Часть 26 - Сшитые судьбы

Над Ава’атлу повисла такая тишина, какой этот архипелаг не знал с начала времен. Это не было безмолвие пустоты — это была густая, осязаемая тишина благоговения. Казалось, сама природа Пандоры, всегда шумная, пульсирующая мириадами щелчков, всплесков и шорохов, вдруг затаила дыхание. Великая Мать словно накрыла рифы своей ладонью, боясь нарушить хрупкое, как яичная скорлупа, равновесие между миром живых и миром предков. Рокот прибоя, обычно властный и неоспоримый, превратился в едва слышный, подобострастный шепот у самых ног. Фосфоресцирующие споры, парящие в воздухе, замерли в неподвижности, превратив пространство вокруг в живой стоп-кадр, где каждая светящаяся точка казалась крошечным свидетелем свершившегося чуда. Даже величественный Полифем, чей диск занимал половину небосвода, словно умерил свой яростный блеск, окутывая пляж мягким, призрачным серебром, которое скрадывало острые углы и делало кровь на песке не такой пугающе черной. В этом абсолютном безмолвии каждый звук приобретал сакральное, почти оглушительное значение. Тяжелый, влажный выдох Торука, от которого содрогался воздух; тихий, методичный шорох песка под ногами Аонунга, несущего драгоценное бремя; и, самое главное — прерывистое, свистящее, но такое невозможное, такое живое дыхание Нетейама. Каждый его вдох отзывался в груди присутствующих эхом, подтверждая: жизнь победила. Мир вокруг семьи Салли перестал быть враждебным океаном или чужим берегом — он замер в глубоком, почтительном поклоне перед мощью одной маленькой, изломанной души, которая заставила саму Смерть отступить. Эта тишина была общим вдохом облегчения целой планеты. Цирея стояла, вжавшись в шершавый, пахнущий солью ствол кораллового древа. Её пальцы судорожно впивались в пористую кору, оставляя на коже глубокие вмятины, но она не чувствовала боли. Будучи дочерью вождя и будущей Цахик, она с рождения училась слушать не только шум прибоя, но и невидимые вибрации душ окружающих её людей. Сейчас её буквально захлестывала волна чужих эмоций — мощная, сокрушительная, как штормовой вал, от которого кружилась голова и перехватывало дыхание. Она видела семью Салли всего несколько часов назад, и та картина до сих пор стояла у неё перед глазами, словно выжженное клеймо. Тогда это была не семья, а группа изломанных, почерневших от горя теней, лишенных надежды. Цирея кожей помнила тот крик Нейтири — первобытный, нечеловеческий звук, который, казалось, вспорол саму ткань мироздания и заставил океан содрогнуться. Она помнила пустую, мертвую тишину в глазах Ло’ака, в которых выгорело всё живое. В тот страшный миг ей казалось, что эта великая семья рассыпалась в прах, превратившись в холодный пепел, который ночной бриз вот-вот развеет по темной глади вод. Но теперь... теперь всё изменилось. Цирея смотрела сквозь пелену слез, как они медленно идут по плетеным мосткам, и в её груди теснилось такое острое, щемящее счастье, что оно причиняло почти физическую боль. Это было похоже на то, как если бы мертвый, обесцвеченный риф в одно мгновение снова зацвел тысячами флуоресцентных красок. Семья восстала из небытия. Она видела Джейка Салли — его обычно суровый профиль сейчас казался мягче в свете лун. Его огромная, покрытая шрамами ладонь почти полностью накрывала затылок Нетейама, бережно прижимая сына к своему боку. В этом жесте было столько невысказанного облегчения и защитной силы, что у Циреи перехватило горло. Но больше всего её эмпатичная душа, словно чуткий, идеально настроенный камертон, откликалась на вибрации Ло’ака. В этот миг для Циреи перестал существовать весь остальной мир; она не могла и не хотела сводить с него глаз, боясь упустить малейшее изменение в его ауре. Она видела, как его плечи, которые еще час назад казались ей старыми и немощными, буквально раздавливаемыми под невыносимым, ядовитым грузом вины, теперь наконец-то расправились. Это не была просто смена позы — это был триумф духа над пеплом собственного отчаяния. Ло’ак шел рядом с братом, и каждое его движение было пропитано почти болезненной нежностью. Его пальцы, всё еще испачканные гарью и солью, то и дело судорожно касались локтя или плеча Нетейама. Эти короткие, прерывистые касания были красноречивее любых слов. Цирея видела в них немой, отчаянный вопрос, пульсирующий в каждом жесте: «Ты здесь? Ты действительно настоящий? Ты не рассыплешься в звездную пыль, если я закрою глаза на мгновение?». Для Циреи, которая все эти часы пропускала его агонию сквозь собственное сердце, как сквозь раскаленное сито, это преображение стало самым прекрасным и величественным зрелищем, которое она когда-либо видела под небом Пандоры. Это было сродни тому, как если бы первая искра жизни коснулась остывающего вулкана. Она видела, как в его взгляде — там, где еще недавно царило ледяное, парализующее оцепенение, выжигавшее всё человеческое — снова затеплился свет. Это не было яркое пламя, скорее слабый, дрожащий, почти прозрачный огонек лампады, выставленной на свирепый океанский ветер. Но он был живым. Он грел. Цирея чувствовала, как этот свет Ло’ака тянется к жизни, как он впитывает присутствие брата, восстанавливаясь из руин, в которые сам себя превратил. В этом слабом мерцании она увидела его возвращение из бездны, и эта тихая победа в её глазах была не менее значимой, чем укрощение самого Торука. — Спасибо, Мать... — едва слышно прошептала она, обращаясь то ли к Эйве, то ли к самой судьбе, что вернула долг этой семье. Это был момент истинного откровения для Циреи. Её переполняло чистое, почти детское восхищение их неразрывной связью, которая теперь казалась ей самым прочным веществом на Пандоре. Раньше лесной народ представлялся ей чем-то иным — существами из другой стихии, слишком резкими, порывистыми и стремительными, словно свист стрелы или яростный полет икрана в грозовом небе. Но сейчас, глядя на них, она видела в них ту же бесконечную глубину и необоримую мощь, что скрывались в самой темной толще её родного океана. Особое внимание Циреи приковала к себе Нейтири. Образ матери семейства теперь врезался в память девушки как символ сокрушительной любви. Нейтири больше не была той разъяренной тенью, чье горе заставляло рифы содрогаться. Она шла рядом с сыном, изможденная, с лицом, на котором застыли дорожки от соли и слёз, но в её осанке появилось нечто новое. Это была раненая львица, которая еще мгновение назад была готова разорвать мир на части, а теперь вновь обрела свой смысл бытия. Нейтири не просто шла — она словно создавала вокруг своей семьи невидимое поле, защитный купол из собственной воли и нежности. Её рука постоянно находилась в движении: она то едва касалась спины Нетейама, то ловила взгляд Джейка, то коротким, почти инстинктивным жестом проверяла, рядом ли Кири и Ло’ак. В каждом её движении сквозила яростная, почти хищная опека. Она смотрела на старшего сына так, будто каждый его вдох был её собственной победой над Эйвой. То, как они держались друг за друга, образуя единый, нерушимый кокон, заставляло само тело Циреи вибрировать от избытка чувств. Она чувствовала эту связь как физическое тепло, исходящее от них. В этой семье не было главных или ведомых — они были одним живым организмом, который только что заново научился дышать. Видя, как Нейтири — эта гордая и грозная воительница — склоняет голову к плечу ожившего сына, Цирея ощущала, как внутри неё самой что-то окончательно встает на свои места. Хрупкая победа жизни над смертью была закреплена этим материнским взглядом, в котором больше не было тьмы, а только бесконечный, ослепляющий свет. Пепел окончательно стал плотью. Семья была целой, и Нейтири, ставшая их якорем, вела их сквозь тишину пляжа к порогу их дома. Она плакала, не пытаясь вытирать слез, и улыбалась сквозь них. Семья Салли была спасена. Духи вернули им то, что было несправедливо отнято, и для Циреи с её огромным, открытым миром сердцем в этот миг не было ничего важнее этой хрупкой победы жизни над вечной тьмой. Цирея продолжала стоять в тени, даже когда последний отблеск фосфоресцирующей кожи Салли исчез за пологом их маруи. Она сделала первый по-настоящему глубокий вдох, чувствуя, как морской воздух — прохладный и влажный — наполняет её легкие, вытесняя застоявшийся страх. Напряжение, сковывавшее тело последние часы, начало медленно отпускать: тепло, покалывая, возвращалось в кончики пальцев, а оцепенение сменялось тихой, изнеможденной радостью. Пепел снова обрел плоть, кровь и голос. Семья была целой. Цирея знала — это чудо теперь навсегда станет частью песен её народа, легендой, которую будут пересказывать у костров многие поколения Меткайина. Но в её душе, рядом с этим облегчением, поселился новый, жгучий вопрос, на который у неё не было ответа. Цирея смотрела вслед уходящему брату, и этот взгляд, казалось, физически связывал её с удаляющимися силуэтами. В её груди, под самым сердцем, тугим узлом сплелись первобытный страх, благоговейный трепет и жгучее, почти болезненное, пугающее её саму любопытство. В сознании Циреи, с раннего детства взращенном на строгих, не терпящих возражений поучениях Ронал, слово «демон» всегда имело предельно четкий, осязаемый контур. Это было нечто механическое, холодное, как чужеродный металл, абсолютно лишенное связи с великим, всеобъемлющим дыханием Эйвы. Но то, чему она только что стала свидетелем, безжалостно и до основания разрушало эту привычную, безопасную картину мира. Клеймо «небесного дьявола», которое Меткайина так легко ставили на каждого пришельца, рассыпалось в прах на её глазах, просто не выдержав колоссального, сокрушительного веса совершенного девушкой подвига. Она видела, как Аонунг несет ее вдоль кромки прибоя, и то, с какой почти религиозной осторожностью он это делал, говорило Цирее громче любых слов. Её старший брат — обычно шумный, излишне самоуверенный, порой грубый и резкий в своих движениях — сейчас ступал по мокрому песку так, словно под его ногами был тончайший, готовый вот-вот треснуть лед рифа. В его руках была не просто израненная чужачка, не просто умирающий враг. Аонунг нес её так, словно держал в ладонях само дыхание жизни, последнее, хрупкое, которое нельзя было потревожить даже самым тихим вздохом. Физическое состояние небесной девушки внушало Цирее глубокий, суеверный ужас. Она казалась не просто тяжело раненной в бою — она выглядела полностью опустошенной, выжженной дотла тем неистовым внутренним пламенем, которое только и позволило ей совершить это невозможное, пугающее воскрешение. Её голова бессильно, безжизненно откинулась на плечо Аонунга, и её тонкая шея казалась в этот момент такой беззащитной, такой хрупкой, что у Циреи спазмом перехватило горло. Лицо девушки, наполовину скрытое спутанными, жесткими от морской соли и пропитанными черной копотью волосами, в бледном свете Полифема казалось почти прозрачным, словно сделанным из речного льда. На нем не осталось и следа той безумной, яростной решимости, с которой она, должно быть, направляла Великого Торука сквозь огонь и дым. Теперь это была лишь маска запредельной, нечеловеческой усталости. Тонкие губы были плотно, судорожно сжаты, а веки казались налитыми тяжелым свинцом, словно она провалилась в такую ледяную глубину сна, откуда живые существа уже не возвращаются. Но больше всего Цирею поразила рука девушки, плетью свисавшая вдоль мощного тела Аонунга. Её пальцы, исцарапанные острыми камнями и рваным металлом человеческого корабля, были замершими, закоченевшими и неподвижными, как у каменного изваяния Предков. И в этой неподвижности не было покоя или мира — в ней сквозила страшная, непомерная цена, которую она заплатила за эту победу. Она выглядела как опаленный, почерневший лепесток лесного цветка, который чудом, вопреки всем законам, уцелел в самом эпицентре бушующего пожара. Цирея видела темную, почти черную кровь, которая уродливыми, зловещими пятнами проступала сквозь обрывки странной, чуждой одежды небесной девушки, и внутри неё рождалось отчетливое, пугающее понимание: эта чужачка не просто сражалась. Она отдала себя без остатка. Она выплеснула всю себя до последней капли жизненной энергии, до самого последнего электрического импульса в измученных нервах. Она была похожа на костер, который горел слишком ярко, слишком яростно, споря со смертью, и теперь, когда битва закончилась, превратился в едва тлеющий, остывающий уголь, готовый в любую секунду рассыпаться серым пеплом. Для Циреи, чья душа с самого рождения готовилась принять бремя и мудрость будущей Цахик, это пограничное состояние небесной девушки явилось не просто зрелищем — оно стало священным знамением, перевернувшим всё её естество. Это не был «демон». Перед её глазами была чистая, незапятнанная душа, которая добровольно, без остатка вычерпала себя до самого дна ради спасения других. И глядя, как Аонунг вместе со своей безжизненной ношей окончательно скрывается за плотным пологом хижины, Цирея почувствовала, как её собственное сердце сжимается от немого, мучительного вопроса: сможет ли этот крошечный, едва приметный уголек жизни когда-нибудь снова разгореться в прежнее яростное пламя? — Разве демоны... возвращают жизнь? — этот шепот Циреи был едва различим, он прозвучал тише, чем шорох песчинок, уносимых отливом. Слово сорвалось с её искусанных губ вместе с дрожащим, прерывистым выдохом, который она, казалось, сдерживала внутри себя целую вечность, боясь спугнуть витающее в воздухе чудо. Она в совершенстве знала каждое древнее предание своего народа, помнила наизусть каждую песнь о великих героях прошлого, чьи славные имена до сих пор жили в мерном шепоте прибоя. Но даже среди самых суровых, непоколебимых воинов Меткайина, чья кожа задубела от многолетней соли, палящего солнца и яростных океанских штормов, она не могла припомнить ни одной истории о такой сокрушительной, безусловной жертвенности. Одно дело — отважно сражаться за свой берег, за свои рифы, чувствуя рядом надежный локоть брата или отца. И совсем другое — в абсолютной, звенящей пустоте, будучи полностью лишенной какой-либо поддержки, в одиночку шагнуть в раскаленную, дымящуюся пасть смерти ради тех, кто не связан с тобой ни каплей общей крови, ни, как ей тогда казалось, общим прошлым. Цирею захлестнуло не просто слепое восхищение, а почти физическое, болезненное, выворачивающее душу наизнанку непонимание. Чисто внешне эта небесная девушка казалась до пугающего хрупкой — в сгущающихся океанских сумерках её кожа светилась бледным, призрачным, почти люминесцентным светом. Цирее на мгновение почудилось, что эта чужачка соткана вовсе не из плоти и костей, а выдута из тончайшего, невесомого стекла, которое способно разбить вдребезги даже случайный, слишком резкий порыв ночного ветра. В её очертаниях не было бугрящихся мышц опытного охотника или несокрушимой, властной стати вождя, к которой привыкла Цирея. Но откуда тогда в этом теле взялась эта непреклонная, сокрушительная сталь? Что за неведомая, колоссальная сила заставила Великого Торука — древнего, безжалостного и яростного бога небес, предвестника великих бед — смиренно, словно верный икран, склонить свою увенчанную короной голову перед ней? Цирея отчаянно пыталась осознать этот парадокс, и от невероятного мысленного напряжения у неё начинало мелко покалывать в висках. Какая нечеловеческая, первобытная, почти космическая воля должна была пульсировать в этом маленьком, израненном теле, заставляя его двигаться вперед вопреки всем известным законам природы? Когда все связки были разорваны, когда легкие горели изнутри отравленным химическим огнем, а сознание медленно тонуло в черном, вязком тумане невыносимой боли — что-то глубоко внутри неё наотрез отказалось гаснуть. Это было далеко за гранью обычной биологии, за гранью всего того, чему строгая Ронал долгими днями учила будущую Цахик. Эта «небесная» не просто пришла на помощь в трудную минуту. Она буквально вычерпала себя до самого дна, отдавая без остатка каждую крупицу тепла, каждый атом, каждый электрический импульс своего существования ради того, чтобы Нетейам мог сделать свой первый, судорожный, спасительный вдох на этих скалах. Она добровольно, ни разу не оглянувшись назад, нырнула в бездонную, ледяную бездну смерти без малейшей надежды на возвращение. И вела её сквозь этот ад лишь любовь — сила, которая, как внезапно и остро осознала Цирея, не имеет видимых границ, не принадлежит какому-то одному клану и уж точно не требует специальных масок для дыхания. — Она не может быть существом без души, — твердо, с глубокой внутренней силой, словно навек запечатывая эту клятву в самом сердце, произнесла Цирея в пустеющую темноту пляжа. — Великая Мать никогда не даровала бы такую абсолютную власть над Королем Небес тому, чье сердце — лишь пустая, холодная тьма. Внутри Циреи, вытесняя прежний страх, стремительно росло новое, совершенно незнакомое ей доселе чувство. Это было глубокое, граничащее со священным трепетом почтение перед абсолютной чистотой и мощью этой чужой воли. Эта изломанная девушка в один миг перестала быть для неё просто «чужачкой», «небесной» или гостьей их клана. Она стала для неё живым, кровоточащим монументом верности. Доказательством того, что истинное величие духа никогда не измеряется размахом синих плеч или объемом легких под водой. Оно измеряется лишь тем, насколько глубоко ты готов погрузиться в кромешную, ледяную темноту, чтобы вытащить другого обратно к свету. Цирея медленно, словно преодолевая сопротивление невидимой плотной среды, перевела свой затуманенный взгляд с удаляющейся, напряженной спины брата на прибрежную полосу. Там, в призрачном, серебристо-голубом свете Полифема, застыл Великий Торук. Всего несколько долгих минут назад этот исполинский зверь был чистым, первобытным воплощением разрушительной ярости: его утробный, леденящий кровь рев заставлял содрогаться далекие рифы, а могучие удары крыльев поднимали в ночной воздух целые тучи мокрого песка и соленых брызг, когда он, яростно щелкая пастью и не подпуская к себе ни единого живого существа, защищал свою беспомощную всадницу. Он не был для неё просто прирученным животным, временным средством передвижения — он являлся её равным, полноправным союзником, осязаемой частью её собственной, непреклонной воли. Но теперь эта испепеляющая ярость окончательно угасла, уступив место чему-то иному, отчего у Циреи поползли мурашки по предплечьям. Торук медленно, с каким-то почти человеческим, трагическим достоинством, опустил свое массивное, тяжелое тело на сырой прибрежный песок. Грозный бог небес, Последний Торук, чье одно только имя на протяжении бесчисленных поколений лесных кланов внушало священный трепет и ужас, смиренно сложил свои огромные, яркие, огненно-рыжие крылья, плотно прижимая их к кожистым бокам. Все его движения вмиг лишились привычной агрессии; в них теперь отчетливо читалась лишь колоссальная, вековая печаль и абсолютная, нерушимая преданность. Цирею до глубины души поразило то, как бережно он положил свою увенчанную шипами голову на песок, вытянув длинную, покрытую шрамами шею ровно в сторону той хижины, где скрылся Аонунг с его хозяйкой. Его огромные янтарные глаза, светящиеся в полумраке подобно двум ритуальным кострам, не закрывались ни на одно мгновение. В этом пристальном, немигающем взгляде не осталось ни капли желания охотиться, подчинять или убивать — в нем намертво застыло глухое, тоскливое ожидание. Это не было обычным, механическим послушанием дрессированного зверя. Торук своим поведением давал понять абсолютно всему ошеломленному клану Меткайина, каждому застывшему воину и каждой ленивой волне, с тихим шуршанием бьющейся о берег: он не улетит. Он ни за что не вернется обратно в свои недосягаемые небесные чертоги, пока точно не узнает, что с той, кто связала с ним свою судьбу, всё в порядке. Его мерное, тяжелое, рокочущее дыхание, от которого физически вибрировала влажная почва под босыми ногами Циреи, больше не пугало. Оно казалось тихой, баюкающей колыбельной или безмолвной молитвой, которую этот древний, высший хищник читал за спасение своей израненной, балансирующей на грани жизни и смерти хозяйки. — Он ждет её... — едва слышно прошептала Цирея, чувствуя, как от этого осознания по её коже пробегает ледяной мороз, заставляя волоски на теле подняться. Она видела, как самые опытные, прошедшие через сотни штормов охотники её клана, до этого момента настороженно державшие свои костяные копья наготове, один за другим медленно, почти виновато опускают оружие к ногам. Даже они, люди глубокого моря, не знавшие лесных законов, прекрасно понимали этот универсальный, древний язык абсолютной верности. Великий Торук стал здесь живым, непреодолимым щитом, верным стражем, который своим присутствием превратил этот обычный кусок пляжа в сакральное, священное место. В этом внезапном, глубоком смирении верховного хищника планеты было куда больше истинного величия, чем в его самой яростной, сокрушительной атаке. Для Циреи это послужило окончательным, неопровержимым доказательством: лежащая в хижине её матери девушка никак не могла быть «небесной дьяволицей». Она была той, чье колоссальное сердце оказалось способно укротить и подчинить саму дикую природу, заставив её застыть в немом, тревожном ожидании. В какой-то момент Цирея поймала себя на пугающей мысли: она сама боится сделать вдох слишком громко, словно её неосторожное движение или звук могли разрушить это невероятно хрупкое, вибрирующее заклинание ночной тишины. Она физически ощущала, как это безмолвие проникает в саму её суть, слой за слоем выжигая старые, внушенные с детства страхи, культурные барьеры и предвзятые мнения о людях неба. Провожая благоговейным взглядом Торука, замершего на песке подобно величественному, багрово-рыжему изваянию Предков, Цирея твердо знала: сегодня на этих рифах она увидела не просто военный подвиг и не просто чудесное спасение наследника Салли. Она стала свидетелем того сакрального момента, когда Небо и Земля, две вечно воюющие стихии, сплелись воедино в одной израненной, изломанной, но так и не покоренной чужой душе. Это было великое откровение, которое её гордый народ — от самых маленьких, играющих в прибое детей до умудренных веками старейшин клана — будет осмысливать, пересказывать и воспевать в песнях до тех пор, пока стоит этот риф и пока тяжелые волны Великого Океана разбиваются о песчаные берега Ава’атлу. Но важнее всего этого духовного потрясения было другое, куда более личное и острое открытие: эта чужеземная девушка, чьего имени Цирея до сих пор даже не знала, наглядно показала им всем, что на самом деле означает — победить смерть. Раньше юная Цирея наивно полагала, будто победа над смертью — это способность ловко избежать её в яростном бою, перехитрить врага или вовремя излечить глубокую рану целебными соками морских трав. Теперь же, глядя на тлеющий костер чужой жизни, она узрела подлинную истину. Победить смерть — это вовсе не означает быть бессмертным, неуязвимым или обладать синим телом На'ви. Это означает обладать настолько великой, всепоглощающей любовью и настолько несокрушимой, титанической волей, чтобы осознанно, не колеблясь ни секунды, шагнуть в ледяную пасть бездны и вырвать оттуда того, кто тебе дорог, даже если назначенная за это цена — ты сам, твоё собственное дыхание и твоё будущее. В глазах потрясенной Циреи девушка совершила нечто, выходящее за рамки возможного: она не просто вернула к жизни Нетейама, она буквально переписала незыблемые законы мироздания своей чистой жертвой. Она доказала всему миру рифов, что дух всегда сильнее немощной плоти, а верность — сильнее самого черного, беспросветного отчаяния. В эту душную, пахнущую кровью и солью ночь на песке Ава’атлу Цирея раз и навсегда поняла, что истинная смерть отступает вовсе не перед острием чужого меча или стрелы. Она безмолвно отступает лишь перед тем, кто готов добровольно сгореть дотла, превратиться в пепел, лишь бы не дать погаснуть внутреннему свету другого. И это новое знание — чистое, ослепительное и пугающее в своей первобытной мощи — навсегда, безвозвратно изменило юную дочь вождя, сделав её на шаг ближе к той Цахик, в которой в будущем так будет нуждаться её клан. *** Путь от берега до маруи казался бесконечным, хотя их разделяло всего несколько десятков метров плетеных настилов. В этой торжественной тишине, наступившей на архипелаге, каждое движение семьи Салли выглядело как часть священного ритуала. Джейк шел первым, и в его походке больше не было той механической, жесткой решительности солдата, который ведет отряд в бой. Сейчас он был просто отцом. Его широкие плечи, обычно напряженные и готовые к удару, заметно опустились, но не от усталости, а от того, что из-под них наконец-то выдернули плиту невыносимого горя. Он шел полубоком, почти полностью развернувшись к Нетейаму, словно всё ещё не доверял собственным глазам. Его огромная, мозолистая ладонь не просто поддерживала сына — она буквально вросла в его плечо. Джейк направлял каждый шаг Нетейама с такой осторожностью, будто тот был сделан из самого хрупкого стекла. Когда парень спотыкался или его ноги, всё еще ватные после пережитого, подкашивались, рука Джейка мгновенно напрягалась, принимая на себя весь вес старшего сына. — Тише, сынок... Я держу. Я здесь, — негромко, почти одними губами повторял он. Его голос, обычно командный и звучный, сейчас дрожал от нежности, которую он годами привык скрывать под маской вождя. Джейк не просто смотрел на Нетейама — он изучал его с жадностью человека, который только что вернулся из безводной пустыни к источнику жизни. Его взгляд, лихорадочный и острый, ощупывал лицо сына, как в первый день после его рождения в колыбели лесного клана. Он подмечал каждую, даже самую крошечную деталь, стремясь убедиться, что это не морок, не жестокая шутка Эйвы: он видел, как тяжело и натужно вздымается грудь сына под наспех наложенными повязками, чувствовал кожей ритм его прерывистого дыхания. Каждое мимолетное движение Нетейама отзывалось в теле Джейка электрическим разрядом. Он видел, как подрагивают длинные ресницы сына от запредельной усталости, как морская соль засыхает белесыми дорожками на его скулах, смешиваясь с остатками боевого раскраса. Каждый тихий, сдавленный стон, срывающийся с губ парня, заставлял сердце Джейка пропускать удар, обрываясь в пустоту. В такие моменты его огромные, мозолистые пальцы еще крепче, почти до боли, впивались в плечо и талию сына. Это не был контроль — это был якорь. Джейк боялся, что если он ослабит хватку хотя бы на миллиметр, Нетейам снова ускользнет в ту тьму, из которой его только что вырвали. Он выстраивал вокруг сына невидимую, несокрушимую крепость. В его осанке, в том, как он закрывал Нетейама своим телом от ночного бриза и случайных взглядов, читалась яростная, первобытная клятва: больше ни одна пуля, ни один холодный осколок металла, ни одна тень смерти не коснутся его первенца. В каждом его осторожном шаге, в каждом бережном перехвате за талию читалось безмолвное, разрывающее душу покаяние. Джейк вел его по мосткам так, словно нес через вечность самую ценную добычу в своей жизни, за которую он уже заплатил сполна своими слезами. Он вел сына домой, не сводя глаз с его лица, и в этом взгляде была вся нежность и вся скорбь отца, который уже успел оплакать своего ребенка и теперь получил невозможный, незаслуженный шанс всё исправить. Но за этой лихорадочной, почти животной заботой о сыне, в мыслях Джейка пульсировал еще один образ, не дававший ему покоя. Каждый раз, когда тишину прорезало ровное, хоть и пугающе слабое дыхание Нетейама, Джейк непроизвольно вздрагивал. Он бросал короткие, полные жгучей боли и немой признательности взгляды назад, в сторону хижины Ронал. Там, за плетеными стенами из морской лозы, сейчас находилась та, кто перевернула само мироздание ради него. Его старая подруга. Лили. Она была осколком его «прошлой» жизни — той, где пахло авиационным топливом и жженой электроникой. Она пришла из мира металла и неба, но в этот вечер оказалась единственным существом на всей Пандоре, кто нашел в себе дерзость оспорить право Смерти на его ребенка. Джейка буквально душила эта благодарность, она стояла комом в горле, мешая говорить. Он знал, что сейчас она лежит там — безжизненная, изломанная, как кукла, из которой выпустили весь воздух. Она отдала всё: каждую искру своего сознания, каждый электрический импульс в нервах, всю себя до последней капли, чтобы заполнить пустоту в его семье. Перед глазами Джейка, точно вспышка на сетчатке, стояло её лицо в тот момент, когда она соскользнула со спины Торука. Оно было серым, пепельным, лишенным красок жизни, точно маска из холодного камня. Осознание того, что его сын дышит только потому, что Лили перестала дышать сама на те бесконечные, страшные секунды, обжигало Джейка сильнее, чем любая боевая рана. Это была цена, которую он никогда не просил её платить, но которую она выложила на алтарь, не колеблясь ни мгновения. — Спасибо... — беззвучно шептал он одними губами. Его взгляд в последний раз метнулся к огням хижины Цахик. Это слово предназначалось не только Эйве, чье присутствие он чувствовал в шепоте волн, но и Лили. — Я в долгу перед тобой, который не выплатить и за десять жизней. Слышишь? Не смей уходить. Он чувствовал острый, почти невыносимый укол вины за то, что не может быть сейчас рядом с ней, что вынужден оставить её на попечение Меткайина, чье доверие к «небесным» всё еще было зыбким. Сердце солдата рвалось назад, к боевому товарищу, но долг отца, властный и первобытный, гнал его вперед. Помогая Нетейаму переступать по настилу, Джейк ощущал, как эта благодарность переплетается с его отцовской любовью, создавая новую, неразрывную связь. Он вел сына под кров дома, физически присутствуя здесь, но его душа, его мысли и тихие молитвы оставались там, в тени хижины Цахик. Он отчаянно молился, чтобы та невероятная искра жизни, которую Лили передала его сыну, не погасла в ней самой так же внезапно, как зажглась в Нетейаме. В это время Нейтири не просто шла — она словно ткала защитную сеть вокруг Нетейама каждым своим вдохом. Её движения, обычно плавные и грациозные, теперь были резкими, прерывистыми, как у зверя, охраняющего чудом спасенного детеныша. Она была наэлектризована этой близостью; воздух между ней и сыном, казалось, вибрировал от того неистового напряжения, которое она в себе подавляла. Её взгляд был прикован к профилю сына с почти пугающей интенсивностью. Она считала каждое мигание его век, каждую пульсацию жилки на его шее. Для Нейтири, не видевшей даже его обмякшее тело, нынешняя бледность Нетейама и его тяжелое, свистящее дыхание были не признаками болезни, а величайшей музыкой жизни. Она впитывала этот звук, словно умирающий от жажды — воду. Внутри неё бушевал пожар, который невозможно было потушить. Её материнский инстинкт, раненый и ожесточенный, требовал немедленного действия. Пальцы Нейтири — те самые, что еще недавно сжимали тетиву лука с намерением убивать — теперь едва заметно дрожали всего в паре сантиметров от кожи сына. Она касалась его локтя кончиками пальцев, и это прикосновение было для неё подобно удару молнии. Каждый раз, когда рука Нетейама вздрагивала, по телу Нейтири проходила судорога сопереживания. Её губы, искусанные и пересохшие, беспрестанно двигались. Она не просто шептала благодарности — она вела безмолвный, яростный диалог с Эйвой, обещая всё, что угодно, лишь бы этот «сон» не закончился. Он теплый... Великая Мать, он действительно теплый, — билась в её сознании единственная мысль, перекрывая шум океана. Ей хотелось закричать от этой невыносимой, сладкой боли. Ей хотелось упасть на колени прямо здесь, на мостках, и спрятать лицо у него на груди, чтобы почувствовать удары его сердца своей кожей. Но она видела, как он опирается на Джейка, как его шаги становятся всё короче и тяжелее, и это заставляло её сдерживать свой порыв. Она превратила себя в живой якорь, в невидимый щит. Когда они подошли к самому входу в маруи, Нейтири почти перестала дышать. Этот порог был для неё чертой, за которой заканчивалась война и начиналось их исцеление. Она считала каждый дюйм, каждую сплетенную лозу под ногами. Последние шаги дались ей труднее, чем вся битва, потому что именно здесь, в шаге от дома, осознание того, что её сын вернулся, окончательно захлестнуло её, выбивая почву из-под ног. Она была как натянутая до предела тетива, готовая лопнуть в тот самый миг, когда полог хижины закроется за их спинами, отрезая их от всего остального мира. Ло’ак шёл следом, стараясь не отставать ни на шаг, но инстинктивно выдерживал ту невидимую, болезненную дистанцию, которая отделяет грешника от его спасения. Его взгляд, затуманенный солью, пеплом и непролитыми слезами, был буквально прикован к спине Нетейама. Он смотрел на каждое микродвижение лопаток брата, на то, как судорожно сжимаются его пальцы на плече отца, и внутри Ло’ака каждый этот вдох отдавался физическим, глухим ударом в грудину. Мир вокруг него окончательно потерял целостность. Перед глазами, точно в бреду, накладывались друг на друга две несовместимые реальности. В одной — здесь и сейчас — Нетейам был живым; Ло’ак видел, как его синяя кожа ловит призрачные блики Полифема, слышал шорох песка под его ступнями. Но в другой реальности, которая впилась в его память каленым, ржавым железом, Океан уже навсегда разделил их. Ло’ак всё ещё чувствовал ту страшную, ледяную пустоту в ладонях, когда бездонная, равнодушная синева воды поглотила обмякшее тело брата. В ту секунду на скалах время для него остановилось. Ему казалось, что волны унесли не только Нетейама, но и саму возможность Ло’ака когда-либо снова дышать полной грудью. Там он осознал, что брат погиб — осознание было коротким и острым, как удар костяного ножа в сердце. И теперь, видя Нетейама живым, Ло’ак не чувствовал искупления. Напротив, его душил тяжелый, едкий осадок вины, который не могла смыть ни морская пена, ни милость Эйвы. Я не достоин его дыхания, — эта мысль пульсировала в висках в такт рваному, обжигающему горло дыханию. — Я подвел его. Я снова заставил его платить за мои ошибки. Он помнил всё с пугающей четкостью. Не хаос битвы и не свист пуль, а то жгучее, парализующее чувство ответственности за то, что именно его импульсивность, его вечное, глупое желание что-то доказать отцу привело их на ту палубу. Пуля, предназначенная Ло’аку, нашла Нетейама просто потому, что старший брат всегда был его щитом. Нетейам никогда не винил его — Ло’ак знал это по тому, как мягко, почти извиняющеся брат смотрел на него даже там, когда его жизнь вытекала в океан. Но именно это бесконечное прощение, эта тихая любовь в глазах брата жгли Ло’ака сильнее, чем любая ярость или крик. Он шёл, низко опустив голову, чувствуя себя неупокоенной тенью, которая случайно забрела в мир живых. Ло’ак то и дело смотрел на свои руки — те самые, которыми он обнимал холодное тело брата на берегу — и не верил, что теперь они могут касаться живой, теплой плоти. Самопожертвование Лили вернуло ему брата, вырвало его из лап смерти, но оно не могло забрать ту тьму, что поселилась внутри самого Ло’ака. Он видел, как Джейк бережно, почти благоговейно поддерживает Нетейама, и Ло’аку до боли в зубах хотелось броситься к ним, подставить свое плечо, разделить этот вес. Но он замирал на полушаге, охваченный суеверным страхом: вдруг его близость, его «проклятая» удача снова причинит брату боль? Он шёл за ними, как избитый, преданный пес, ловя каждый звук свистящего выдоха Нетейама. Это была его единственная молитва и его самое суровое наказание. Каждое усилие, которое Нетейам прикладывал, чтобы просто передвинуть ногу, Ло’ак пропускал через собственные нервы, беззвучно умоляя Великую Мать: Забери это у него, отдай мне. Пусть я буду спотыкаться, пусть я буду задыхаться, только пусть он живет... Когда они наконец достигли маруи, Ло’ак замер у самого входа, словно натолкнувшись на невидимую стену. Он застыл в густой, вязкой тени, не решаясь переступить дрожащую полосу света, падающую изнутри дома на плетеный настил. В этом свете, пахнущем домом, сушеными травами и теплом, он видел себя почти осквернителем. Как он мог войти туда, в это святилище, когда его собственная кожа всё еще была покрыта солью того самого черного, холодного океана, который едва не поглотил их будущее? Его ноги словно налились свинцом, врастая в мостки. Сердце в груди Ло’ака работало с перебоями, оно продолжало отбивать рваный, мучительный ритм той секунды, когда голова Нетейама бессильно откинулась назад, а его дыхание оборвалось. Ло’ак опустил голову так низко, что его косы закрыли лицо. Он боялся, что если поднимет взгляд, то свет домашнего очага обнажит все его внутренние трещины, всю его нелепую, роковую вину, которую он нес, как тяжелое надгробие. Но в этот миг, когда тьма внутри него готова была окончательно сомкнуться, он почувствовал за спиной чьё-то присутствие. Оно было иным — не тяжелым, как у отца, и не лихорадочным, как у матери. Это была Кири, и от неё исходила тишина такой глубины, что она казалась почти осязаемой. Она шла следом за ним всё это время, но её путь был иным. В отличие от Ло’ака, который спотыкался о собственные мысли и страхи, Кири словно скользила по гребням невидимых волн энергии. Её лицо, омытое лишь мягкой биолюминесценцией моря и призрачным сиянием Полифема, казалось отрешенным от земной суеты. Она не просто шла — она совершала паломничество. Её губы беззвучно, но непрестанно шевелились, посылая благодарность Великой Матери не просто словами, а самой сутью своего существа. Для Кири это воскрешение не было «случайностью» или ошибкой природы; она видела нити, сплетенные Эйвой. Она чувствовала, как жизнь влилась обратно в Нетейама через израненные руки Лили, ставшей проводником великой воли. Кири видела Ло’ака насквозь — не его ошибки, а ту черную тень, что сковала его плечи у порога. Она знала, что слова сейчас — лишь пустой шум. Подойдя почти вплотную, она мягко положила свою ладонь ему на спину, ровно между лопаток. Её прикосновение было прохладным, как ночная вода, но в нем пульсировала такая непоколебимая уверенность, что шум прибоя и гул вины в ушах Ло’ака начали стихать. Кири смотрела на вход в маруи, и в её широко распахнутых глазах отражалось истинное торжество жизни. Она стояла здесь как свидетель того, что баланс восстановлен: Смерть, уже протянувшая свои когти к их семье, была вынуждена отступить, потому что жертва Лили оказалась весомее. Она не стала тянуть его или убеждать. Она лишь слегка, почти невесомо подтолкнула Ло’ака вперед, в свет. В этом жесте была вся её вера: она безмолвно напоминала брату, что Нетейам вернулся не вопреки Ло’аку, а потому, что мир подарил им этот второй, невозможный шанс. И этот дар нельзя принимать в одиночку, его нужно принять всем вместе, как единой семье. Ло’ак вздрогнул. Тепло её ладони прошило его насквозь, разрушая ледяной панцирь страха. И, сделав глубокий, судорожный вдох, он переставил ногу, совершая этот самый трудный, последний шаг из тени — в свет, к семье, навстречу чуду. Последним, почти на границе слышимости, шел Паук. Он двигался медленнее всех, постоянно оборачиваясь, словно невидимые нити, натянутые до предела, тянули его в разные стороны, не давая обрести покой. Его взгляд, лихорадочный и полный боли, метался между широкой, надежной спиной Джейка, поддерживающего ожившего Нетейама, и далеким, пугающе тихим силуэтом хижины Ронал. Там, на другом конце берега, в густой тени скрылся Аонунг, унося Лили — ту, кто стала для Паука единственным якорем в мире людей. Паук чувствовал, как его сердце буквально разрывается надвое. С одной стороны была семья Салли — его стая, его единственный дом, чей старший сын совершил невозможное возвращение из пустоты. Вид живого, дышащего Нетейама наполнял его восторгом, от которого щипало в глазах и перехватывало горло. Но с другой стороны — там, в хижине Цахик, за пологом, который для Паука сейчас казался непреодолимой стеной, лежала Лили. Она была его связью с человечностью, его единственной опорой в мире, где он, несмотря на всю любовь Салли, всегда чувствовал себя «другим», лишним, тенью среди синих гигантов. Он шел в самом хвосте, намеренно растягивая шаги и вжимая пальцы ног в настил. Ему нужно было это пространство, это одиночество в толпе, чтобы просто убедиться: его самые дорогие души, те, ради кого он сам, не раздумывая, бросился бы в пасть танатора, всё еще здесь, на этой планете. — Жив... он жив... — как мантру, твердил он про себя, фиксируя каждый шаг Нетейама. — Дыши... Лили, пожалуйста, просто дыши, — молил он, оборачиваясь к хижине вождя, словно пытаясь передать ей часть своей жизненной силы через ночной воздух. Его сердце работало на износ, захлебываясь в противоречивых чувствах. Паук боялся зайти в маруи. Он знал: стоит ему переступить порог, и он окажется в ловушке их семейной радости, в то время как Лили будет умирать там одна, в окружении Меткайина, которые видели в ней лишь «демона» и врага. Но и оставить Салли в этот священный миг он не мог — преданность жгла его изнутри. Он замер на самом краю светового пятна, когда Кири, почувствовав его колебания, обернулась. Она застыла у входа, её глаза светились мягким пониманием. Она видела, как он разрывается, как его взгляд снова и снова уносится к хижине Ронал. Подойдя на шаг ближе, так, чтобы её слышал только он, Кири коснулась его предплечья. Её голос был тихим, как шелест травы, но в нем звучала сталь:  — Паук, — она заставила его посмотреть себе в глаза. — Она справится. Лили сильнее, чем ты думаешь. У неё душа воина и сердце Эйвы. Сейчас ты ничем не сможешь ей помочь... твоё место здесь. С нами. Эти слова ударили Паука под дых. Он знал, что она права. Он не был целителем, он не мог войти в хижину Цахик и потребовать ответов. Всё, что он мог — это ждать и надеяться. Но это осознание собственного бессилия приносило почти физическую муку. Его лицо застыло в гримасе невыносимого страдания. Только после слов Кири, убедившись в сотый раз, что обе ниточки его жизни — Нетейам и Лили — еще не оборвались, он позволил себе сделать последний шаг. Паук вошел в маруи самым последним, стараясь быть незаметным, как ночная тень. Он не претендовал на место в кругу, не ждал объятий; он просто хотел дышать тем же воздухом, где смерть потерпела поражение. Но даже садясь у самого входа на холодную циновку, он оставил полог хижины слегка приоткрытым. Ему нужно было чувствовать соленый ветер, дующий со стороны хижины Ронал — единственный мостик, соединяющий его с той, кто сейчас боролась за жизнь в тишине. Когда последний шаг был сделан и тяжелый, сплетенный из волокон полог маруи опустился за их спинами, отсекая шум прибоя и холодный ночной ветер, реальность обрушилась на Нетейама всей своей тяжестью и пронзительным, домашним теплом. Та удушающая, липкая тишина, которая, казалось, должна была поселиться в этих стенах навечно, вдруг отпрянула. Она словно испугалась их присутствия, их неровного дыхания и биения живых сердец. Агония, которая последние несколько часов разрывала семью Салли на куски, выжигая всё внутри, сменилась чем-то совершенно иным — хрупким, почти звенящим безмолвием. В этом воздухе, пахнущем сушеными травами и дымом очага, каждый вдох теперь казался священной молитвой. Джейк, чьи руки всё еще дрожали от перенапряжения, с предельной осторожностью опустил Нетейама на мягкие циновки в самом центре маруи. Парень, превозмогая накатывающую слабость и жгучую, пульсирующую боль в груди, медленно обвел взглядом дом. Всё здесь было до боли знакомым, всё оставалось на своих местах, и в то же время мир выглядел бесконечно иным, словно он смотрел на него из-за грани. Его взгляд зацепился за дальний угол, где обычно хранилось его снаряжение. Его охотничий нож, колчан, аккуратно заправленный запасными стрелами с темным оперением, — всё лежало именно там, где он оставил их перед тем, как отправиться в свой последний, ставший роковым, бой. Время в этой части хижины словно замерло, превратив эти вещи в неподвижные памятники хозяину, который — по всем законам жизни и смерти — не должен был вернуться. Но стоило Нетейаму перевести взгляд на родных, как его сердце пропустило удар, а затем болезненно сжалось. В полумраке хижины он заметил, как на плече Ло’ака, прямо под кожей, тускло поблескивает знакомый предмет. Это был его собственный плетеный браслет, который он носил годами и который Ло’ак, должно быть, надел на себя в порыве самого черного отчаяния. Брат сделал это не ради украшения — он пытался оставить частичку Нетейама рядом с собой, зацепиться за его дух, когда думал, что самого брата больше нет в мире живых. Затем взгляд Нетейама скользнул выше. На шее матери, поверх её изящных украшений, он увидел свое второе ожерелье. Нейтири прижала его к самой коже, туда, где пульсировала жила на шее, словно пытаясь согреть этот неодушевленный предмет своим теплом. В этих маленьких, почти незаметных деталях Нетейам прочитал страшную, беспощадную правду: его семья уже мысленно похоронила его. Они уже распределили его вещи между собой, превратив их в святыни, в единственное, что у них осталось от старшего сына. Это было сделано не из жадности или спешки, а из невыносимой, кричащей потребности чувствовать его близость в тот момент, когда его дух должен был окончательно уйти к Предкам. Они уже оплакали его. Они уже прожили те первые, самые страшные часы вечного расставания, когда мир рушится и больше никогда не становится прежним. Ему стало физически больно — невыносимо, до потемнения в глазах, куда больнее, чем от реальной, полыхающей огнем раны в груди — от одного только осознания того, через какой беспросветный, леденящий ад безвозвратной потери его близкие уже успели пройти из-за него. Это знание жгло его изнутри, как раскаленный кусок палубного металла. И именно в этот момент, посреди звенящей тишины маруи, образ Лили вспыхнул в его измученном сознании с ослепляющей, почти пугающей ясностью. Он словно наяву снова увидел её пепельно-серое, испачканное гарью лицо, снова услышал её сорванный, полный отчаяния и ярости сдавленный крик, заглушавший рев тонущего корабля, и с пугающей отчетливостью почувствовал её тонкие пальцы. Те самые пальцы, которые с безумной, нечеловеческой силой впивались прямо в края его рваной раны, судорожно зажимая хлещущую кровь, буквально удерживая его уходящую душу внутри тела и не позволяя жизни окончательно вытечь на холодную сталь палубы. Она сделала это... Она действительно прошла через это ради меня... — мысль обожгла его разум, как вспышка молнии, и по его синей щеке, оставляя бледный чистый след на покрытой пылью и засохшей солью коже, медленно скатилась одинокая, обжигающе горячая слеза. — Она вырвала меня из их вечного траура. Она совершила настоящее, немыслимое для её хрупкого тела святотатство перед лицом самой смерти — и всё только ради того, чтобы этот дом, уже погрузившийся во тьму, снова стал живым. Нетейам чувствовал безграничную, затопляющую всё его существо и доходящую до крупной дрожи в теле благодарность своей «небесной» подруге. Лили подарила ему не просто банальную возможность снова и снова наполнять легкие морским воздухом, совершая механические вдохи. Она подарила ему нечто несоизмеримо большее — это невероятное, почти сакральное мгновение: полулежать здесь, в защищенном полумраке родного дома, вдыхать до боли знакомый, успокаивающий запах очага и видеть своими глазами, как тени его близких, всего мгновение назад бывшие лишь безжизненными призраками черного горя, прямо на глазах снова обретают плоть, голос и надежду. Она дала ему этот бесценный шанс — смотреть на Ло’ака, носящего его браслет на плече как символ траура, и твердо знать, что теперь в этом жесте безмолвной скорби больше нет никакой нужды. Ведь он вернулся. Он дышит. Он здесь, с ними. Нетейам через силу, превозмогая спазм в горле и слабость во всем теле, одними лишь уголками искусанных губ слабо, но искренне улыбнулся. Он был дома. И та страшная, непомерная цена, которую за это возвращение прямо сейчас платила Лили — лежащая в эту самую секунду где-то там, на другом конце пляжа, без чувств, на самой хрупкой грани между жизнью и смертью — превращала каждый его следующий удар сердца, каждый его последующий вздох в священный, нерушимый долг перед ней. Отныне его жизнь больше не принадлежала только ему; она была доверена ему её израненными руками, и он клялся сберечь этот дар. Когда Нетейам наконец сел, бережно поддерживаемый сильными, но всё еще заметно дрожащими от пережитого перенапряжения руками отца, внутри маруи начало происходить то, что на На’ви исстари называют восстановлением разорванной связи — со’хая. Это не было просто банальное физическое присутствие под одной крышей, а глубокое, сакральное и почти осязаемое духовное сращивание разорванных, кровоточащих нитей единой семейной жизни. Семья Салли, повинуясь древнему, заложенному в кровь предков инстинкту выживания стаи, начала бесшумно занимать свои привычные места на плетеных циновках, стремительно образуя плотный, монолитный защитный круг. Джейк тяжело опустился справа; его огромная ладонь, мозолистая от оружия и шершавая от морской соли, всё еще крепко покоилась на предплечье сына. Он выполнял роль надежного, несокрушимого физического якоря, который удерживал Нетейама на земле и не давал ему соскользнуть обратно в манящую, холодную бездну небытия. Нейтири опустилась по левую руку; её длинные, грациозные пальцы мгновенно, до хруста в суставах, переплелись с тонкими пальцами сына. Она сжимала его руку с такой неистовой силой, словно пыталась через кожу перелить в израненное тело мальчика всё то дикое, первобытное тепло и жизненную силу, которые накопились в ней за часы черного, выжигающего душу отчаяния. Ло’ак и Кири замкнули это живое, бьющееся в едином ритме кольцо, крепко взявшись за руки. Они создавали невидимый, но прочный духовный барьер, сквозь который отныне не могла просочиться ни одна хищная тень кошмарного прошлого. Паук, вошедший в маруи самым последним, испуганно замер у самого входа, почти вжавшись спиной в плетеный косяк. Он завороженно смотрел на этот сакральный семейный круг и чувствовал себя бесконечно лишним — случайным, чужеродным зрителем на этом интимном празднике чужого воскрешения. Мальчик уже собирался незаметно, по-собачьи опуститься на край циновки в самой густой тени, подальше от света ламп и чужих глаз, но Кири, даже не повернув к нему головы, чутко уловила его колебания и резким движением протянула руку назад. Она крепко поймала его за худое запястье и с мягкой, но абсолютно непоколебимой, властной силой притянула к себе, заставляя сесть вплотную, плечом к плечу. Паук судорожно вздрогнул, его испачканные сажей пальцы неловко коснулись её кожи, и он с замиранием сердца почувствовал, как этот великий круг разомкнулся лишь на крошечную долю секунды. Разомкнулся только для того, чтобы впустить его в свое тепло и мгновенно закрыться вновь, безоговорочно признавая человеческого детеныша неотъемлемой частью этой израненной, но выжившей стаи. И в этот сакральный момент Нейтири, чья яростная непримиримость к человеческому роду всегда была острой, как её стрелы, даже не вздрогнула. Раньше одно лишь присутствие Паука в таком тесном, семейном кругу вызвало бы в ней глухое, предупреждающее рычание или холодный, отталкивающий взгляд. Но сейчас... сейчас ей было абсолютно плевать. Ей было безразлично, что «небесный человек» сидит рядом с её детьми, прикасается к Кири и разделяет тепло их очага. Все её древние обиды, вся её выжигающая ненависть к чужакам и предрассудки в одну секунду обесценились, рассыпавшись в прах перед лицом самого главного, сокрушительного факта этой ночи: её первенец, её мальчик, которого она уже оплакала кровавыми слезами, вернулся. Он сидел перед ней, его грудь мерно вздымалась, и это материнское счастье было настолько огромным, что оно заполнило собой всю маруи, вытесняя любые другие чувства. Нетейам был жив, и это было единственным, что имело значение во всей вселенной. Этот живой круг стал их общим, нерушимым щитом, окончательно и безвозвратно отрезавшим испуганную семью от липкого, пахнущего кровью и гарью кошмара на гибнущем «Морском драконе». Тишина внутри маруи теперь ощущалась совершенно иначе — она больше не была мертвой, зловещей и пустой, как на тех проклятых скалах. Она стала густой, теплой, исцеляющей, до краев наполненной родными, пусть пока еще тяжелыми и свистящими звуками общего дыхания. Нетейам устало прикрыл воспаленные веки, каждой клеточкой своего существа впитывая эту чистую, возрождающую энергию дома. Он физически чувствовал, как сквозь сплетение рук пульсирует общая, неразрывная связь их душ, и в этот миг отчетливо осознавал: это единение и есть то самое бесценное чудо, ради которого Лили только что совершила свой безумный, святотатственный и невозможный подвиг. Она умирала там, на рифе, ради того, чтобы этот круг сейчас существовал здесь. Но вдруг этот хрупкий, едва установившийся покой Нетейама бесцеремонно нарушило странное, колючее и тревожное чувство внезапной пустоты. Ему показалось, что в их идеальной мозаике не хватает одного самого важного, маленького фрагмента. Парень резко, превозмогая слабость и жгучую боль в зашитой груди, распахнул глаза и лихорадочно огляделся по сторонам сквозь застилающую взор пелену. — А где... где Тук? — его голос, обычно звонкий и чистый, сейчас прозвучал пугающе хрипло, слабо и неузнаваемо, сорвавшись на тихий сип. Но даже в этой немощи в нем мгновенно, ярким пламенем проснулась та самая старая, въевшаяся в самую подкорку мозга тревога старшего брата. Тревога первенца, который с самого детства привык отвечать за безопасность младших головой и собственной жизнью. В его измученной памяти маленькая Тук осталась лишь далеким, полным смертного ужаса испуганным криком и размытой, убегающей тенью в ядовитом дыму суматохи боя. От этой страшной мысли сердце Нетейама предательски екнуло, грозя разорвать свежие, наспех наложенные швы, но Джейк мгновенно среагировал — он сильнее, но бережно сжал его плечо, транслируя сыну свою отцовскую уверенность и покой. — Она здесь, сынок. Прямо здесь, за пологом. Она была в полной безопасности всё это время, — тихо, почти невесомым шепотом произнес отец, баюкая его своей силой. И в этот самый момент со стороны задней, жилой части маруи, надежно отделенной от центрального входа тяжелыми плетеными занавесями из сухих водорослей, послышался едва уловимый, робкий шорох. Плотный полог мягко качнулся в сторону, и оттуда, медленно потирая крошечными кулачками сонные, опухшие от недавних горьких слез глаза, вышла маленькая Туктурей. В полумраке хижины она выглядела такой беззащитно крошечной, такой хрупкой и потерянной в этом огромном, жестоком и непонятном мире, который только что едва не раздавил её дом, унеся всё, что она любила. Девочка двигалась неуверенно, маленькими шажками, всё еще блуждая в том зыбком, вязком полусне, где кошмар пережитой потери перемешивался с изнуряющей усталостью бесконечного, одинокого ожидания в темноте. Тук сделала еще пару робких шагов вперед, смешно щурясь на мягкий, подрагивающий свет биолюминесцентных светильников, и вдруг... замерла на месте, словно натолкнувшись на невидимую каменную стену. На полушаге её ножка застыла в воздухе. Она увидела их всех. В её поле зрения попали уставший, изломанный отец, плачущая мать, Кири, Паук и Ло'ак... Но весь её взгляд, всё её детское внимание в одно мгновение намертво застыло на том, кто сидел в самом центре этого плотного живого кольца. В ту же самую секунду весь её сон, всю остаточную вялость и тяжесть измученного разума как рукой сняло. Оцепенение исчезло без следа, сменившись на её личике выражением такого чистого, первобытного, неоскверненного шока, какой бывает только у маленьких детей, внезапно столкнувшихся лицом к лицу с невозможным, ослепительным и великим чудом. Её круглые глаза расширились до самого предела, жадно впитывая и отражая каждую черточку, каждую полоску на лице брата. Маленький рот беззвучно приоткрылся в глубоком вздохе, который намертво застрял в горле, не в силах превратиться в крик или плач. Для Тук время внутри маруи окончательно и безвозвратно прекратило свой привычный бег. Весь этот огромный, пугающий мир, всё страшное, неизбывное горе, оглушительные взрывы, свистящие пули и весь парализующий, липкий страх этой бесконечной ночи в одно мгновение сузились, сжались до размеров одной-единственной фигуры — её самого любимого старшего брата. Того самого брата, которого она, сжавшись в комок в темноте хижины, уже успела мысленно оплакать и с кем успела навсегда попрощаться в своем маленьком сердце. Но он прямо сейчас сидел перед ней, смотрел на неё из теплого, подрагивающего полумрака дома и слабо, устало, но совершенно отчетливо, по-настоящему, живыми губами улыбался ей в ответ. Она смотрела на него во все глаза, едва смея моргать, и не могла сделать даже самого мимолетного, крошечного движения. Ей казалось, словно любое её неосторожное шевеление, шорох циновки или слишком громкий, судорожный выдох могли безжалостно разрушить это невероятно хрупкое, призрачное видение, заставив Нетейама раствориться в воздухе, как ночной туман над рифами. Её маленькие, измазанные в песке ножки словно намертво приросли к плетеному настилу хижины, отказываясь подчиняться воле. Несмотря на то, что Тук была еще совсем наивным ребенком, многого не понимающим во взрослой войне, она всё равно — остро, до крика, до физической боли в груди — осознавала всю чудовищную глубину той трагедии, которая едва не разрушила, не стерла их счастливую семью с лица Пандоры всего несколько часов назад. Она слишком отчетливо, до мельчайших подробностей помнила тот страшный, дикий, раздирающий душу плач матери на холодных скалах. И теперь он вернулся. Тот самый Нетейам, который с самого её рождения был её главной, непреодолимой защитой, её гордостью и незыблемой, как скалы, опорой. В её замершей детской голове стремительным, ослепительным вихрем проносились обрывки самых теплых, самых драгоценных воспоминаний, неразрывно связанных с его образом. Она отчетливо вспомнила, как он, сильный, ловкий и бесконечно терпеливый, бережно усаживал её к себе на шею и катал на своей широкой, надежной спине по густым, светящимся лесам Пандоры, когда они еще жили на своей далекой родине. Вспомнила его тихий, удивительно мягкий и глубокий голос, которым он баюкал её в темные грозовые ночи, укрывая от страха своим телом, рассказывая удивительные сказки о Великих Предках и Эйве. Вспомнила то, как уверенно, легко и ласково его большие ладони плели для неё забавные маленькие игрушки из гибких речных волокон и гладких ракушек. Нетейам всегда, сколько она себя помнила, был тем, кто неизменно шел впереди, кто без раздумий закрывал её собой от любых земных опасностей, будь то хищный танатор в лесных зарослях или злые, жестокие люди, пришедшие с умирающего неба. Осознание того, что все эти моменты — вся их общая, счастливая жизнь, их невинное прошлое — не оборвались навсегда на грязной металлической палубе, а получили этот невозможный, подаренный кем-то второй шанс, хлынуло на маленькую Тук горячей, неудержимой и сокрушительной волной. Её детское горлышко сдавило судорожным, болезненным спазмом, из груди вырвался первый, хриплый всхлип, и ледяное оцепенение, сковавшее её тело у занавесей, начало медленно, вместе с хлынувшими из глаз крупными слезами, таять, уступая место оглушительному детскому крику облегчения. Первый всхлип, сорвавшийся с искусанных губ Тук, словно прорвал тяжелую, невидимую плотину, до этого момента удерживающую весь её скопившийся детский страх. В ту же секунду девочка навзрыд расплакалась — громко, безутешно, по-детски искренне и отчаянно, пряча лицо в маленьких ладонях. Крупные, горячие слезы хлынули из её глаз нескончаемым потоком, мгновенно смывая темные дорожки пыли, копоти и соленых брызг на её круглых щеках. Хрупкие плечи малышки лихорадочно, крупно задрожали, а из самой груди один за другим начали вырываться неровные, удушающие, разрывающие сердце рыдания. Она сделала первый неуверенный шаг вперед, но тонкая ножка её подкосилась от слабости, и Тук едва не упала лицом на жесткую циновку, но упрямо, наперекор всему продолжила двигаться. Она шла к нему медленно, шатаясь из стороны в сторону, словно пробиралась сквозь яростный, сбивающий с ног штормовой ветер. В её глазах застыло такое глубокое неверие — она всё еще не смела до конца осознать, что перед ней сидит живой человек, а не призрачный дух, созданный её собственным, измученным тоской и одиночеством разумом. — Это... это правда ты? — её голосок, сорванный от долгого плача, прозвучал совсем тихо, как жалобный, беззащитный писк потерявшегося в дремучем лесу детеныша. — Нетейам... Ты правда здесь? Ты не уйдешь к Эйве? Каждое её слово, каждая интонация были настолько пропитаны звенящим, детским неверием и одновременно такой безумной, хватающейся за солому надеждой, что у Нейтири, сидевшей по левую руку от сына, снова судорожно дрогнули губы, а Джейк еще ниже опустил свою тяжелую голову, пряча от детей повлажневшие, блестящие от подступающих слез глаза. Тук приближалась к их живому кругу, беззащитно протягивая вперед свои крошечные, дрожащие ручки с растопыренными пальцами. Она принципиально не бежала — она шла с предельной осторожностью, словно Нетейам был хрупким, невесомым изваянием из морской пены прибоя, которое могло безвозвратно растаять от любого слишком резкого движения или порыва ветра. Малышка неотрывно смотрела только на страшную рану у него на груди, сейчас плотно скрытую чистыми медицинскими повязками, а затем снова и снова переводила полный слез, умоляющий взгляд на его лицо. Ей жизненно необходимо было коснуться его, физически почувствовать ладонями живое тепло его кожи, чтобы этот кошмарный, пропитанный смертью день наконец-то отпустил её измученное сердце. Вся её маленькая, сжавшаяся фигурка выражала немую, отчаянную мольбу: только бы он не исчез, только бы всё это не оказалось очередным жестоким сном. У Нетейама при виде сестры перехватило дыхание, а в горле встал тяжелый, непроглатываемый ком. Вся его напускная стойкость воина, вся сдержанность старшего брата, которую он изо всех сил пытался удерживать перед родителями и Ло'аком, мгновенно испарилась, не оставив и следа. Сердце в его груди забилось сильнее, болезненной волной отзываясь в зашитых тканях, но он даже не обратил на это внимания. Превозмогая жгучую, сковывающую боль и свинцовую тяжесть во всем теле, Нетейам медленно высвободил свои руки из ладоней матери и отца. Он со стоном подался чуть вперед, размыкая их идеальный защитный круг, и протянул свои длинные, исцарапанные руки навстречу Тук. Его ладони, еще недавно бывшие ледяными, сейчас горели от прилившей жизни. — Да, маленькая моя... — его хриплый голос сорвался на выдохе, став непривычно мягким и ласковым, каким он разговаривал только с ней. Из его глаз, вопреки воле, тоже покатились крупные, чистые слезы, смывая остатки боевой краски. — Иди сюда. Это я. Ну же, иди ко мне. Он раскрыл свои объятия так широко, как только позволяли наложенные швы, приглашая её в свое тепло. На его бледном лице играла самая теплая, самая нежная улыбка, предназначенная только для его маленькой Тук. Он весь потянулся к ней, готовый принять её в свои руки и своим телом доказать, что он здесь, что он дышит, и что смерть больше не имеет над ними власти. Тук больше не могла сдерживать ту лавину чувств, которая секунду назад сокрушила её детское оцепенение. Последний, самый тяжелый шаг окончательно преодолел разделявшее их расстояние, и девочка со всего маху, повинуясь лишь слепому порыву любви, бросилась вперед. Подсознательно, на каком-то глубоком инстинктивном уровне стараясь не задеть белые медицинские повязки на его израненной груди, она отчаянно прижалась к брату. Её маленькие, тонкие ручки мертвой хваткой обвили его шею, словно они были единственными канатами, способными удержать его на этом свете, а заплаканное лицо уткнулось в его теплое, пахнущее родным домом плечо. Она замерла, судорожно вздрагивая от беззвучных, горячих слез, которые теперь — впервые за эту бесконечную ночь — приносили не жгучую боль, а благодатное, долгожданное облегчение. В этот сакральный миг внутренний мир маленькой Тук, до этого расколотый взрывами на тысячи осколков, стремительно собирался воедино. Она физически чувствовала, как весь мир, казавшийся ей последние часы ледяным, чужим и смертельно враждебным, снова обретает утраченное равновесие. Под её крошечными ладонями была не холодная, ускользающая призрачная тень, которой она так панически боялась, а настоящая, плотная, живая кожа Нетейама. Она впитывала его ровное, сильное, идущее из самой глубины тела тепло — то самое тепло, которое с раннего детства ассоциировалось у неё с абсолютной безопасностью, покоем и нерушимостью их семьи. Но самым главным, оглушительным откровением для неё стало мерное, тяжелое, сильное биение его сердца прямо под её прижатыми пальцами. Этот ритмичный, живой стук, словно удары священного барабана, мощной волной смывал из её памяти страшные, ранящие душу звуки выстрелов, грохот железа и тот дикий, раздирающий легкие крик матери на темных скалах. Тук ощущала себя так, будто её, испуганную, потерявшуюся в бушующем штормовом океане, наконец-то мощной и ласковой волной выбросило на надежный, незыблемый родной берег. Панический страх того, что брат вот-вот исчезнет, растает как страшный сон, бесследно растворился в его объятиях. Он сменился абсолютным, чистым детским умиротворением: её главный защитник был здесь, его руки крепко держали её, а значит, отныне всё точно будет хорошо и никакие демоны больше не смогут причинить им вреда. Нетейам, бережно, с величайшим трепетом прижимая к себе сестренку, в эти секунды испытывал не менее глубокое, переворачивающее душу потрясение. Когда Тук доверчиво уткнулась мокрым носом в его шею, его внутренний мир содрогнулся. Сердце пропустило удар, захлебнувшись отчаянной, острой нежностью и колоссальным, давящим весом ответственности старшего брата. Он всем своим существом чувствовал, как её крошечное тело мелко, беззащитно дрожит от остаточных рыданий, и это судорожное биение чужой маленькой жизни заставляло его напрочь забыть о собственной физической немощи, тяжелой слабости и ноющей, горящей ране в груди. Для Нетейама эти хрупкие детские объятия стали окончательным, неопровержимым подтверждением его собственного возвращения из холодной пустоты небытия в мир живых. Вдыхая до боли знакомый, родной запах сестренки — пахнущий лесной хвоей, чистой водой и дымом домашнего очага, — он каждой порой своей кожи ощущал подлинную цену жизни. Он понимал, ради чего стоило до последнего цепляться за сознание, ради чего стоило бороться за каждый мучительный вдох на залитой кровью палубе корабля. В этот миг он снова почувствовал себя тем, кем был рожден — несокрушимым щитом, который вернулся из темноты на свое законное место, чтобы оберегать хрупкий покой этой маленькой девочки. Нетейам аккуратно, убаюкивающе поглаживал её по вздрагивающей спине своими большими, мозолистыми ладонями, безмолвно, на уровне душ клянясь больше никогда, ни при каких обстоятельствах не оставлять её одну перед лицом опасности. Этот момент абсолютной близости окончательно затягивал ту невидимую, глубокую духовную рану, которую оставило в нем леденящее прикосновение близкой смерти. Лили совершила чудо, подарив ему это священное право — снова быть старшим братом, снова чувствовать безграничное, хрупкое доверие сестры и твердо знать, что его жизнь имеет высшую, неоспоримую ценность во вселенной до тех пор, пока эти маленькие руки так отчаянно нуждаются в его защите. Нетейам еще сильнее, до боли в швах, прижал плачущую сестренку к своей груди, зарываясь лицом в её жесткие, спутанные и густо пахнущие соленым морем волосы. Каждый её короткий, судорожный вздох и мелкая дрожь всем телом мгновенно отзывались тупой, пульсирующей болью в его собственной ране. Но эта физическая боль больше ни капли не пугала его, не вызывала прежнего страха — теперь она служила самым осязаемым, неопровержимым свидетельством того, что они оба живы. Что они здесь, в абсолютной безопасности, укрытые от штормов под защитой надежных родных стен. — Тихо, малышка, тихо... — едва слышно прошептал он ей на ухо. Его голос, всё еще пугающе слабый, сиплый от жажды и пережитого удушья, в этот миг чудесным образом обрел ту самую теплую, непоколебимую и глубокую отцовскую уверенность, которую Тук привыкла слышать от него с самого раннего детства. — Я здесь. Слышишь меня, Тукки? Я больше никуда, никогда от вас не уйду. Я обещаю тебе. Больше не будет никакой тьмы, никакого страха. Я останусь с вами. Эти тихие слова, произнесенные в полумраке маруи как нерушимая, священная клятва перед лицом Эйвы, подействовали на маленькую девочку мгновенно. Изнуряющие рыдания Тук начали затихать. Она лишь еще сильнее, до боли зажмурила глаза, всем существом впитывая каждую родную интонацию, словно навек запечатывая это великое обещание в самом центре своего испуганного сердца. И именно в это мгновение последние невидимые границы, условности и страхи, до этого разделявшие их внутри хижины, окончательно рухнули, разбившись в прах. Семья Салли больше не имела сил оставаться в стороне, просто молча наблюдая за этим немыслимым, ослепительным чудом со стороны. Первой не выдержала Нейтири. Издав тихий, глубокий горловой звук — надрывный плач, в котором в один миг смешались остатки многочасовой, выжигающей душу агонии и безграничное, затапливающее разум материнское облегчение, — она стремительно подалась вперед. Её длинные, сильные и грациозные руки синей птицей обняли Нетейама и Тук со спины. Она укрыла их собой, словно могучими защитными крыльями, намертво прижимая к своему бешено бьющемуся сердцу обоих спасенных детей. Джейк тяжело опустился на циновки вплотную к ним. Его огромная, мозолистая ладонь сначала мягко легла на подрагивающее плечо Нейтири, деля с ней этот груз, а затем бережно скользнула выше, уверенно обхватив затылок Нетейама. Отец не произнес ни единого слова — бывалый воин и вождь привык молчать в самые главные минуты своей жизни. Но в этом жестком, собственническом, защитном жесте, в том, как тяжело, шумно и прерывисто вздымалась его широкая, покрытая шрамами грудь, без слов читалось абсолютно всё то, что он нес в себе всю эту бесконечную, проклятую ночь. Он больше не был бессильным зрителем гибели своего первенца. Он снова был Великим Торук Макто, главой клана, чья израненная стая наконец-то была в полном сборе, и горе отступило. Ло’ак и Кири бесшумно скользнули по плетеным циновкам ближе, окончательно замыкая это живое, горячее и пульсирующее кольцо. Ло’ак, чьи пальцы всё еще судорожно сжимали плетеный кожаный браслет старшего брата на собственном плече, обессиленно уткнулся лбом в предплечье Нетейама. Его плечи крупно заходили ходуном — парень беззвучно, горько содрогался от подступивших слез, которые он, пытаясь казаться сильным воином, так долго и мучительно запрещал себе проливать на тех проклятых скалах. Кири нежно обняла Ло’ака за подрагивающие плечи, утыкаясь носом в его шею, а её свободная, теплая ладонь мягко легла на колени Нетейама. Через это простое прикосновение она транслировала старшему брату то самое тихое, бездонное и глубокое успокоение, которое её чуткая душа черпала напрямую у самой Великой Матери. Даже Паук, которого Кири так и не выпустила из своей крепкой хватки, вопреки всем своим былым сомнениям и страху оказаться лишним, в этот миг оказался полностью втянут в это общее, спасительное и всепрощающее тепло. Человеческий мальчик больше не пытался отстраниться, вырваться или уйти обратно в холодную ночную тень косяка. Плотно прижавшись плечом к Кири, он всем телом чувствовал, как мощно, в едином ритме пульсирует эта колоссальная семейная связь Салли. И впервые за долгие, мучительные годы сиротства и неприкаянности в его собственной, истерзанной душе воцарился абсолютный, звенящий покой. Он был на своем месте. Его не прогнали. Этот общий, нерушимый, монолитный круг из сплетения живых тел и рук стал их окончательной, безоговорочной победой над ледяной смертью. В самом центре полутемной маруи, окутанные мягким, ласковым и подрагивающим светом биолюминесцентных светильников, они сидели неподвижно, дыша в один общий такт. Они согревали друг друга теплом своей кожи, каждым общим выдохом затягивая и залечивая те глубокие, страшные раны, которые оставил в их сердцах уродливый железный «Морской дракон». Все ужасы войны, свист пуль, взрывы и крики — всё это осталось там, за плотным пологом хижины, обесцененное силой их любви. Они были вместе. Они были дома. И в этой глубокой, звенящей, наполненной чистым счастьем тишине Нетейам закрыл глаза, точно зная: его клятва нарушена не будет. Лили вернула его не зря. В этот момент, когда утихающая боль уступила место свинцовой, но убаюкивающей усталости, пространство внутри маруи окончательно потеряло очертания физического мира. Сакральная, тонкая связь, которую на'ви ощущали с Эйвой, прямо сейчас соткала свое собственное, локальное чудо прямо в центре хижины клана Меткайина. В звенящей, благословенной тишине, где слышалось лишь мерное дыхание исцеляющейся стаи, это произошло на уровне чистых ощущений, доступных каждому в этом кругу. Казалось, из груди каждого члена семьи Салли — сквозь шрамы, сквозь осевшую на синей коже копоть и соль — заново, робко пробилась тонкая, ослепительно яркая золотая нить чистой жизни. Эти нити не были физически видимыми глазу, но они осязаемо пульсировали в такт ударам сердец, неся в себе тепло, воспоминания и ту первобытную силу, которую не смогли уничтожить люди неба. Особенно трепетно, ошеломляюще мощно и необратимо этот первобытный свет зарождался в самой глубине израненной груди матери. Нить Нейтири была не просто красивым сияющим лучом — она казалась сотканой из искрящейся, живой, горячей, почти физически осязаемой материнской любви, которая только что, обезумев от горя, буквально отвоевала своего первенца у холодной вечной тьмы. Эта золотая, пульсирующая в бешеном ритме нить вибрировала без всякого контроля, и в её чистом, первозданном звуке Нейтири заново, до мельчайших, пронзительных подробностей проживала самое начало его земного существования. В её воспаленном, уставшем от войны сознании ослепительной вспышкой воскрес образ того далекого, благословенного дня в тенистой колыбели великих лесов Оматикайя. Она словно наяву снова услышал этот первый, оглушительный и требовательный крик крошечного Нетейама, почувствовала его влажное, теплое, скользкое синее тельце на своей груди. В памяти с абсолютной точностью восстановилось то самое, самое первое, священное соединение их жизненных нитей — когда она, дрожа от благоговения и гордости, соединила кончик своей длинной косы цахейлу с его тонким, еще совсем крошечным, нежным нервным сплетением на конце косички. Тот неповторимый миг, когда их раздельные до этого души впервые переплелись, став одной мощной, нерушимой песней, когда она через эту связь вдохнула в него саму жизнь и силу клана. Это было их личное, великое таинство. И прямо сейчас, спустя долгие годы, полные скитаний, потерь и страха, эта древняя материнская связь развернулась внутри маруи во всю свою пугающую и спасительную мощь. Золотой поток её энергии, помнящий Нетейама еще беззащитным младенцем, был готов насильно выжечь любой намек на смерть и снова вдохнуть непобедимую силу в его израненное, покрытое швами тело. А за материнским золотым сиянием, плавно и тяжело переплетаясь с ним, потянулась нить Джейка. Она разительно отличалась от искрящегося луча Нейтири — это был мощный, прочный, как кованый кабель, поток света. В его густом сиянии угадывалась суровая отцовская ответственность, вечный, глубоко спрятанный страх за безопасность своих детей и колоссальное, удушающее облегчение воина, чья кровь продолжила свой бег в сыне. В ритме пульсации этой нити Джейк Салли заново, до мельчайших подробностей проживал годы взросления своего первенца. В его сознании, измученном призраками войны, один за другим начали вспыхивать самые яркие, пронзительные образы из прошлого. Отец вспомнил тот день в лесах Оматикайя, когда он впервые вложил в маленькие пальцы Нетейама его первый учебный лук. Джейк словно наяву снова почувствовал, как стоял тогда позади сына, бережно накрывая своими огромными ладонями его детские плечи и поправляя локоть. Он вспомнил, с какой зашкаливающей, недетской серьезностью и ответственностью этот маленький мальчик задерживал дыхание, изо всех сил стараясь не подвести отца, не разочаровать Торук Макто. Нетейам никогда не капризничал. Он был тем самым старшим сыном, который с самых ранних лет молча брал на себя груз заботы о младших, всегда готовый прикрыть, защитить и подставить плечо. И прямо сейчас этот взрослый, выросший на глазах воин лежал здесь, спасенный чужой волей, и его бьющееся сердце было для Джейка главным доказательством того, что все их жертвы были не зря. Этот прочный отцовский трос энергии намертво оплетал раненого парня, вливая в его вены непоколебимую мужскую силу и уверенность. А вслед за тяжелым, надежным отцовским тросом, переплетаясь с золотом Нейтири, потянулась нить Ло’ака. Она была совсем другой — рваной, горячей, искрящейся дикими, неровными вспышками. В её сиянии билась целая буря: там была и глухая, пожирающая изнутри вина, и вечный страх остаться в тени, и сумасшедшая, отчаянная преданность младшего брата. Этот свет пульсировал неровно, отражая всё то, что Ло’ак так долго прятал глубоко в себе. В такт этому рваному свету Ло’ак заново проживал всю их общую жизнь. Перед его глазами, опущенными в пол маруи, замелькали картины из детства. Он вспомнил, как они вечно соперничали, как он, Ло’ак, вечно лез на рожон, совершал глупости и искал неприятностей на свою голову. И как Нетейам — всегда, без единого упрека — шел следом, чтобы прикрыть. В памяти вспыхнул образ из лесов Оматикайя: огромный, пугающий танатор, шорох листвы и Нетейам, который без колебаний встает впереди младшего брата, закрывая его своим телом, готовый принять удар на себя. Ло’ак вспомнил, как старший всегда защищал его перед отцом, забирая половину вины себе, просто потому что «мы братья, Ло’ак, мы должны держаться вместе». И то, как на палубе «Морского дракона» Нетейам кричал ему уходить, думая только о его спасении, пока пуля небесных людей пробивала его собственную грудь. Но прямо сейчас эта рваная нить вины, вплетаясь в общий семейный кокон, на глазах начинала меняться. Под теплом родительских рук и мерным дыханием старшего брата острые, колющие искры Ло’ака стали разглаживаться, превращаясь в ровное, глубокое и сильное сияние. Его нить больше не была источником боли — она становилась опорой. Ло’ак безмолвно, всем своим существом вливал этот горячий свет в рану Нетейама, словно поклялся самой Эйве: он больше никогда не заставит брата подставляться под удар. Теперь он вырос. Теперь он тоже будет защищать. А вслед за бурным, постепенно успокаивающимся потоком Ло’ака, вплетаясь в общее золото родителей, потянулась нить Кири. Её свет был совершенно особенным — глубоким, чутким, мерцающим мягкими бирюзовыми и изумрудными искрами. Эта нить казалась бесконечно древней, неразрывно переплетенной с дыханием самой Пандоры, со скрытыми ритмами священной Эйвы и мудростью предков, которую Кири носила в своей душе. В ритме этого глубокого сияния Кири заново, до самого мелкого вздоха проживала их со старшим братом невидимую ментальную связь. Перед её внутренним взором одна за другой начали бережно восстанавливаться картины из их общего детства в лесах Оматикайя. Она вспомнила, как они часами бродили среди гигантских деревьев, и Нетейам — всегда собранный, всегда настороженный — терпеливо ждал её, пока она завороженно разглядывала светящийся мох или прислушивалась к беззвучному шепоту травы. В памяти отчетливо воскрес образ, когда они были совсем маленькими: Кири часто чувствовала себя другой, чужой среди остальных, но именно Нетейам без лишних слов садился рядом, мягко касался её плеча и возвращал ей ощущение земли под ногами. Он никогда не смеялся над её странностями. Он просто был её защитником, её нерушимой гаванью в реальном мире. И теперь, когда её пальцы бережно скользили вдоль его израненной груди, её нить транслировала чистую, концентрированную энергию исцеления. Это был свет сестры, которая не просто возвращала брата к жизни, а буквально вплетала его хрупкое дыхание обратно в великую сеть всего живого на планете, делясь с ним каждым ударом собственного сердца. И, наконец, замыкая этот нерушимый семейный круг, к общему золотому плетению робко, но удивительно чисто потянулась нить маленькой Тук. Её свет был похож на каплю утренней росы, искрящуюся в первых лучах солнца — тонкий, хрупкий, неоново-розовый лучик, в котором не было ни капли взрослой жестокости, вины или страха войны. Это была нить абсолютной, кристально чистой детской любви и безграничного доверия к своим старшим. В такт пульсации своего маленького огонька Тук заново переживала всё то тепло, которым Нетейам окружал её с самого рождения. Перед её глазами вспыхнули картинки их безмятежного детства. Она вспомнила, как старший брат — огромный, сильный, настоящий воин в её глазах — бережно сажал её к себе на плечи, катал по высокой траве Оматикайя и заливисто смеялся вместе с ней. Вспомнила, как в самые темные ночи, когда грозы Пандоры пугали её до слез, Нетейам молча пододвигался ближе, укрывал её своим длинным хвостом и тихо напевал старые песни клана, пока она не засыпала в полной безопасности. Для маленькой Тук старший брат всегда был олицетворением того, что мир вокруг никогда не сломается, пока он рядом. И прямо сейчас её тонкая, чистая нить, вплетаясь в плотный кокон вокруг раненой груди Нетейама, принесла с собой то, чего так не хватало остальным — абсолютную, непоколебимую веру в чудо. Крошечный лучик Тук мягко сгладил последние шрамы на этой энергетической броне, связывая всю семью Салли воедино и даря раненому воину самый мирный, самый защищенный сон. Медленно, виток за витком, эти золотые потоки начали тянуться к самому центру хижины — к израненной груди Нетейама, где под бережными, безупречными стежками Лили билось его спасенное сердце. На глазах у Паука, который завороженно, не смея пошевелиться, наблюдал за этим духовным единением со стороны, невидимые струны переплелись. Они завязались в тугие, неразрывные узлы и образовали единый, монолитный светящийся кокон вокруг раненого парня. Это было истинное физическое воплощение восстановленного баланса. Того самого, который был вероломно разрушен на палубе «Морского дракона». Разорванная песня семьи Салли, потерявшая один из своих главных, ведущих голосов, снова обрела безупречную, мощную гармонию. Каждая нить встала на свое законное место, заполняя пустоту, оставленную войной. Нетейам почувствовал это единение всем своим существом. Ему казалось, что это золотое сплетение не просто удерживает его душу в теле, а буквально сшивает заново каждую разорванную клеточку его легких, подпитывая его иссякшие силы общей, несокрушимой жизненной энергией его семьи. Больше не было страха. Не было разделения. Баланс, ради которого было пролито столько крови, наконец-то вернулся под полог этого дома. Они сидели, связанные этой невидимой, но прочнее любого металла связью, и в полумраке маруи их биолюминесцентные точки на теле вспыхнули в один единый, пульсирующий ритм. Семья Салли выстояла. И это золото их общих жизней теперь горело ярче, чем все пожары, оставленные людьми неба на священных рифах. Они сидели так достаточно долго, полностью потеряв всякий счет скоротечным минутам и часам этой бесконечной, изматывающей ночи. В зыбком полумраке маруи само время словно размылось, потеряло свои жесткие границы, уступив место звенящей вечности, сотканной из родных объятий, прерывистых, тяжелых выдохов и согревающих прикосновений. Никто в этом кольце не решался пошевелиться, переменить позу или хотя бы на мгновение ослабить хватку рук, будто это живое, бьющееся кольцо было единственной осязаемой силой, удерживающей их хрупкий семейный мир от падения обратно в первобытный хаос и тьму. Каждый член семьи Салли в этой благословенной тишине проживал свое собственное, глубокое исцеление духа. Наконец-то вся их стая была в полном сборе. Это ошеломляющее осознание медленно затапливало маруи изнутри, как мягкий, несущий покой прилив теплого океана. Больше не было разрозненных, кровоточащих осколков, не было тех, кто остался позади на холодном железе или ушел в мир предков раньше положенного срока. Они выстояли. Вопреки всем безжалостным законам войны, вопреки жестокости людей, пришедших с умирающего неба, и их стальным монстрам, они сидели здесь — израненные, покрытые шрамами, солью и копотью, но абсолютно непобежденные. Их общая любовь оказалась сильнее самой смерти. Но мимо этого великого духовного триумфа суровая, неотвратимая физическая реальность всё же поспешила напомнить о себе. Колоссальный груз тел всех членов семьи, в едином порыве сгрудившихся вокруг него, и особенно крепкие, отчаянные объятия маленькой Тук, которая по-прежнему мертвой, панической хваткой цеплялась за его шею, дали о себе знать. В какой-то момент Нетейам отчетливо почувствовал, как глубоко в груди, прямо под слоями тугих повязок, зародилось знакомое, колющее и пульсирующее жжение. Рана, едва успевшая затянуться благодаря немыслимым стараниям Лили, снова отозвалась резкой, тянущей, изнуряющей болью. Чрезмерное давление от встречных объятий неизбежно потревожило измученные, только начавшие восстанавливаться ткани. Эта вспышка была не такой сокрушительной, как на залитой кровью палубе корабля, — прочные, наспех наложенные медицинские швы пока еще надежно удерживали края разрыва, не позволяя ране раскрыться полностью, — но под белой тканью повязки медленно, неумолимо поползло свежее, горячее темное пятно. Жизненные соки заново проступили сквозь волокна марли, зловеще окрашивая её края. Нетейам тихо, едва слышно, на самом пределе восприятия сдавленно зашипел сквозь плотно сжатые зубы, когда очередной острый приступ прошил его легкие при попытке сделать глубокий вдох. Парень изо всех сил постарался сдержать этот болезненный вздох, судорожно сжав пальцы, чтобы ни в коем случае не напугать Тук, не вызвать новых подозрений у матери и не разрушить этот драгоценный момент абсолютного покоя, который его семья заслужила такой непомерно тяжелой ценой. Превозмогая навалившуюся свинцовую слабость и головокружение, он лишь плотнее закрыл воспаленные глаза и едва заметным, плавным движением переменил положение тела на циновке. Он постарался распределить вес сестры так, чтобы незаметно ослабить прямое давление на грудную клетку, но при этом ни на один крошечный сантиметр не разжимая своих собственных защитных, баюкающих объятий. Эта общая, неразрывная связь и осязаемое тепло родных тел по-прежнему оставались для него лучшим, самым сильным лекарством во вселенной, ради которого можно и нужно было стерпеть любую физическую муку. Кири не была бы собой, если бы в ту же самую секунду не почувствовала малейшие, едва уловимые изменения в физическом и ментальном состоянии старшего брата. Её сакральная связь с окружающим миром, живой природой и каждым из её близких всегда была несоизмеримо тоньше, глубже, восприимчивее и обостреннее, чем у кого-либо другого в клане. Даже сквозь плотный, согревающий кокон общих семейных объятий её чуткое естество мгновенно уловило, как едва заметно, рвано сбился ритм глубокого дыхания Нетейама, как судорожно напряглись крепкие мышцы его плеч и как по всему его синему телу пробежала едва заметная глазу, но явная для неё волна острой, пронизывающей боли. Она резко, почти грубо отстранилась от общего кольца и, на долю секунды перехватив испуганный, непонимающий взгляд Ло’ака, громко, с совершенно непривычной для её мягкой натуры строгой, властной и непреклонной интонацией скомандовала на всю маруи: — Так, всё, назад! Быстро отстранитесь от него, живо! Вы его просто сдавили! Этот резкий, вибрирующий от скрытой тревоги голос подействовал на всех как удар ледяной волны, заставив членов семьи мгновенно разомкнуть руки и отпрянуть. Джейк и Нейтири тут же на инстинктах подались назад, увлекая за собой растерянную, испуганную этой вспышкой Тук. В ту же секунду испуганные взгляды всей семьи Салли скрестились в одной точке — на израненной груди Нетейама. В густом полумраке хижины, зловеще подрагивая в мягком неоновом свете биолюминесцентных ламп, на белоснежной медицинской повязке отчетливо, пугающе ярко проступало свежее, влажное, стремительно расползающееся вширь багровое пятно. Сами прочные нити швов, наложенных Лили, выдержали этот натиск, но истонченные, измученные сосуды под кожей не выдержали чрезмерного давления встречных тел. Нетейам, едва заметив, как по лицам матери и отца, словно от удара хлыстом, полоснул тот самый знакомый, парализующий и мертвенный ужас и в силу своей упрямой, самоотверженной натуры воина поспешил слабо, вымученно улыбнуться. Он с трудом приподнял тяжелую ладонь, дрожащими пальцами пытаясь жестом остановить мгновенно назревающую панику. — Эй, ну вы чего... Тихо... Это пустяки, правда, — его голос всё еще хрипел, срываясь на глубокий сип, но он отчаянно, из последних сил пытался придать ему будничный, беспечный тон. — Просто швы немного потянулись от движения, обычная ерунда. Ничего там внутри не разошлось, я чувствую. Но для его семьи, которая еще несколько кошмарных часов назад буквально держала в руках его остывающее, недышащее тело и захлебывалась от крика, оплакивая его необратимую гибель на камнях рифа, это совершенно точно не были пустяки. Любая, даже самая крошечная, невинная капля его проступившей крови сейчас казалась им предвестником возвращения того самого черного ада, из которого они только что чудом, ценой чужой жизни, вырвались. Нейтири со сдавленным, судорожным выдохом, похожим на раненый всхлип, со всей силы прижала ладонь к плотно сжатым губам, не в силах отвести дикого взгляда от багровеющего пятна. А Джейк, мгновенно потемнев лицом и грозно нахмурившись, уже бережно, но железной, непреклонной хваткой перехватил руки сына за запястья, физически запрещая ему делать даже малейшие движения и лишая возможности спорить. — Не смей шевелиться, Нетейам, — глухим, приказным тоном оборвал его отец, и в этом голосе звенел металл. Повернув голову к старшей дочери, он коротко бросил: — Кири, немедленно осмотри рану. Перевяжи. В этой маруи больше никто, ни при каких обстоятельствах не собирался рисковать его едва обретенной жизнью — даже ради мимолетного, иллюзорного успокоения старшего сына. Каждая секунда его дыхания теперь была на счету. Кири действовала без малейшего промедления, подчиняясь обострившимся лекарским инстинктам. Тягучее, удушливое напряжение, мгновенно воцарившееся в пространстве маруи, заставило её жестким усилием воли отбросить в сторону все лишние, парализующие эмоции. В эту секунду она перестала быть просто испуганной, оплакивающей брата сестрой — она стала хладнокровным проводником воли Эйвы, единственной, в чьих чутких руках сейчас находилась хрупкая, колеблющаяся стабильность Нетейама. Она плавно потянулась к стоявшей у циновки плетеной корзине с медицинскими принадлежностями, которую поспешно оставили лекари Меткайина, и безошибочно достала оттуда ритуальный костяной инструмент с тончайшим, остро заточенным полупрозрачным краем. Её длинные синие пальцы двигались на удивление ровно и уверенно, несмотря на то, что глубоко внутри всё сжималось в ледяной комок от глухого страха за жизнь брата. — Не вертись, пожалуйста, — строго, но очень тихо, почти полушепотом произнесла Кири, грациозно опускаясь на колени прямо перед тяжело дышащим Нетейамом. Она начала медленно, слой за слоем, с ювелирной точностью разрезать пропитавшиеся горячей свежей кровью волокна бинтов. Её движения были по-настоящему филигранными, едва заметными глазу: она поддевала плотную ткань самым кончиком лезвия, следя за тем, чтобы не повредить воспаленную, иссеченную кожу и не дай Мать не потянуть за собой тонкие нити швов. В маруи воцарилась тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая лишь сухим, зловещим шорохом разрезаемой марли. Вся семья Салли буквально замерла, не смея сделать вдох, ловя каждый мимолетный жест Кири и панически боясь увидеть то, что скрывалось под потемневшей повязкой. Нетейам, кожей ощущая на себе этот концентрированный, давящий страх своих близких, продолжал упрямо, из последних сил покачивать головой. Он перехватил тяжелый, предостерегающий, полный немого родительского авторитета взгляд отца, но всё равно тихо, сипло пробормотал сквозь плотно сжатые зубы: — Да ладно вам... Говорю же, всё в порядке. Лили... Лили там на совесть постаралась. Швы невероятно крепкие. Она... она точно знала, что делает. Но стоило его губам сорваться на имя своей «небесной» подруги, как окружающая реальность внутри хижины снова покачнулась, смазалась, и сознание парня на долю секунды беспощадно провалилось в недавнее, охваченное огнем прошлое. Одно лишь упоминание Лили мгновенно, сокрушительной и ослепляющей вспышкой вызвало в его памяти те самые страшные, кошмарные воспоминания, от которых по его телу пробежала невольная, крупная дрожь. Он снова отчетливо, до тошноты, до мельчайших физических деталей вспомнил, как она, полностью превозмогая собственную невыносимую агонию, зашивала эту рваную рану. Нетейам словно наяву, сквозь пелену бреда снова увидел её дрожащие, испачканные гарью, копотью и его собственной кровью пальцы. Эти тонкие пальцы, которые, несмотря на смертельную слабость, с какой-то железной, безумной и отчаянной точностью раз за разом вели иглу сквозь его живую плоть. В ушах эхом отозвалось её тяжелое, хриплое, свистящее дыхание, смешанное со вкусом гари. Он вспомнил, как эта хрупкая, маленькая девушка, у которой положение в тот момент было ничуть не лучше — чьи легкие буквально горели изнутри отравленным человеческим дымом, а жизненные силы были на самом исходе, — упрямо, шаг за шагом тащила его огромное, безжизненное тело на себе. Она цеплялась за каждый выступ тонущего корабля, падала коленями на грязную, залитую мазутом металлическую палубу, разбивая их в кровь, но всё равно поднималась вновь и вновь, наотрез отказываясь оставлять его в лапах караулившей их смерти. Она буквально, сантиметр за сантиметром вырывала его душу из небытия, пока её собственный внутренний свет неумолимо и безвозвратно угасал. От этих удушающих мыслей Нетейам судорожно сглотнул скопившуюся в горле горечь, и на его лбу крупными каплями выступил холодный пот. Он резко замолчал, внезапно осознав, что за каждым его нынешним мирным вздохом, за каждым ударом сердца прямо сейчас стоит титанический, нечеловеческий, почти божественный труд этой маленькой чужачки. Тем временем Кири аккуратно, стараясь действовать как можно нежнее, раздвинула края разрезанной повязки, обнажая саму рану. Взорам потрясенной семьи открылись удивительно ровные, частые и плотные стежки, ювелирно стягивающие синюю кожу парня. Из нескольких точек, где нити сильнее всего натянулись и врезались в плоть от недавних крепких объятий, действительно сочилась свежая, ярко-алая кровь. Но сами швы, вопреки всеобщему парализующему страху, держались прочно и монолитно. Лили действительно сделала невозможное — она запечатала смерть внутри него, не дав ей выйти наружу. Кири на несколько секунд просто застыла, не в силах отвести взгляд от обнажившейся раны. Как ученица Цахик, из года в год изучавшая искусство исцеления, наложение швов и свойства целебных трав, она умела ценить чужую точность. Но то, что она видела сейчас на груди брата, граничило с чем-то невероятным. Стежки были настолько ровными, плотными и частыми, словно их наносила не дрожащая от страха рука испуганной девушки посреди тонущего корабля, а инструмент опытного хирурга в стерильной лаборатории. — О Эйва... — тихо, благоговейно выдохнула Кири, и её пальцы на мгновение зависли в воздухе над раной, боясь нарушить эту идеальную геометрию спасения. — Это... это она сделала, да? Сама? Так чисто... Нетейам лишь безмолвно и слабо кивнул, подтверждая её догадку. По его лицу пробежала тень глубокой признательности, а дыхание на секунду перехватило. Он помнил каждый укол этой иглы. Из полумрака у входа, где сидел Паук, послышался глухой, надрывный вздох. Человеческий мальчик, до этого старавшийся казаться незаметным, подался вперед. Его пальцы судорожно впились в край плетеной циновки, а на бледном лице, испачканном копотью, отразилась целая буря эмоций. В его глазах смешались гордость, глубокая тоска и парализующий, удушающий страх за ту, которая сейчас боролась за жизнь на песчаном берегу. — Только она могла так сделать, — негромко, но с какой-то абсолютной, непоколебимой уверенностью произнес Паук. Его голос слегка дрогнул, обнажая всю ту внутреннюю боль, которую он пытался сдерживать. — Когда дело касается тех, кто ей дорог... Лили никогда не отступает. Она будет резать по живому, задыхаться, но доведет дело до конца. По его напряженным плечам и тому, как тяжело вздымалась его грудь, вся семья Салли без слов поняла: эта чужеземка была для Паука кем-то бесконечно важным. В его словах звучало не просто знание её характера — в них была кричащая тревога за человека, который отдал все свои силы без остатка ради спасения их сына и брата. В маруи снова повисла густая тишина. Имя Лили незримым мостом связало всех присутствующих в этом кругу. Каждый из них — кто-то по рассказам, кто-то по прошлому, а кто-то по этому первому, страшному знакомству на рифах — теперь отчетливо понимал, кем была эта девушка. Она больше не была абстрактным «небесным человеком» или угрозой. Прямо сейчас её присутствие осязаемо проступало в этих безупречных, удерживающих жизнь стежках на теле Нетейама. Нейтири медленно перевела взгляд с груди сына на Паука, и в её глазах впервые не было привычной холодности к его словам. Была лишь тяжелая, осознанная тишина матери, чей ребенок дышал благодаря этой неистовой, чужой верности. — Нам нужно обработать края, чтобы остановить кровь, — прервала молчание Кири, быстро справляясь с минутным шоком и возвращаясь к делу. Её руки снова потянулись к лекарственной чаше. — Швы держат. Смерть ушла, Нетейам. Ей просто не за что здесь зацепиться. Пока Кири была полностью поглощена своим делом, сосредоточенно, миллиметр за миллиметром нанося прохладный вяжущий сок на иссеченную, пылающую жаром кожу старшего брата, в пространстве маруи постепенно, словно густой предрассветный туман, восстанавливался тот самый хрупкий, почти физически осязаемый покой. Свежая, яркая кровь на натянувшейся повязке под действием лекарства наконец перестала сочиться, и все присутствующие в хижине смогли сделать свой первый за долгие, мучительные часы глубокий, по-настоящему свободный вдох. Взгляд Кири, обычно устремленный в невидимые, священные глубины Эйвы, на секунду замер на тонкой, ровной линии швов. Это была безупречная, отчаянная работа человеческих рук, которая буквально сшила воедино разорванное будущее их семьи. Каждое движение иглы, каждый узел на теле Нетейама кричали об упрямстве и непреклонной воле целительницы. Внутри Кири поднялась оглушительная, горячая волна благодарности к Лили. Ей, как дочери Грейс и будущей Цахик, было ведомо, насколько пугающе пустой могла остаться её собственная душа. Совсем недавно в её сердце зияла огромная, стерильно чистая и леденящая дыра, приготовленная для траура — комната, которую время успело заполнить лишь первыми призраками горьких воспоминаний. Она уже мысленно оплакала старшего брата, приготовившись слышать его голос лишь в надрывном шепоте листвы, в великом и безличном круговороте энергии Эйвы. Тот ледяной, арктический холод неминуемой потери едва не выжег её изнутри. Но теперь, бережно разглаживая края повязки, Кири осязала вполне земное, рукотворное чудо. Лили — «небесная» девушка, в чьей судьбе смерть была окончательным, холодным концом в бездонной пустоте, — совершила невозможное. Кири вспомнила, какой изнуренной, залитой собственной кровью и бледной, как кость, Лили стояла на пляже, когда её правая нога плетью волочилась по мокрому песку. Лили сама угасала на грани небытия, но её пальцы, дочерна испачканные технической пылью, не дрогнули. Она упрямо вела иглу сквозь плоть Нетейама, вырывая его из жадных рук Тьмы. И прямо сейчас та пугающая, успевшая опустеть часть сердца Кири с каждым мерным, сильным ударом под её ладонями снова заливалась настоящей, пульсирующей жизнью. Пространство, оставленное для вечной скорби, стремительно заполнялось светом. Это было преклонение перед чужой волей, которая оказалась прочнее самого металла и смогла вернуть брата в реальный мир — туда, где можно было снова почувствовать тепло его руки на плече. В сияющей полутьме хижины Кири беззвучно шептала слова благодарности сестре по духу, чьё безумное и прекрасное человеческое упрямство не позволило их общему миру рухнуть в бездну. И в этот же самый миг, пока пальцы Кири бережно втирали прохладный сок в синюю кожу брата, вслед за исцелением разорванной связи с Нетейамом началось другое, совершенно иное, глубокое и сакральное таинство. Другая часть её сердца — та, что была приготовлена не для брата, а для неё, для Лили — тоже начала медленно, капля за каплей, заполняться пронзительным, щемящим теплом. Долгое время это место внутри Кири оставалось абсолютно пустым, стерильным и холодным. Это было пространство, предназначенное для сестры, с которой их безжалостно разделило чужими мирами, холодными звездами и долгими, бесконечными годами. О существовании этой невидимой, но прочной ментальной связи Кири осознала совсем недавно — как Цахик, способная слышать то, что скрыто от обычных глаз, и как дочь Грейс, несущая в себе наследие Земли. Внутри неё всегда жила эта фантомная тоска по той, кого она никогда не видела, но чьё присутствие смутно угадывала в шепоте Эйвы. Там не было теплых детских воспоминаний. Не было общих игр в лесах Оматикайя, не было заливистого смеха под сенью Дерева Душ или первых полетов на икранах. Эта комната в её душе была соткана из глухого ожидания и тишины. До этого момента образ Лили напоминал набросок, сделанный на воде: едва заметный, зыбкий контур, расплывающийся при любой попытке к нему прикоснуться. Кири мучила невозможность прочувствовать сестру «вживую», ранила гулкая пустота от отсутствия осязаемого образа. Но теперь, глядя на ровные, частые человеческие стежки на груди Нетейама, Кири поняла: пустоты больше нет. Лили ворвалась в её жизнь, оставив здесь первое, осязаемое воспоминание. Пусть оно не было идеальным, пусть оно было страшным, тяжелым, пахнущим порохом и кровью. Это было воспоминание о её отчаянном возвращении на этот берег. О том, как Лили стояла посреди пляжа под исполинским крылом Великого Торука — серая, бледная, как кость, задыхающаяся, залитая собственной и чужой кровью. С её безжизненной, искалеченной правой ногой, которая плетью волочилась по мокрому песку, полностью утратив способность двигаться. Но при этом — с невероятным, бьющимся, упрямым сердцем воина. У неё не было прошлого с этой девочкой со звезд, но прямо сейчас, в полумраке маруи, рождалось их настоящее. Первое общее воспоминание легло в основу новой связи — нерушимой и болезненной, выкованной на грани жизни и смерти. Лили заплатила своим телом и последними силами за то, чтобы спасти первенца Салли, и этим безумным человеческим упрямством она навсегда вшила себя в судьбу Кири. Она материализовалась из безликой песни Эйвы в осязаемую, земную реальность, полную жертвенности и сострадания. Ты здесь, — беззвучно думала Кири, и по её щеке наконец скатилась одна-единственная, теплая светящаяся слеза благодарности. — Ты вернулась ко мне через ад. И я больше не позволю этой нити порваться. Пустая гавань в её груди наконец обрела своего путника, и это тяжелое, выстраданное воспоминание грело Кири сильнее, чем любой мирный сон. Тот леденящий, арктический холод несбывшегося сестринского будущего отступил, уступая место настоящему, пульсирующему свету. Теперь у неё была не просто абстрактная связь с духом сестры через планету — у неё появилось право на личную, приземленную, глубокую человеческую память о той, кто совершила ради них невозможное. Именно в этот переломный момент Нейтири, до этого неподвижно и безмолвно, словно каменное изваяние, сидевшая у изголовья сына, мягко поднялась на ноги. В её высоких, грациозных движениях больше не осталось и следа той дикой, хищной, безумной порывистости, с которой она еще недавно металась по окровавленным скалам рифа, оглашая океан раненым криком. Теперь это была мягкая, убаюкивающая, первобытная грация матери, у которой вырвали любимое дитя из когтей самой смерти и больше ни на одну секунду не собиралась выпускать его из поля своего зрения. Нейтири молча, без единого вздоха принялась за работу, которая без всяких слов объясняла абсолютно всё, что творилось в её израненной, исцеляющейся душе. Она начала медленно, бережно, одну за другой перекладывать и расстилать широкие плетеные циновки в самом центре маруи. Её тонкие синие пальцы двигались уверенно и плавно, соединяя края подстилок в один сплошной, огромный, монолитный слой. Несмотря на то, что Нетейам, Ло’ак и Кири уже давно выросли, превратившись в высоких, длинноногих подростков и почти готовых воинов клана, прямо сейчас, этой проклятой и одновременно благословенной ночью, Нейтири было абсолютно всё равно на их возраст, статус и зрелость. Для её материнского сердца они все снова сделались теми самыми маленькими, беззащитными, испуганными малышами, которых нужно было во что бы то ни стало укрыть от бушующего шторма под своим надежным крылом. Ей было жизненно необходимо, на уровне чистых инстинктов, чтобы сегодня они все — от сурового отца до самой крошечной малютки — легли спать вместе, вповалку, плотно прижавшись друг к другу в один большой, неразрывный защитный круг. Точно так же, как они неизменно делали это много лет назад в благословенных лесах их потерянного клана Оматикайя, когда ночные грозы Пандоры и грохот далекого неба пугали маленьких детей, и они с писком прятались в теплое, пахнущее костром родительское лоно. Джейк сразу, по одному лишь движению её плеч, понял жену без слов. Наблюдая за безмолвной работой Нейтири, он тяжело поднялся со своего места и молча помог ей перетащить массивные валики из мягких, высушенных солнцем морских водорослей. Отец бережно подкладывал их под спину Нетейама, формируя высокое, удобное ложе, чтобы сын мог лежать с максимальным комфортом, ни капли не тревожа натянувшиеся на груди швы и давая легким дышать. В этом молчаливом, беспрекословном согласии родителей было столько глубинной, первобытной заботы, что Ло’ак, до этого сидевший в стороне нахохлившись от пожирающей его вины, тихо, виновато пододвинулся ближе, своими большими ладонями помогая расправлять края жестких циновок. Паук, заметив, как Нейтири стелет эту общую, семейную постель, на секунду испуганно замер. Человеческий мальчик уже собирался незаметно отползти в сторону косяка, боясь нарушить чужую святыню и снова почувствовать себя лишним, но Кири, даже не отрываясь от завершения обработки раны брата, слепо протянула руку назад. Она крепко, сдерживающе дернула его за край повязки и силой усадила рядом с собой — безмолвно, но предельно ясно давая понять, что из этого спасительного круга его сегодня никто не посмеет выгнать. Он был частью этой ночи. И именно в этот момент Кири, чьё восприятие за рамками привычных чувств обострилось до предела, увидела то, чего не замечали остальные члены семьи, погруженные в собственное облегчение. В то время как от каждого Салли тянулся один сфокусированный, чистый золотой луч к израненному Нетейаму, духовная нить Паука выглядела совершенно иначе. Из его груди, прямо сквозь пластиковый корпус экзомаски, робко пробивался свет, который почти сразу, болезненно надламываясь, разделялся на два абсолютно разных, натянутых до предела потока. Первый из них — тускло-золотой, полный глубокой преданности и облегчения — упрямо тянулся к Нетейаму, связывая мальчишку с лесной семьей, которая согласилась принять его в свой самый сокровенный час. Но второй поток... он уходил прочь из маруи. Он был рваным, бледным, пульсирующим тревожным неоновым светом, и тянулся сквозь плетеные стены хижины туда, во тьму, к соседнему волнорезу, где лекари Меткаина боролись за жизнь «небесной» девушки. Этот раздвоенный свет в точности отражал ту пугающую, удушающую неизвестность, в которой Паук находился последний час. Он понятия не имел, что сейчас происходит с Лили. Жива ли она? Дышит ли? В его голове, как заевшая пленка, крутились страшные кадры: её серое, бледное лицо на пляже, безжизненная нога и свистящие хрипы сожженных легких. Каждая секунда этой звенящей тишины снаружи выжигала его изнутри. Внутри человеческого мальчишки прямо сейчас разыгрывалась жестокая, разрывающая на части внутренняя борьба. Весь его мир раскололся надвое. Безумный импульс кричал ему сорваться с места, наплевать на приличия, выбежать в холодную океанскую ночь и пробраться к Лили, чтобы просто увидеть её, удостовериться, что её сердце все еще бьется. Но здравый, горький рассудок безжалостно осаживал его назад. Паук прекрасно, до тошноты понимал, что он — всего лишь хрупкий человеческий детеныш. Без медицинских инструментов, без знаний коренных жителей рифа он ничем, абсолютно ничем не сможет помочь Лили на той циновке. Он будет только мешать. Его появление среди подозрительных, разгневанных лекарей Меткайина, которые и так видели в людях неба лишь демонов, только усугубит ситуацию и заберет у Ронал драгоценное время. Он сидел, зажатый между двумя своими привязанностями, чувствуя, как эти две нити буквально разрывают его грудную клетку. Кири ощутила эту дрожь, это колоссальное ментальное напряжение, исходящее от Паука. Она не отпустила его руку, продолжая крепко удерживать его рядом с собой, безмолвно делясь с ним теплом своей собственной исцеляющей энергии и пытаясь унять ту бурю, что заставляла его бледный луч судорожно искриться в полумраке маруи. Тем временем маленькая Тук, завороженная этими тихими, размеренными семейными приготовлениями, наконец-то окончательно успокоилась. В её глазах высохли последние слезы. Она аккуратно забралась на уже готовую, самую мягкую часть постели прямо у изголовья Нетейама и улеглась на бок, подперев круглую щеку крошечным кулачком. Малышка неотрывно, затаив дыхание, смотрела на старшего брата, ловя каждый его выдох, будто лично караулила его хрупкий сон от призраков прошлого. Кири бережно, стараясь лишний раз не тревожить измученную, покрытую синяками кожу, наложила поверх обработанной раны чистую, мягкую ткань. Затем её тонкие пальцы привычно и ловко потянулись к традиционным плетеным повязкам клана Меткайина — широким лентам, искусно сделанным из прочных, дышащих и эластичных морских волокон. Эти повязки не имели ничего общего с холодным, стерильным медицинским материалом из пластиковых аптечек «небесных людей». Они были живыми, они пахли солью, высушенным солнцем и домом. Кири аккуратно, виток за витком обернула их вокруг широкой груди Нетейама, надежно фиксируя повязку Лили и создавая тот самый мягкий, но плотный защитный каркас, который должен был уберечь швы от любого случайного, неосторожного движения во сне. — Ну вот и всё, — тихо, с явным облегчением выдохнула старшая сестра, аккуратно убирая костяные инструменты обратно в корзину. — Теперь точно ложись. Хватит с тебя на сегодня войн. Нетейам послушно шевельнулся, собираясь опуститься спиной на заготовленные отцом валики из сухих, ароматных водорослей. Его измученное тело, налитое свинцовой, нечеловеческой усталостью после балансирования на грани жизни и смерти, отчаянно, каждой клеточкой умоляло о покое. Рана после прохладного лекарственного сока наконец-то перестала невыносимо гореть, сменяясь тупой, терпимой ломотой. Но стоило его лопаткам едва коснуться края постели, как внутри него мертвой пружиной сработало какое-то жесткое, непреклонное упрямство истинного воина и Оло’эйктана в будущем. Он так и не смог заставить себя лечь. Парень резко замер в полупозиции, оставшись сидеть на циновке и тяжело опираясь на одну только здоровую руку. Его взгляд, до этого полуприкрытый и затуманенный сонной слабостью, мгновенно прояснился, став пугающе тяжелым, цепким и сосредоточенным. Внутренний голос, не умолкавший ни на секунду, буквально кричал ему, что он просто не имеет морального права закрыть глаза, поддаться слабости и уснуть, пока над этим мирным берегом висит удушающая, зловещая неизвестность. Он не знал, что там с Лили. С того самого кошмарного момента, как их безжалостно разделили на песчаном пляже лекари, прошло уже около часа. Это был бесконечный, тягучий, мучительный час, за время которого под полог их маруи так никто и не пришел. Никто из целителей Меткайина, ни один дежурный охотник рифа не заглянул в хижину Салли, чтобы сказать хотя бы одно короткое, спасительное слово о состоянии «небесной» девушки. Эта звенящая, глухая, равнодушная тишина снаружи давила на подсознание Нетейама сильнее, чем любая физическая мука от свежих швов. Он слишком отчетливо, до тошноты помнил, в каком ужасающем состоянии Лили была там, на Острове Трех Скал. Её раненый, наспех зажатый живот, её изувеченная, онемевшая нога, которая волочилась по песку, и то, как тяжело, со свистом и хрипом дышали её легкие, сожженные ядовитым дымом на палубе «Морского дракона». Она отдала всю себя, весь свой внутренний свет до самой последней, ничтожной капли, чтобы вытащить его из лап небытия — и теперь, возможно, этот свет прямо сейчас безвозвратно угасал на соседнем холодном берегу, пока он сидел в тепле и уюте своей семьи. Для Нетейама принять такое эгоистичное спасение было хуже смерти. Джейк мгновенно заметил, как струной натянулось синее тело сына, и грозно нахмурился, положив свою тяжелую, широкую ладонь ему на здоровое плечо, пытаясь мягко надавить вниз. — Нетейам, тебе нужно лечь, это не обсуждается, — негромко, но предельно твердо, по-военному повторил отец. Он кожей чувствовал, как под его пальцами буквально дрожат от колоссального ментального напряжения мышцы парня. Но старший сын лишь упрямо покачал головой, сбрасывая это давление. Он смотрел прямо перед собой, сквозь силуэты родных, туда, где за плотным плетеным пологом маруи шумел темный ночной океан. — Я не усну, па, — хрипло, со свистом, но с той самой непоколебимой, ломающей любые приказы твердостью Салли ответил Нетейам. В его глазах вспыхнул тот самый огонь, который Джейк так часто видел в зеркале. — Просто не смогу, понимаешь? Прошел уже целый час. Почему никто не приходит от неё? Что с ней? Пока я не буду точно знать, что Лили дышит... пока мне не скажут, что её сердце бьется — я не лягу на эти циновки. Моя жизнь сейчас принадлежит ей, и я не предам её на этом берегу. Джейк тяжело, со свистом вздохнул, и его широкая ладонь на плече сына сжалась заметно крепче — не для того, чтобы удержать молодого воина силой, а чтобы передать ту самую глубинную мужскую, суровую поддержку, в которой Нетейам сейчас отчаянно нуждался. Отец посмотрел прямо в горящие, упрямые глаза своего израненного первенца и заговорил тихим, успокаивающим басом, пытаясь унять его внутреннюю бурю: — Нетейам, послушай меня внимательно. Лили сильная. Я знаю это, поверь мне, знаю как никто другой на этом берегу. Она прошла через настоящий ад на корабле Куоритча, выжила на том проклятом острове и нашла способ вернуть тебя нам. Она не из тех, кто сдается на самой финишной прямой, когда земля уже под ногами. Ронал и лекари Меткаина сделают всё, что в их силах... Завтра. Завтра на рассвете мы во всем разберемся, я обещаю тебе. Мы всё обсудим, сын. Но прямо сейчас ты должен закрыть глаза. Ты обязан набраться сил и поспать, потому что твоё тело едва держится. Сбереги то, что она так отчаянно защищала. Пока отец говорил, Нетейам чувствовал, как страшная, глубокая рана на его собственном плече и груди полыхала диким, невыносимым пламенем. Каждое вынужденное движение, каждый вдох отдавались внутри судорожной, пульсирующей вспышкой, словно под кожу заливали кипящую лаву. Кожа вокруг швов горела и натягивалась до предела, требуя немедленного покоя, но парень упрямо, стиснув зубы до скрежета, не обращал на эту агонию ни малейшего внимания. Физическая боль, разрывавшая его тело, была ничем по сравнению с той глухой, удушающей паникой, которая жгла его изнутри при мысли о Лили. Одной лишь безумной силой воли он заставлял себя сидеть прямо, игнорируя огонь в мышцах и ровно, сквозь зубы, удерживая тяжелый, непреклонный взгляд на лице отца. — Да что они сделают, па? — тихо, почти беззвучно прервал его Нетейам. Он не закричал. Его голос не сорвался на эмоциональный, подростковый фальцет, но от этой внезапной, леденящей душу рассудительности вся маруи мгновенно замерла, будто внутри хижины разом иссяк воздух. Парень говорил медленно, тяжело процеживая каждое слово сквозь плотно сжатые, искусанные и потрескавшиеся от соленой жажды губы. Его дыхание оставалось пугающе ровным, искусственно сдерживаемым, хотя в груди из-за вынужденного статического напряжения снова предупреждающе, остро кольнула рана. Он даже не поморщился, ни единым мускулом не выдав своей физической немощи, лишь сильнее, упрямее оперся ладонью на здоровую руку, удерживая вертикальное положение. — Вы не понимаете, — Нетейам едва заметно покачал головой, и в его янтарных глазах, отражающих холодный неоновый свет биолюминесцентных светильников, застыли злые, горькие слезы, которые он упрямо, из чисто волевой гордости отказывался проливать перед семьей. — Для вас... для вас всех она просто совершила чудо. Она спасла меня, вашего старшего сына, вернула его в семью целым, и вы, конечно, бесконечно благодарны ей за это. Но никто из вас не был там, на её месте. Никто из вас никогда не поймет, каково это — чувствовать себя спасенным ценой чужой, возможно, угасающей прямо сейчас жизни. Принять такой эгоистичный выбор... просто послушно лечь, закрыть глаза, повернуться на бок и безмятежно уснуть? Нет. Это не моя натура. Пап, ты сам... ты сам с раннего детства учил меня совершенно другому. Защищать, а не прятаться за чужими спинами. Он медленно, тяжелым, пугающе осознанным взглядом обвел всю притихшую, словно вымершую хижину: замершую у раскиданных циновок Нейтири, которая сжимала в руках край ткани, испуганного, съежившегося Ло’ака, маленькую Тук, уткнувшуюся лицом в колени, и Паука, который ловил каждое его слово, как единственную соломинку, связывающую его с оставшейся на том берегу подругой. — Прямо сейчас я сижу здесь, — всё так же тихо, жестко подавляя подступающий к горлу удушливый комок, продолжил Нетейам. Каждое его слово падало в звенящую тишину маруи со свинцовой, осязаемой тяжестью. — Я сижу в тепле. Меня окружают те, кого я люблю, кто готов меня защищать. Я чувствую абсолютную безопасность и могу свободно, полной грудью делать вдох только благодаря тому, что её окровавленные пальцы вели эту иглу сквозь мою плоть, пока я был без сознания. А она? Что с ней происходит прямо сейчас, в эту самую секунду? На соседнем волнорезе? Возможно, её поврежденные легкие больше не могут сделать этот чертов выдох. Возможно, её сердце уже делает последние удары на жесткой циновке, пока мы тут стелем мягкие постели и готовимся спать. Парень горько, едва заметно усмехнулся, устремив полный глубокой, совершенно недетской боли взгляд на плотный плетеный полог хижины, за которым монотонно и равнодушно шумел ночной океан. — Всем в Меткайине... давайте будем честны, им ведь абсолютно плевать на неё. Для них она чужачка. Демон. Дочь и порождение тех самых людей неба, которые принесли войну, огонь и смерть на их мирные рифы. Если её состояние ухудшится, если её измученные легкие откажут от ядовитого дыма, они не станут бороться за её жизнь так, как боролись бы за своего лучшего охотника или воина. Они не будут вырывать её у смерти до последнего удара пульса, используя все силы. Она там совершенно одна, в окружении чужих, подозрительных глаз. И пока я не буду точно, на сто процентов знать, что она дышит... этот покой и эта безопасность здесь для меня будут хуже любого проклятия. Я не лягу, отец. Не проси меня об этом. В маруи воцарилась такая глубокая, мертвая, звенящая тишина, что стал отчетливо слышен каждый всплеск ленивой ночной волны за плетеными стенами, монотонно бьющейся о коралловые опоры Ава’атлу. Тяжелые, опаляющие, процеженные сквозь плотно сжатые зубы слова Нетейама упали в пространство хижины со свинцовой, почти осязаемой тяжестью, заставив воздух вокруг мгновенно замереть и сделаться тягучим, словно густая морская пена. Семья смотрела на него, замерев у раскиданных тканых циновок, и в этом зыбком полумраке, прорезанном неоновым бирюзовым светом биолюминесцентных светильников, их окутывало странное, липкое и пугающее чувство. Несмотря на страшное, свежее ранение, несмотря на то, что иссеченная кожа на его груди натягивалась до предела, угрожая лопнуть на свежих узлах, а внутри плеча пульсировало и полыхало дикое, невыносимое пламя, Нетейам сидел абсолютно ровно. Его спина была безупречно прямой, как боевая стрела, выточенная из крепкого, просмоленного дерева лесов Оматикайя. Он не позволял себе согнуться ни на миллиметр, не позволял физической слабости взять верх над разумом. В этой непоколебимой, выстраданной, пугающей позе, в сухом, контролируемом хрипе его ровного дыхания Салли заново узнавали своего Нетейама — и одновременно с сокрушительной ясностью понимали, что перед ними сидит совершенно другой на’ви. Это больше не был послушный, исполнительный мальчик, который беспрекословно следовал армейским приказам отца-командира, пряча собственные страхи за желанием быть идеальным, безупречным старшим сыном. Перед ними стоял взрослый, переродившийся воин. Мужчина, который в одиночку познал истинную изнанку ада на проклятом корабле Куоритча, заглянул в бездну, пережил собственную смерть и теперь обладал своей собственной, выстраданной на грани небытия правдой, которую невозможно было подчинить или сломать былым непререкаемым авторитетом Торук Макто. В глубине души Джейку и Нейтири до боли, до глухого крика в горле хотелось защитить его. Сейчас, когда ночной океан чудом вернул им их первенца, их дикий, первобытный родительский инстинкт, обостренный до предела запахом пороха и крови, требовал лишь одного: оградить Нетейама от всех опасностей этого мира, насильно уложить на мягкие постели, спрятать за своими широкими синими спинами и защитить парня от самого себя, от его собственного разрушительного, фамильного упрямства Салли. Нейтири судорожно сжала в кулаках края ткани, её дыхание перехватило от глухого отчаяния, а пальцы мелко задрожали — ей физически хотелось силой удержать его, уберечь эти безупречные, частые стежки на его израненной груди, которые Лили сделала ценой собственной угасающей жизни. Но, глядя в его горящие, упрямые, непреклонные янтарные глаза, отражающие холодное сияние Полифема, и мать, и отец с горькой, отрезвляющей ясностью осознавали: они не имеют права этого делать. Надавить на него сейчас, заставить подчиниться отцовской воле или принудить к покою силой — означало бы сломать ту самую воинскую честь, тот самый внутренний стержень и гордость, которые они сами с самого младенчества по капле воспитывали в нем. Они понимали, что Нетейам прав. Его покой и безопасность действительно станут для него худшим проклятием, невыносимой ментальной пыткой, если прямо сейчас, в нескольких десятках метров отсюда, на соседнем волнорезе, в окружении чужих и подозрительных глаз лекарей Меткаина оборвется жизнь той, кто отдала свой последний вздох ради его спасения. Чужачки, которая за один вечер перевернула их мир, оставив на теле на'ви свой собственный, созидательный след. Нейтири слушала хриплый, упрямый голос сына, и каждый его тяжелый вдох отзывался в её собственном теле острой, физической болью. Она смотрела на распрямившиеся, напряженные плечи Нетейама, на то, как яростно и непреклонно горели его янтарные глаза, и чувствовала, как внутри неё окончательно рушится, превращаясь в прах, всё то, на чём долгими годами строился её внутренний мир. Вся семья Салли сейчас была пронизана единым, монолитным, затаившим дыхание чувством ошеломляющей благодарности к Лили. Но для Нейтири это было не просто облегчением — это оборачивалось полным, тектоническим внутренним перерождением. Она, гордая дочь Эйтукана, рожденная в самом сердце Оматикайя и вскормленная законами великого леса, всю свою жизнь знала лишь одну непоколебимую истину: люди неба приносят только огонь, предательство, разрушение и смерть. Её глубокая, укоренившаяся ненависть к ним была праведной, выжженной на пепелище Дома на Дереве, на костях её предков и её родной сестры Сильванин. Но прямо здесь, под пологом этой маруи, произошло то, что ломало, выворачивало наизнанку любой привычный закон Пандоры. «Чужачка», «демон», создание из плоти и земного металла, выросшее в стерильных лабораториях бездушных захватчиков, отдало всё до самого последнего вздоха, чтобы зашить разорванную грудь её мальчика. Нейтири окончательно отбросила все свои многолетние убеждения, предрассудки и глухую ярость ещё там, на мокром пляже, когда увидела Лили, безжизненно падающую на окровавленный песок. В тот роковой миг в её израненном материнском сердце не осталось места для межрасовых войн или старых обид. Перед ней была не представительница ненавистных людей неба. Перед ней была женщина, которая совершила невозможное — вырвала её первенца из жадных лап Тьмы. И сейчас эта благодарность, смешанная с колоссальным, давящим, священным долгом крови, жгла её изнутри сильнее, чем любой пожар, когда-либо устроенный землянами. Она отчетливо понимала: Меткаина действительно могут оставить Лили угасать. Для рифового клана она — лишь опасный демон, чужачка, принесшая войну и смерть. Пока Джейк молча взвешивал ситуацию, оценивая последствия каждого шага, Нейтири резко, одним слитным, бесшумным и хищным движением поднялась на ноги с тканой циновки. В душном полумраке маруи её глаза сверкнули диким, первобытным и пугающим блеском. Она стала первым, безоговорочным инициатором, готовая действовать немедленно, не собираясь больше ждать дипломатических решений мужа или официальных приказов вождя рифов. — Нетейам прав, — её голос, обычно глубокий и певучий, сейчас прозвучал как резкий удар туго натянутой тетивы, заставив Ло'ака и Кири вздрогнуть. — Она не останется там одна. Нейтири сделала стремительный шаг к выходу, и в её осанке, в каждом микродвижении её синего тела ожила та самая яростная, непреклонная и беспощадная воительница, которая на палубе «Морского дракона» была готова разорвать весь мир ради своих детей. В её памяти слишком свежо, ядовитым огнем горели слова, которые она совсем недавно, задыхаясь от ярости, горя и первобытного отчаяния, бросила в лицо самой Ронал. Она ведь предельно ясно предупредила Цахик Меткаина: если Лили не выживет, если ей откажут в помощи — весь клан Салли, и она сама, станут для людей моря злейшими, несгибаемыми врагами. И это не было пустой, импульсивной угрозой, брошенной в пылу эмоций. Это был священный обет матери, чью благодарность и черед возвращать долги крови никто на этой планете не имел права растоптать. Нейтири осознавала это каждой клеточкой своего существа: она пойдет до конца. Она защитит Лили, даже если ради этого ей придется объявить войну всему клану Меткйаина и сжечь хрупкий мир между их народами до основания. Для этой решимости у неё было три нерушимых, как скалы, основания, которые сейчас огненными клеймами горели в её груди. Во-первых, эта человеческая девочка спасла Нетейама, вернула дыхание в его легкие и заставила разорванную песню их семьи зазвучать вновь, а значит, Лили навсегда забрала себе право на абсолютную, яростную защиту со стороны лучшей лучницы Оматикайя. Во-вторых, Лили была дочерью Грейс Огустин. Произнося эти слова, Нейтири на секунду замерла и перевела свой тяжелый, влажный взгляд на Кири. В полумраке маруи их глаза встретились. Кири смотрела на мать с такой щемящей, отчаянной, затаившейся надеждой, что у Нейтири перехватило дыхание. Мать кожей чувствовала, что происходило в душе её приемной дочери: Кири наконец-то обрела сестру по крови, единственную родственную душу, которая была связана с ней не просто духовной сетью Эйвы, а той самой, земной памятью ушедшей Грейс. Нейтири слишком хорошо, до разрыва аорты помнила, что значит терять сестру — образ истекающей кровью Сильванин на пороге лесной школы до сих пор преследовал её в кошмарах. Она видела, что Кири сейчас стоит на пороге той же самой невыносимой, леденящей бездны траура, и Нейтири поклялась себе, что не позволит этой тьме поглотить её девочку. Лили была подругой Джейка, той самой, что восемнадцать лет назад, во время первой безжалостной войны за Древо Дома, дала им бесценное время на подготовку, упрямо сдерживая натиск людей неба. Грейс Огустин отдала свою жизнь за Оматикайя, а теперь её кровь, её дочь, угасала на рифах ради спасения первенца Салли. Это был замкнувшийся, священный круг долга. И, в-третьих, самое сакральное, непререкаемое для любой Цахик: Великая Мать Эйва никогда, ни при каких обстоятельствах не дает шанса оседлать Великую Тень — Торука, грозного предвестника тектонических сдвигов и великих бедствий — просто так. Если Лили вернулась на этом священном, свирепом звере, значит, сама планета отметила её своим огненным знаком, соткав её судьбу с будущим Пандоры. Нейтири чувствовала, как внутри неё борется яростный материнский инстинкт с голосом воинской чести. Больше всего на свете прямо сейчас ей хотелось остаться под этим пологом, опуститься на циновки рядом с Нетейамом, прижать его голову к своей груди и до самого рассвета вдыхать запах его кожи, убеждаясь, что он жив. Ей физически стоило огромных, нечеловеческих усилий сделать шаг прочь от раненого сына. Но Нейтири знала: она идет туда, к соседнему волнорезу, в том числе и ради него самого, ради Нетейама. Если Лили умрет, дух её мальчика будет сломлен чувством невыносимой, удушающей вины перед той, кто пожертвовал собой, и этот груз утянет его в могилу быстрее любой человеческой пули. Нейтири медленно повернулась к Джейку, и её ноздри гневно, прерывисто дрогнули, а хвост нервно хлестнул по полу хижины: — Я пойду туда. Сама. Если Ронал отвернулась от неё из-за страха перед цветом её кожи, я заставлю её вспомнить, что такое истинное милосердие Эйвы. И если нужно будет вырвать эту девочку из Тьмы силой, натянув лук против тех, кто посмеет встать на пути — я сделаю это, Джейк. Останься с детьми, прикрой Нетейама. Мой долг перед Лили начался в ту секунду, когда мой старший сын снова открыл глаза, и я не успокоюсь, пока лично не увижу, что её человеческое сердце продолжает биться. Паук, до этого сидевший тише воды и боявшийся совершить даже малейший лишний вздох, чтобы случайно не осквернить, не разрушить этот хрупкий, священный алтарь семейного единения, при этих словах дернулся, словно от резкого, хлёсткого удара наотмашь. Внутри его человеческой грудной клетки всё перевернулось, оставляя горький, металлический привкус страха на губах. Те две туго натянутые, кровоточащие нити, которые только что видела в его душе Кири, сошлись в один невыносимый, мёртвый, удушающий узел, перекрывая доступ кислорода к лёгким. Он больше физически не мог оставаться безмолвной тенью в углу. Мальчик судорожно, с трудом сглотнул подступивший к горлу ком, сухими пальцами прижал ладонь к прозрачному пластиковому корпусу своей экзомаски и тихо, хрипло, почти умоляюще подал голос сквозь мембрану фильтра: — Я… я могу пойти с вами, Нейтири? Пожалуйста. Этот робкий, ломающийся от внутреннего напряжения звук заставил воительницу замереть у самого косяка маруи. Её суровый, хищный, привыкший выслеживать опасность взгляд медленно повернулся и зафиксировался на хрупкой, бледной фигуре человеческого ребенка. Между ними долгими годами, сколько Паук себя помнил, стояла невидимая, толстая и глухая стена отчуждения. Нейтири никогда — ни на секунду — по-настоящему не принимала этого дикого мальчишку, рожденного от плоти и крови её самого ненавистного, злейшего врага, разрушившего её дом. В её глазах он неизменно оставался живым, ходячим напоминанием о пережитой боли, невосполнимых потерях и чуждом, бездушном металле людей неба, крадущем жизни её народа. Но Нейтири не была черствой или слепой в своей ненависти. Под её жесткой, непробиваемой броней свирепого воина билось великое, глубокое сердце матери, способной на глубинном уровне видеть и чувствовать саму суть живых существ, их истинные мотивы и душевные раны. И прямо сейчас, в зыбком бирюзовом неоновом полумраке хижины, она впервые посмотрела на Паука совсем другими, очищенными от былой предвзятости глазами. Она увидела, как мелко, судорожно дрожат его худые плечи, расписанные полосами синей краски, как отчаянно, преданно и испуганно блестят его глаза за толстым защитным стеклом маски, и поняла всё без единого лишнего слова. Нейтири с сокрушительной ясностью осознала, что для этого одинокого, вечно чужого, брошенного всеми посреди чужой планеты пасынка Пандоры Лили значила ровно столько же, сколько израненный, истекающий кровью Нетейам значил для их собственной семьи. Лили была его единственным нерушимым якорем, его родной душой со звезд, его защитой и его личным, осязаемым чудом в этом мире. Оставить его здесь одного, заставив в этой удушающей тишине сходить с ума от неизвестности и страшных мыслей, было бы слишком жестоко даже для демона. Она видела, что Пауку жизненно необходимо — точно так же, как и её собственному сыну, — прямо сейчас, вопреки любым запретам клана Меткайина получить хотя бы один материальный знак. Услышать, увидеть, прочувствовать, что Лили все еще дышит, что её измученное, хрупкое человеческое сердце продолжает свою отчаянную борьбу со смертью. В маруи снова повисла тяжелая, секундная пауза, нарушаемая лишь мерным шорохом прибоя под настилом. Джейк молча, пронзительно посмотрел на жену, уважая её право принимать это решение и не вмешиваясь в их безмолвный диалог. Нейтири медленно, едва заметно выдохнула, расслабляя струной натянутую линию плеч. В её янтарных глазах, всегда хранивших лишь холод и настороженность при виде Паука, впервые за долгие годы промелькнуло нечто, похожее на глубинное, сочувствующее материнское понимание. Священный долг крови, долг памяти и ошеломляющая благодарность сегодня намертво связали их всех — и на'ви, и людей — в один неделимый, общий узел судьбы. — Идем, — глухо, но уже без тени былой враждебности или резкости произнесла она, едва заметным, царственным движением головы указав в сторону темного, открытого ночного выхода.