прямо на полу огромного синего аватара Салли. Лили с тихим скрипом крутанулась на разболтанном стуле, закинув мускулистый синий локоть на спинку, и выдала в своей излюбленной, чисто армейской, грубоватой манере — так, как умеют общаться только свои в доску люди, успевшие вместе понюхать пороху, жрать сухпайки из одного котелка и ставшие друг другу ближе, чем родные по крови: — А ты, Макто, лучше вообще пасть прикрой и не отсвечивай, — беззлобно, но с жестким казарменным подколом фыркнула она, прицелившись в него длинным указательным пальцем, как пистолетом. — Советник хренов. Твой единственный реальный шанс завоевать хоть каплю уважения у этой гордой лесной цацы Оматикайя — это перестать с дебильными воплями собирать своей пустой башкой каждую третью ветку на глазах у её грозной мамаши. Слышишь меня, Салли? Мои уши вянут от твоих отчетов. Нейтири посмотрит на твои кульбиты в воздухе и решит, что у великого земного десантника напрочь отбита координация, а вместо мозгов в черепушке плещется тормозная жидкость. Не позорь мундир, морпех, шевелись аккуратнее! Джейк тогда от такой запредельной наглости аж поперхнулся фильтрованным воздухом вагончика, театрально закашлявшись, но в его больших янтарных глазах мгновенно вспыхнул азартный, чисто братский, хулиганский огонек. Они чертовски стоили друг друга в этих бесконечных словесных перепалках — два сапога пара, два ломаных и переломанных жизнью солдата, понимающих друг друга с полуслова и с полувзгляда. — Слышь, ты, салага, — шутливо, утробно огрызнулся Салли, приподнимаясь на локтях и пуская в её сторону короткий, хриплый смешок, обнаживший клыки. — Завали хлебало и бегом учи матчасть, пока я тебе, как старший по званию, наряд вне очереди на чистку фильтров не выписал. Отлично я летаю! Хвост работает как надо! Это ветки на Пандоре какие-то неправильные, растут не по уставу. Хрен увернешься. — Ага, конечно, списывай всё на флору, — тут же, словно в пинг-понге, отбила подачу Лили, издевательски сощурившись. — Плохому танцору и нога мешает, Салли. Тебе выдать чертеж траектории полета или ты так и будешь косить под подбитый «Скорпион»? Норм вон и то изящнее приземляется, хотя у него до сих пор ноги подкашиваются при виде любого лесного комара. — Эй! Я вообще-то всё слышу! — подал оскорбленный голос из своего угла Норм, испуганно высунувшись из-за плеча Грейс. — Моя координация в пределах нормы для антрополога! — Сиди уж, — беззлобно отмахнулся от него Джейк и снова перевел тяжелый, но смеющийся взгляд на Лили. — Слышь, штурмовик, ты на кого батон крошишь? Я бы посмотрел на тебя, если бы тебе выдали эту синюю тушу весом в двести кило и заставили прыгать по деревьям без парашюта. Ты бы сама в первую же секунду пропахала носом местный мох! — Родной мой, я в отличие от некоторых, — Лили щелкнула пальцами и победно качнулась на стуле, — рождена для маневров. Я на тренировочной базе RDA на симуляторах ставила рекорды, пока ты в госпиталях казенные матрасы протирал. Так что если надо будет — я и на банши полечу задом наперед, и ни одной поганки головой не задену. — Ну всё, ты дотрещалась, тактическая моя, — снайперски точно, прямо с пола, Джейк совершил молниеносный выпад. Не долго думая, он прицельно, мощным щелчком швырнул в её наглую, ухмыляющуюся физиономию плотный, тугой комок упаковочной бумаги, который Лили с кошачьей реакцией, со смехом перехватила пальцами у самого своего носа, даже не моргнув. — Мимо, ветеран! Стареешь! Тремор в руках? — Лили запустила этот же комок обратно, попав Салли прямо в широкий лоб. Джейк только притворно зарычал, потирая место «удара» и обещая ей страшную месть на следующей же тренировке. А Макс Паттерсон, сидевший чуть поодаль у своей рабочей поверхности и даже не оторвавшийся от шипящей паяльной лампы, светящегося микроскопа и искрящих плат, лишь тихо, утробно хмыкнул себе под нос. Он привычно, понимающе покачал головой, даже не пытаясь разнимать или утихомиривать этих двух сумасшедших вояк. Для него эта грубая, казарменная ругань была лучшей, самой успокаивающей музыкой на свете — верным признаком того, что его безумная, разношерстная команда в полной безопасности и в полном порядке. Они все в том далеком, благословенном моменте были такими живыми. Такими невообразимо настоящими, родными, теплыми, дышащими одним общим воздухом на двоих. Без чинов, без дурацких званий, без этой уродливой, удушающей корпоративной фальши и приказов RDA — просто названые брат и сестра по оружию, нашедшие свой маленький, шумный, но такой железобетонный покой в глухом, заброшенном углу чужой планеты. Лили стояла посреди этого застывшего, безмолвного полумрака, и эхо их воображаемого, яростного армейского спора всё еще осязаемо вибрировало в её ушах. Улыбка медленно, болезненно сползла с её лица, оставив лишь щемящую пустоту. Они ведь и правда были с Джейком как брат с сестрой. Сумасшедшие, ломаные, колючие, но абсолютно, до последнего патрона свои. Лили горько усмехнулась, качнув головой. Из всей этой разношерстной ученой братии Грейс Огустин только они двое по-настоящему знали, каково это — выполнять приказы, от которых выворачивает наизнанку, засыпать под непрерывный гул генераторов RDA и просыпаться от собственного крика. Джейк пришел в этот модуль разбитым паралитиком, потерявшим брата-близнеца и смысл топтать эту землю. Лили — выжженным изнутри штурмовиком, которая умела только бездумно ликвидировать цели и глушить совесть дешевым пойлом. Они нашли друг друга, как два одиноких пса из одного вольера. Между ними никогда не было этой слащавой, высокопарной лесной романтики, которую Салли крутил со своей принцессой. О, нет. У них была суровая, железобетонная солдатская дружба, скрепленная тоннами казарменного юмора, общими шрамами и негласным правилом: «Если я облажаюсь — пристрели меня сам». Они ругались до хрипоты, обкладывали друг друга трехэтажным матом, делились последним сухпайком и часами сидели на корточках у вагончика, молча куря одну сигарету на двоих и глядя на чужие, фосфоресцирующие звезды. Джейк понимал её так, как никогда не сможет понять никто другой. Он знал, какая тьма сидит в её человеческой голове, потому что в его собственной голове жила точно такая же. Она была для него той самой бешеной, невыносимой сестрой по оружию, которой можно было доверить спину в любом, даже самом суицидальном бою. Вагончик безответно молчал, лишь датчики на панели продолжали свое монотонное, размеренное попискивание, упрямо доказывая ей, что весь этот родной, теплый мир — лишь призрачный слепок её собственного, медленно угасающего разума. В этом тесном, неказистом вагончике они не были солдатами, врагами или наемниками. Они были просто странной, безумной бандой ученых-чудаков и одного сумасшедшего, сломанного войной ветерана, объединенных между собой чем-то гораздо более великим и прочным, чем просто корпоративные контракты и приказы RDA. Их принимали здесь без оглядки на шрамы, без допросов о прошлом, без упреков и подозрений. Лили здесь любили. Её просто искренне, по-человечески ждали назад с каждой опасной лесной вылазки, всегда оставляя на углу стола чистую кружку. Лили медленно провела широкой ладонью по лицу, словно физически пытаясь стереть, смахнуть это нахлынувшее, слишком реалистичное наваждение. Воспоминания дышали живым, осязаемым теплом, они согревали её израненное, очерствевшее сердце, но холодная, циничная логика военного внутри её разума уже не просто тихо шептала — она истошно кричала во всю глотку. Лили медленно оторвала тяжелый взгляд от пустой циновки на полу, где когда-то сидел Джейк, и повернулась к противоположному, самому темному углу вагончика. Там, на небольшом металлическом штативе прямо над заваленным бумагами рабочим столом Грейс, тускло и зловеще поблескивала круглым объективом старая, покрытая мелкими царапинами цифровая видеокамера. Её сердце болезненно, судорожно сжалось, пропустив удар. Это маленькое пластиковое устройство было свидетелем их прошлой реальности. Проклятое, роковое место. Именно здесь они когда-то, поддавшись мягкому давлению доктора Огустин, натянуто улыбались и надиктовывали свои ежедневные видеодневники — наивная, глупая и почти детская привычка, которую им навязали для отчетов Земле. Но для самой Лили эта точка в тесном пространстве модуля стала финальной чертой. Именно здесь, прямо перед этим равнодушным электронным глазком, восемнадцать лет назад для нее раз и навсегда закончилась прежняя жизнь. Именно здесь полковник Куоритч, не дрогнув ни единым мускулом на своем суровом, покрытом шрамами лице, хладнокровно нажал на спусковой крючок. Выстрел в упор. Прямо в лоб. Лили невольно, подчиняясь внезапному фантомному импульсу, медленно потянула синюю руку к своей голове. Её пальцы замерли в миллиметре от лба, ожидая нащупать рваные края входного отверстия, запекшуюся кровь или хотя бы глубокий, уродливый шрам между бровей. Но нет. Пальцы коснулись лишь абсолютно гладкой, теплой и чистой кожи. В этом странном, залитом изумрудным светом пространстве даже воспоминание о гибели её человеческого тела не оставило ни единого физического следа. Она сделала два шага вперед и подошла к штативу вплотную, всматриваясь в темное, глубокое стекло объектива, словно в черное зеркало. В её сознании жужжащим, яростным роем мгновенно воскресли мельчайшие детали того страшного дня. Вспышка памяти перенесла её в тот момент, когда она, едва держась на ногах от невыносимой боли, перешагнула порог мобильной лаборатории. Перед глазами снова стоял ужас в глазах матери, увидевшей её изувеченное, покрытое пеплом и гарью тело, изуродованное страшными ожогами лицо и сочившуюся кровью пустую ткань там, где еще недавно была левая рука. Лили помнила, как хрипело её собственное разорванное дыхание, как она из последних сил останавливала Грейс уцелевшей рукой, торопливо выплевывая вместе с кровью важнейшие тактические сведения о взорванных блоках базы, уничтоженных вертолетах и роковых семи днях, оставшихся до сокрушительного удара корпорации. Она сделала всё, что могла, чтобы дать им этот выигрыш во времени, передав через Норма координаты и заставив их готовиться к неминуемому бою. А затем в сознании прокрутились кадры её последней видеозаписи, сделанной здесь же, в углу этого самого вагончика под мягким светом настольной лампы. Лили отчетливо вспомнила, как сидела перед объективом стационарной камеры со сцепленными руками и ровной спиной, зная, что этот путь для нее конечен. Вспомнила свои прощальные слова — искренние, лишенные формальностей благодарности Грейс, ставшей для нее настоящим ориентиром, названому брату Джейку, зануде Норму, надежному Максу и Труди, которая когда-то показала ей, что значит бороться за свободу. В той записи она призналась им, что раз за разом видела в своих пророческих снах гибель Пандоры и знала: остался лишь один-единственный путь, в котором её обретенная семья выживет, и этот путь требовал от нее остаться позади. Она помнила, как за секунду до финала краем глаза уловила движение открывшейся двери, как осознание неизбежного сковало её лицо, и как сухой, оглушительный хлопок выстрела оборвал её прощание, отбросив тело на металлический пол прямо под объектив продолжающей работать камеры. Лили горько, но удивительно спокойно и открыто усмехнулась своему размытому отражению в линзе выключенной камеры. Эта усмешка была точь-в-точь такой же, как на архивных видеокадрах их короткого, украденного у войны счастья. — И я бы сделала это снова, — глухо, но отчетливо произнесла она в звенящую пустоту, и её голос прозвучал потрясающе твердо, без единой лишней вибрации. В нём отчетливо звенел сухой металл опытного бойца. — Слышишь меня, полковник? Если бы мне пришлось выбирать опять — я бы сделала это снова. Не задумываясь. В её израненной душе сейчас не было ни капли раскаяния, ни единой секунды малодушной жалости к себе, сожаления о содеянном или панического страха перед тем моментом, когда горячий свинец выжег её человеческое сознание. Для нее, как для профессионального штурмовика, это был единственный возможный, сугубо тактический, холодный и математически правильный выход из безвыходной ситуации. Единственный способ сделать так, чтобы они — её настоящая, обретенная в этих джунглях семья — остались жить дальше. Она осознанно обменяла свою хрупкую человеческую жизнь в Адских Вратах на их свободу, и эта суровая сделка до сих пор казалась ей самой честной, благородной и оправданной во всей её длинной, грязной армейской биографии. Она заплатила наивысшую цену за то, чтобы Джейк Салли смог подняться в небо, оседлать великого зверя и стать великим Торук Макто; за то, чтобы Норм продолжал жить, ворчать на ошибки учеников и учить детей в лесных школах, а смертельно раненая Грейс успела дойти до Древа Душ и навеки соединиться с Эйвой. Лили ни единой секунды не жалела о том роковом шаге навстречу стволу полковника. Если цена их жизней и их будущего — пуля в её собственной голове, значит, эта цена была абсолютно оправданна. Она медленно отвернулась от камеры, чувствуя, как удушающая, липкая паника от окончательного осознания своего призрачного, пограничного состояния между жизнью и смертью окончательно уступает место ледяному, монолитному и абсолютному принятию опытного солдата. Ощущение этой странной реальности — той самой, про которую она позже обронила в разговоре с Пауком: «Мертва? Почти. Физически — нет. Во всём остальном — вопрос открытый» — больше не приносило боли. Если это странное место — её личный, заслуженный посмертный покой, пускай будет так. По крайней мере, здесь, в стенах этого старого, безопасного вагончика из её лучших воспоминаний, ей наконец-то больше не нужно было ни в кого стрелять, выполнять чужие приказы и бесконечно воевать. В углах мобильной лаборатории словно всё еще витал фантомный, едва уловимый запах табачного дыма, разогретых на полу армейских консервов и отголоски старой земной музыки. Ей почти почудилось, как из динамиков снова взрывается безумный, грязный электронный мотив «Психоделик Дели», под который они с Труди, задыхаясь от хриплого хохота, когда-то танцевали в этом тесном пространстве, натыкаясь на столы, пока Лили со смехом не бросала потушенную сигарету прямо в стакан с водой. Ей вспомнилось, как они сидели все вместе на полу вокруг жестяной банки, деля нехитрую еду, и как она нагло подкалывала Норма за его робкие вздохи в сторону лаборантки из отдела связи. Вспомнила, как легла прямо на эти доски, уставившись в потолок, и лениво, удовлетворенно выдохнула: «Господи, я вас ненавижу. Но если сдохну первой — хочу, чтоб вы все плакали, ясно?», а Труди запустила в нее подушкой с криком: «Пф, только если от смеха!». У них тогда было редкое, драгоценное чувство, будто в запасе — целая вечность. Оказалось — всего лишь миг. Но этот миг стоил каждой пролитой капли крови. Лили глубоко вдохнула чистый, неподвижный воздух воспоминаний. Наверное, её мать, Грейс, очутись она здесь, снова отвесила бы ей менторскую пощечину за курение в лаборатории, а потом крепко обняла бы — точно так же, как в самый первый день её побега с базы. Лили обвела взглядом безопасные, родные стены, за пределами которых больше не существовало приказов, выстрелов и смертей, и тихо улыбнулась, вспомнив мамин голос. «Здесь безопасно?» — «Нет. Но здесь ты — дома». Она медленно отвернулась от камеры, чувствуя, как удушающая, липкая паника от окончательного осознания своего призрачного, пограничного состояния между жизнью и смертью окончательно уступает место ледяному, монолитному и абсолютному принятию опытного солдата. Если это странное место — её личный, заслуженный посмертный покой, пускай будет так. По крайней мере, здесь, в стенах этого старого, безопасного вагончика из её лучших воспоминаний, ей наконец-то больше не нужно было ни в кого стрелять, выполнять чужие приказы и бесконечно воевать. Тишину мобильной лаборатории нарушил внезапный тихий шорох. Из-за поворота, где узкий коридор соединял соседний жилой модуль с этой частью вагончика, послышались негромкие, до боли знакомые шаги. — Ну и долго ты собираешься дымить на мою камеру, штурмовик? Или у RDA теперь новый устав — гипнотизировать выключенную технику до победного конца? Этот голос — хрипловатый, ироничный, с той самой неповторимой, въевшейся в подкорку менторской интонацией — заставил Лили резко, всем телом обернуться. Хлесткий, чисто их подкол, который понимали только они двоих еще со времен бесконечных споров в лаборатории, прошил звенящую пустоту насквозь. Лили замерла, не веря собственным глазам. На пороге модуля стояла Грейс. Без привычного исследовательского халата, без следов той страшной, смертельной раны, полученной при побеге — живая, спокойная и какая-то удивительно домашняя. В глубине её глаз больше не было тревоги за судьбу Пандоры или клана Оматикайя, там осталась только бесконечная, теплая материнская мудрость и едва заметная лукавая усмешка. Лили смотрела на нее, и монолитная броня опытного солдата впервые за долгое время дала глубокую трещину. Мысли путались, сознание отказывалось принимать реальность происходящего, а сердце, казалось, готово было разорвать грудную клетку от дикого, оглушительного стука. Она видела перед собой мать — ту, которую похоронили у Древа Душ, ту, ради спасения которой когда-то без раздумий подставила голову под пулю полковника. Лили сделала шаг назад, и её плечи, всегда державшие монолитную армейскую выправку, вдруг беспомощно опустились. Вся эта напускная штурмовая жесткость, холодный тактический расчет и броня опытного солдата, которую она так долго ковала в Адских Вратах, осыпались к её ногам бесполезным пеплом. Здесь, перед Грейс, она больше не была хладнокровным смертником, выбравшим стать непробиваемым щитом для клана. Она снова стала просто уставшей девчонкой. Подростком, на чьи хрупкие плечи взрослые когда-то свалили непосильную, чудовищную ношу этой грязной войны. Грейс смотрела на неё — мягко, тепло, с той бесконечной, всепрощающей материнской любовью, которую Лили так отчаянно и долго пыталась заслужить. В этом взгляде не было осуждения за былые ошибки, не было приказов или ожиданий. Для Грейс она всё еще оставалась её маленькой девочкой. Той самой несносной, упрямой девчонкой, которая когда-то сбегала с уроков, дерзила ученым и тайком воровала из её пачки сигареты, прячась за углами мобильного вагончика. У Лили перехватило дыхание. В груди, где столько лет копился лед, что-то с треском надломилось. На глаза мгновенно навернулись горячие, обжигающие слезы. За всю свою долгую, израненную армейскую биографию она ни разу не позволила себе проявить слабость перед строем, перед полковником или перед Салли. Но здесь, с ней, это было можно. Она разрыдалась — впервые в жизни, навзрыд, до судорожных вздохов в груди, теряя остатки контроля. Лили сделала шаг вперед и буквально упала в объятия матери, утыкаясь лицом в её плечо. Грейс крепко, надежно прижала её к себе, смыкая руки на её спине, и начала медленно, баюкающе покачиваться, словно пытаясь уберечь, спрятать её от всего пережитого ужаса. — Ну всё, всё, маленькая моя… Тише, девочка моя, я держу тебя, — тихо, ласково зашептала Грейс, утыкаясь носом в её растрепанные темные волосы и гладя ладонью по лопаткам. Ее голос дрожал от сдерживаемых слез, но в нем была такая сила и покой, каких Лили не слышала никогда в жизни. — Всё закончилось, слышишь? Бой окончен, Лили. Ты справилась. Ты всех их спасла. Моя глупая, смелая, сильная девочка… Лили судорожно глотала воздух, пальцы уцелевшей руки намертво, до побелевших суставов впились в ткань рубашки Грейс, словно она боялась, что мать исчезнет, испарится, если ослабить хватку хотя бы на секунду. Горло сдавило железным обручем, дыхание прерывалось рваными, болезненными всхлипами, и сквозь этот удушающий поток слез она не смогла произнести ни одного из тех сотен слов, что годами жгли её изнутри. Командир штурмового отряда, безжалостный боец, без пяти минут покойник — сейчас она полностью растворилась в этой минуте. — Ма-ма… — только и смогла выдавить из себя Лили, и этот тихий, сорванный, совершенно детский плачущий звук утонул в плече Грейс. В этом единственном слове было всё: и вся её многолетняя глухая боль, и невыносимая тяжесть принятого выбора, и дикое, отчаянное облегчение от того, что её наконец-то обнимают. — Я здесь, родная, я с тобой, — Грейс прижала её еще крепче, целуя в макушку и беззвучно обещая, что теперь, в стенах этого старого вагончика, всё это наконец-то закончилось. Снаружи больше не было войны. Были только они вдвоем. Грейс чуть отстранилась, но лишь для того, чтобы взять лицо Лили в свои теплые ладони. Она бережно стерла большими пальцами соленые дорожки с её щек, вглядываясь в родные черты с такой нежностью, от которой у Лили снова перехватило дыхание. В глазах матери не было ни капли скорби — только безграничная гордость и облегчение. Внутри у самой Грейс в этот миг словно утихла буря, штормившая долгие годы. Смотря на дочь, она чувствовала, как глубокая, старая вина за то, что когда-то не смогла уберечь своего ребенка от жестокого мира RDA, наконец отпускает её. Грейс видела перед собой не просто штурмовика, прошедшего через ад, а свою маленькую девочку, которую она теперь держала и больше никуда не отпустила бы. Сердце матери наполнялось щемящим теплом и абсолютным, монолитным покоем — её дочь была дома, её путь был завершен, и она была в безопасности. — Ну всё, поплакала — и хватит, штурмовик, — Грейс слабо, ободряюще улыбнулась, хотя её собственные ресницы дрожали от влаги. — Как же я рада тебя видеть, девочка моя… Как же долго я этого ждала. Лили судорожно всхлипнула, всё еще не веря, что очертания маминого лица не рассыпаются, не превращаются в серый дым Пандоры. Она попыталась что-то сказать, оправдаться за то, что не уберегла себя, за то, что её собственная жизнь оборвалась так глупо и страшно, но Грейс мягко покачала головой, пресекая любые попытки самобичевания. Грейс чувствовала каждую мысль дочери, всю её внутреннюю боль и груз ответственности, и ей отчаянно хотелось забрать эту тяжесть себе, растворить её без остатка. — Ты всё сделала правильно, слышишь меня? — твердо, весомо произнесла Грейс, заглядывая ей прямо в душу. — Ты спасла его, Лили. Ты вернула Нетейама. Ты вытащила мальчишку из этого ада, не пожалев себя, не раздумывая ни секунды. Пожертвовала всем, как и тогда, в Адских Вратах… Ты всегда была такой. Моей сумасшедшей, отчаянной защитницей. Грейс ласково провела ладонью по волосам Лили, заправляя непослушную темную прядь ей за ухо, точно так же, как делала это в далеком детстве, когда маленькая Лили возвращалась с разбитыми коленками после очередной драки с парнями из штурмовых отрядов. Грейс помнила каждый этот момент, и сейчас, прикасаясь к дочери, она испытывала невероятное, почти осязаемое облегчение от того, что Лили больше никогда не придется страдать, истекать кровью или закрывать кого-то собой от пуль. — Ты никогда не умела выбирать легкие пути, всегда шла напролом, заслоняя собой тех, кого любишь. Моя глупая, упрямая штурмовая девчонка… — голос Грейс сорвался на тихий, любящий шепот, а на губах заиграла та самая, до боли знакомая теплая улыбка. — Среди всей этой темноты, среди лжи, приказов и чужой войны… ты всегда была у меня самой яркой и самой упрямой звёздочкой. И ты до самого конца осталась верна себе. — Мама… почему я тебя вижу? — Лили прерывисто вздохнула, крепче сжимая уцелевшей рукой ткань на спине Грейс. Голос её, обычно ровный, сухой и командный, сейчас звучал совсем слабо, сбивчиво, как у испуганного, потерявшегося ребенка. — Если это всё… если я умерла, то я буду только рада. Я хочу остаться здесь, с тобой. В этом вагончике. Мне больше ничего не нужно. Она прижалась лбом к маминому плечу, зажмурившись до цветных пятен перед глазами и чувствуя, как накопленная годами, свинцовая армейская тяжесть окончательно тянет её вниз, лишая сил даже просто держать спину ровно. — Я так устала, мам… Ты не представляешь, как я устала. От этой вечной бойни, от приказов, от боли, от чужой выжженной земли, которую нас заставляли топтать. Зачем… зачем они меня вернули? Зачем заставили снова открыть глаза, если всё уже было кончено? Я просто хочу покоя. С тобой. Здесь. Лили говорила это с такой отчаянной, горькой надеждой, судорожно ловя ртом воздух, словно пыталась целиком спрятаться в этих родных объятиях от всего остального мира, от своего разорванного, призрачного существования между живыми и мертвыми. Грейс слушала её, и её собственное сердце разрывалось от безграничной, щемящей нежности и сострадания. Она видела каждую трещину в душе дочери, понимала, через какой кошмар той пришлось пройти. Грейс медленно, убаюкивающе гладила Лили по лопаткам, мягко качая её из стороны в сторону, словно впитывая каждую каплю её боли, но в её теплых ладонях, которые снова бережно обняли лицо Лили, сквозила мягкая, непреклонная твердость. — Ох, девочка моя… Если бы ты знала, как сильно я хочу этого. Как безгранично я бы хотела оставить тебя здесь, в этой тишине. Обнимать тебя, ругаться на тебя за курение, сидеть вместе на крыльце и никуда больше не отпускать в этот жестокий мир, — тихо, с тяжелым, глубоким вздохом произнесла Грейс, и в её глазах, лучившихся бесконечным теплом, блеснули слезы. — Но тебе еще рано тут со мной сидеть, Лили. Твой час еще не пришел. Твое время не истекло. — Нет, нет, я не хочу назад! В этот ад я не вернусь! — Лили резко замотала головой, по её лицу снова полоснули горячие слезы, а пальцы судорожно, мертвой, штурмовой хваткой вцепились в рубашку матери, сминая ткань до побелевших суставов. Она боялась, что Грейс насильно отнимут у нее, растворят в воздухе. Лили не отпускала её ни на миллиметр, отчаянно борясь за это единственное мгновение абсолютной безопасности. — Пожалуйста, не прогоняй меня… Мама, пожалуйста... Грейс грустно, но невероятно тепло улыбнулась. Она ласково прижалась губами к влажному лбу дочери, целуя её и даже не пытаясь высвободиться из этой отчаянной, удушающей хватки. Грейс знала этот упрямый, несгибаемый характер штурмовика как никто другой на свете. — Я не прогоняю тебя, глупая моя, никогда не прогоню, — Грейс бережно большим пальцем стерла слезу с её щеки, заставляя Лили посмотреть на себя. — Но посмотри на себя. Вспомни, кто ты. Ты — Лили. Ты всегда была самой упрямой, самой несгибаемой и сильной из всех, кого я знала в этой жизни. Неужели моя маленькая звездочка думает, что её свет способна погасить одна жалкая пуля? Ты слишком упряма, чтобы вот так просто сдаться, опустить руки и остаться лишь блеклым воспоминанием на старой пленке. Грейс на секунду замолчала, и взгляд её стал глубоким, уходящим куда-то в саму суть этого мира. — На то воля Великой Матери, Лили… Эйва услышала твою жертву. Она приняла твою чистую, благородную душу, когда ты закрыла их собой. Но твой путь на Пандоре еще не завершен, ты не всё успела сделать. Ты нужна там, на той стороне, живая. Им всем — Джейку, Норму, Пауку — нужна твоя сила, нужен твой непробиваемый щит. Ты вернулась, потому что твое сердце всё еще бьется ради них, ради твоей семьи. Ты не сможешь спать спокойно здесь, зная, что они там одни. Но Лили только сильнее зажмурилась, упрямо пряча лицо на груди матери, судорожно глотая слезы и наотрез отказываясь отпускать свое единственное, такое хрупкое, теплое и настоящее спасение. Грейс ласково, но настойчиво потянула Лили за плечи, заставляя её немного отстраниться, чтобы заглянуть в её полные слез и отчаяния глаза. Она удерживала дочь бережно, но с той непреклонной силой, которой всегда обладала, когда дело касалось самого важного. Взгляд матери стал пугающе проницательным, глубоким, светящимся мягким, потусторонним знанием — словно прямо сейчас Грейс видела не только израненное, полное шрамов и потерь прошлое Лили, но и тонкие, едва различимые линии её невидимого будущего. — Послушай меня, упрямица, — тихо, но удивительно отчетливо, весомо произнесла Грейс. Она нежно зафиксировала лицо дочери в своих теплых ладонях, заставляя штурмовика не прятать взгляд, не закрываться в своей раковине из боли. — Ты говоришь, что хочешь остаться. Хочешь бросить всё, опустить руки и спрятаться здесь, в стенах этого старого вагончика. А теперь подумай своей штурмовой головой… заставь свои тактические мозги поработать. Неужели ты действительно хочешь оставить его там одного? С этим невыносимым, удушающим, мертвым грузом на плечах? Грейс чуть ближе наклонилась к Лили, и в её глазах промелькнула болезненная, но глубокая мудрость. — Неужели ты хочешь обречь его на вечную, пожирающую мысль о том, что он дышит, ходит по этой земле, смеется и видит небо над Пандорой только потому, что вместо него погибла ты? Хочешь своими руками швырнуть мальчишку в ту же самую глухую, черную, уничтожающую изнутри вину выжившего, которую ты сама, стиснув зубы? Хочешь, чтобы он сгорел в ней? При упоминании о парне, ради которого она совершила свой последний, безумный и отчаянный тактический шаг, у Лили судорожно дрогнули губы. В её сознании, пробивая пелену слез, мгновенно пронеслись его глаза — огромные, янтарные, полные дикого, первобытного ужаса, непонимания и надрывного крика в ту самую секунду, когда горячий свинец прошил реальность, и всё вокруг оборвалось. — Он выжил, Лили, — продолжала Грейс, и её ладони скользнули чуть выше, нежно оглаживая виски дочери. В её хрипловатом голосе вдруг зазвучали совершенно новые, мягкие, таинственные ноты, похожие на тихий, убаюкивающий шелест биолюминесцентных листьев Древа Душ в самую безветренную ночь. — Он дышит. Но его душа сейчас там, на Пандоре, кровоточит и разрывается от боли ничуть не меньше твоего израненного тела. Грейс заглянула Лили в самые глаза, и её голос стал еще тише, проникая под самую кожу: — Он сходит с ума от неизвестности, Лили. Каждую секунду, пока ты балансируешь на этой грани, он мысленно возвращается на тот проклятый берег. Он не находит себе места, мечется, во всем винит себя и молится Эйве только об одном — чтобы ты открыла глаза. Его страх потерять тебя сейчас сильнее любой физической боли, он буквально задыхается от мысли, что не успел, не защитил. Ты нужна ему, девочка моя. Сейчас, в этот самый момент — ты нужна ему больше всех на свете. Больше, чем Джейку, больше, чем его братьям и сестрам, больше, чем кому-либо ещё на этой планете. Потому что только ты способна до конца понять его. Только ты способна разделить с ним этот глухой мрак, не осудив, и за руку вытащить его обратно к свету. Грейс на мгновение замолчала. Очертания мобильной лаборатории вокруг них словно стали чуть мягче, растворяясь в теплом, золотистом сиянии. На губах матери появилась странная, едва уловимая, бесконечно любящая и понимающая улыбка. Она ласково провела подушечкой большого пальца по скуле Лили, смахивая очередную горячую каплю. В этом жесте сквозило знание чего-то великого — Грейс словно воочию видела перед собой какую-то далекую, предрешенную свыше, залитую солнцем картину, которая пока была полностью скрыта от глаз смертных. — Эйва ничего не делает просто так, Лили. Великая Матери не совершает тактических ошибок, — тише, с легкой улыбкой добавила Грейс, и в её глазах заплясали искорки первозданной энергии. Грейс на секунду замолчала. На её губах вдруг появилась совершенно особенная, мягкая улыбка — из тех, какими смотрят только матери, когда случайно узнают о своем ребенке какой-то важный, трогательный секрет, о котором сама девчонка еще даже не догадывается. В этой теплой усмешке сквозило легкое, светлое удивление человека, который и подумать не мог, что судьба приготовит для её упрямой дочери такую глубокую, настоящую привязанность. — Надо же… — Грейс тихо, едва слышно хмыкнула и в её любящем взгляде промелькнуло лукавство. — Кто бы мог подумать, Лили. Мой маленький, колючий солдат… Ладно, иди к нему. Не заставляй их ждать. Лили замерла, почти переставая дышать и всем своим существом вслушиваясь в мамины слова. Паника, удушающая панорама пережитого расстрела и глухое, трусливое нежелание возвращаться обратно в ад нескончаемой войны вдруг начали медленно, капля за каплей, отступать. Им на смену пришло странное, незнакомое доселе, трепетное и пронзительное тепло где-то глубоко в груди, прямо под сердцем. Она всё еще крепко, судорожно держала Грейс за рукава куртки, боясь потерять эту осязаемую опору, но в её взгляде, устремленном на мать сквозь пелену соленых слез, впервые за всё время мелькнуло робкое, осознанное и абсолютно монолитное понимание своей новой, главной миссии. Выбор был сделан. Ей нужно было возвращаться. — Но как же… как я оставлю тебя, мам? — Лили прерывисто вздохнула, сильнее сжимая пальцами ткань на плечах Грейс. В её глазах, только что согретых робкой надеждой, снова мелькнул испуг. Она столько лет несла в себе эту глухую, кровоточащую пустоту, а теперь, едва отыскав маму в этом призрачном покое, должна была сама разжать руки. — Я не хочу опять оставаться одна. Не хочу уходить туда, где тебя нет. Грейс мягко, успокаивающе улыбнулась. Она не стала переубеждать её словами, а просто тепло и бережно опустила свою ладонь Лили прямо на грудь, туда, где под плотной курткой штурмовика гулко и тяжело билось живое сердце. — Я всегда тут, моя дорогая, — тихо, с безграничной нежностью произнесла Грейс, чуть надавливая ладонью, чтобы Лили почувствовала это фантомное, но такое осязаемое тепло сквозь ткань. — Я никуда не исчезну. Каждый раз, когда тебе будет тяжело, когда штурмовая броня начнет давить на плечи — помни, что я здесь. Внутри тебя. В каждом твоем правильном тактическом выборе, в каждом твоем честном поступке. Грейс ласково провела ладонью по её плечу, заглядывая дочери прямо в душу, и в её глазах заплясали знакомые, теплые искорки. Ей самой было тяжело отпускать Лили обратно в мир, где бушевала буря, но материнское сердце знало: запереть эту сильную душу в замкнутом пространстве старых воспоминаний означало бы лишить её будущего. — А захочешь увидеться по-настоящему, поговорить со мной — просто попроси Кири. Она тебя отведет к Древу Душ. Эйва покажет тебе меня, обещаю. При упоминании сестры лицо Грейс осветилось особой, мягкой гордостью. Она чуть наклонилась к Лили, делясь с ней этим важным, живым знанием с той стороны, стремясь передать ей ту любовь и ожидание, которые согревали реальный мир: — Кири тебя тоже очень ждет, Лили. Ты даже не представляешь, как сильно она хочет с тобой поговорить. Она буквально считает минуты и ждет, когда её родная, сильная старшая сестра наконец-то очнется и откроет глаза. Грейс на секунду замолчала, её улыбка стала еще теплее, а в хрипловатом голосе промелькнула едва заметная, ласковая усмешка: — И человеческий мальчишка тоже. Паук места себе не находит, караулит тебя, штурмовик. Ты вытащила его из ада, и теперь он не отойдет от тебя ни на шаг. Ты нужна им всем там, живая. Твоя настоящая семья ждет своего щита. Иди к ним. Очертания старого мобильного вагончика вокруг них начали медленно, плавно подергиваться зыбкой дымкой, словно картинка на старом, неисправном мониторе. Знакомый до мельчайших деталей интерьер полевой лаборатории — потертая карта Пандоры на стене с грубыми пометками маркером, тускло отсвечивающая маска кислородной поддержки на крючке и теплый, почти осязаемый свет от настольной лампы — всё это стало стремительно терять свои четкие контуры. Пространство вокруг Лили и Грейс постепенно, слой за слоем, растворялось в мягком, золотистом мареве, пронизанном миллиардами крошечных люминесцентных искр, так похожих на споры Священного Древа. Лили почувствовала, как привычная, жесткая металлическая поверхность пола под её ногами внезапно истончилась и исчезла, уступив место абсолютной, невесомой пустоте. Границы реальности окончательно стерлись. Плотный воздух вагончика сменился ощущением свободного, плавного падения назад — штурмовик погружалась в это бескрайнее, сияющее пространство, словно уходя на глубину теплого океана. Но в этот раз в её измученной душе не осталось ни капли прежнего страха, который сковывал её в Адских Вратах. Не было ни удушающей паники, ни привычного тактического расчета, заставляющего судорожно искать выход из безнадежной ситуации. Она не закричала, не зажмурилась от ужаса и даже не пыталась инстинктивно ухватиться за воздух. Напротив, напряженные мышцы лица впервые за долгие годы полностью расслабились, разгладились резкие складки у губ, а на лице осталась легкая, безмятежная и удивительно живая улыбка. Медленно падая спиной вниз, Лили неотрывно смотрела вверх — туда, где в постепенно отдаляющемся, угасающем круге света всё еще четко виднелся силуэт Грейс. Фигура матери становилась всё меньше, превращаясь в крошечную светящуюся точку на фоне бесконечности, но её ласковый, благословляющий и полный гордости взгляд продолжал физически согревать Лили. Он бережно удерживал её сознание, служа невидимым, надежным проводником сквозь эту зыбкую завесу между миром предков и миром живых. Теперь Лили точно, до самой последней клетки своего существа знала, почему и ради кого она возвращается назад. Вековой лед в её груди, который она так тщательно взращивала, чтобы не сойти с ума от потерь, окончательно растаял, уступив место монолитному, глубокому и осознанному покою. На той стороне, в суровом, объятом войной реальном мире, её больше не ждало одиночество. Там были те, ради кого стоило снова научиться дышать. Ждал Паук, который прямо сейчас наверняка мерился шагами по земляному полу, сжимая кулаки и места себе не находя от глухого отчаяния. Ждала Кири, чутко прислушивающаяся к шелесту травы и буквально считающая минуты до её пробуждения. И, самое главное, ждал тот упрямый, израненный парень, чью кровоточащую душу ей только предстояло исцелить от вины, разделив этот груз на двоих. Лили больше не чувствовала себя потерянным, выброшенным на обочину уставшим солдатом без будущего и цели. Она возвращалась в свое изломанное тело не как жертва, а как победитель. Она возвращалась, чтобы снова стать их главным, непробиваемым щитом. Золотистое свечение плавно сменилось глубокой, плотной и мирной темнотой возвращающегося сознания. Ощущение невесомости исчезло, уступая место тяжести собственного тела и далекому, едва слышному стуку реального сердца. Лили закрыла глаза в своем видении и сделала глубокий, судорожный, свой первый по-настоящему живой вдох на Пандоре.