Я не знаю, как быть с тобой

Он положил её на кровать аккуратно, будто боялся разбудить не сон, а её саму. Она почти не сопротивлялась — тело было пустым, тяжёлым, как после долгой болезни. Он снял с платье, стараясь не окидывать ее взглядом. Слишком интимно. Слишком поздно. Надел свою же футболку и аккуратно уложил. Лина что-то пробормотала сквозь сон. Невнятно. Его имя — или не его. Мирон замер. Постоял. Потом сел рядом. Комната пахла железом, дымом и чем-то сладким — её запахом, который он так и не смог выкинуть из головы. Он смотрел на неё долго. Слишком долго. На лицо без защиты. Без игры. Ресницы слиплись от слёз. Губы чуть приоткрыты. Дыхание неровное. Он впервые за долгое время не знал, что делать. Не как мужчина. Не как взрослый. Не как человек, который «всё прошёл». Он лёг рядом не сразу. Сначала просто сидел, упершись локтями в колени, глядя в пол. Потом лёг, не раздеваясь, отвернувшись к стене. Между ними было расстояние — сантиметров десять. Целая пропасть. Сон накрыл резко. Без снов. Без защиты. Лина проснулась от того, что не понимала, где она. Первое — потолок. Чужой. Второе — тело. Тяжёлое. Ломкое. Как будто плохо её разбирали и собирали на старом испорченном заводе. Третье — дыхание рядом. Она замерла. Не шевелясь, не дыша глубоко, она поняла: он здесь. Он никуда не ушёл. Память накрыла не сразу — волнами. Слова. Крик. Свет. Его глаза. Кровь. Стыд ударил резко, почти физически. Так, что захотелось исчезнуть под одеялом, под кроватью, под землёй. Она осторожно повернула голову. Мирон спал на боку, лицом к стене. Челюсть напряжена даже во сне. Рука сжата в кулак. Он выглядел… уставшим. Сломанным. Чужим. И от этого стало ещё хуже. Внутри всё скрутилось в знакомый узел: испортила, хотела отстраниться, разозлить, что б он выкинул ее на хуй. Не смогла. Потому что с ним так не работает. Потому что с ним все в принципе работает по другому. Или потому что собственная психика была слишком перенапряжена. Лина помнила вчерашний день отрывками, словно выпадала из реальности. Но отчетливо помнила выражение его лица и то, что выдали его глаза. Она тихо приподнялась, села. Голова закружилась. Мирон дёрнулся, но не проснулся. Она посмотрела на свою руку. Перевязка. Неровная. Его. От этого что-то болезненно сжалось в груди. — Блять… — прошептала она себе. Она встала, шатаясь.Окинула себя. Она была в его футболке, с его запахом и это царапало нутро. Лина хотела уйти в ванную — спрятаться, умыться, стереть всё. — Лина. Голос был хриплый. Сонный. Но живой. Она замерла. — Ты жива? — спросил он, не оборачиваясь. И в этом вопросе было столько всего, что она не выдержала. — Да, — ответила она тихо. — Прости. Он сел. Медленно. Повернулся. Между ними повисло утро — серое, беспощадное. — Ты куда собралась? — спросил он. — Я… — она пожала плечами. — В ванну.. выгляжу как выхохоль — пыталась разбавить она обстановку, но была слишком серьезна для этого. Он усмехнулся. Криво. Молчание снова упало. Тяжёлое. — Ты понимаешь, — начал он и замолчал. Потёр лицо руками. Собирался. — Ты понимаешь, что я видел? Она кивнула. Глаза опустила сразу. — Я не хотела… — начала она, но он резко перебил. — Я знаю, что ты не хотела, — голос стал жёстче. — В этом и пиздец. Он встал. Прошёлся по комнате. Руки дрожали — он прятал их в карманы. — Ты знаешь, что меня больше всего вынесло? — спросил он, не глядя. — Не лезвие. Не кровь. А то, как ты была готова исчезнуть, просто на хуй свалить от всего и вся это скинуть. План - ахуенный. И бля, ради чего? Игра убила создателя, бля? Она подняла глаза. В них снова стояли слёзы, но теперь другие — тихие, вязкие. — Мирон.. — она подалась вперед, словно хотела схватить его, удержать, замечая как он меняется. Но держала себя в руках. — Не надо, — перебил он мгновенно. Слишком быстро. — Серьёзно, не надо. Утро — хуёвое время для исповедей. Он сел тоже. Потянулся за сигаретами, но передумал. Щёлкнул зажигалкой просто так. — Ты исчезаешь красиво, — продолжил он, будто рассуждая вслух. — С драмой, с надрывом. Я бы даже сказал — профессионально. Она вздрогнула. Но не перебила. — Удобно, — добавил он. — Всегда можно сказать, что «я не хотела». Отличная формулировка. Универсальная. Она смотрела на него внимательно. Не на слова — на зазоры между ними. — Ты злишься, — спокойно сказала она. Он хмыкнул. — Нет. Я, блять, в восторге. Люблю, когда меня ставят перед фактом, что я опять что-то себе придумал. А ты просто пиздец вежливая и у тебя в жизни вообще все заебись, даже вон паренек есть… - Он сжал челюсть, опустил голову, собираясь с мыслями. Он повернулся к ней наконец. Глаза холодные. Но не злые. Скорее — уставшие. — Ты вообще понимаешь, как это выглядит со стороны? — продолжил он, уже жёстче. — Сегодня ты цепляешься за меня, как за спасательный круг. Завтра — исчезаешь, потому что «так лучше». Тупо все оставить, когда тебя взяли за яйца, без объяснений, без того, что б бля чет понять. Он усмехнулся, коротко. — Бля, но для кого лучше, принцесса? Она почувствовала, как внутри что-то сжалось. Но не оправдывалась. — Ты не обязан это понимать, — сказала она тихо. — О, спасибо, — резко ответил он. — Сразу полегчало. Он встал. Прошёлся по комнате. Злость начинала переливаться через край — не взрывом, а раздражённой суетой. — Ты знаешь, что самое смешное? — бросил он, не глядя. — Я ведь даже не злюсь на тебя по-настоящему. Он остановился. Пауза затянулась. — Я злюсь на себя, — добавил он тише. — Нахуй я полез и поверил — один хер знает. Она увидела это раньше, чем он договорил. Как у него опустились плечи. Как голос стал глухим. Как злость вдруг потеряла форму и превратилась в усталость. — Мирон, я понимаю тебя — начала она, пытаюсь хоть как то вырвать его из потока и восстановить связь. Он сверкнул глазами. Он удивился, как она невинно сидела, какое видел что-то искренне, чистое, больное, но при всем этом она умудрялась оставаться ровной и не терять такта. — Не начинай, — почти огрызнулся. — Я не твой пациент. — Я знаю, — ответила она спокойно. — Но я тебя вижу, я тебя понимаю. — Один хуй - на хуй не сдалось — огрызнулся он, уставившись в окно. Он хотел сказать что-то ещё. Что-то резкое. Колкое. Защитное. Но не смог. Слова застряли. Лина долго молчала. Слишком долго. Она сидела на краю кровати, сжав руки между коленями, будто боялась, что если разожмёт — из неё что-то выльется. Не слёзы даже. Хуже. — Я хотела исчезнуть, — сказала она наконец. Голос был ровный, почти спокойный. И от этого становилось страшнее. — Не потому что мне плохо. А потому что тебе было больно. По моей вине. Я не хочу выглядеть в твоих глазах блядью — продолжила она, понимая, что дальше назад дороги не будет и она приняла это, совершенно осознанно. Мирон поднял голову. Не перебивал, но и не смотрел на нее, потому что тогда точно бы не выдержал. — Я не умею чувствовать наполовину, — продолжила она. — У меня либо никак, либо… — она коротко усмехнулась. — …вот так. Она подняла глаза. И в них не было истерики. Только усталость. — Когда мне кто-то становится важен, — сказала она тише, — это не «романтика». Это одержимость. Это когда человек становится центром. Когда мысли крутятся вокруг. Когда любое его движение — событие. Любая эмоция — взрыв. Она сглотнула. — Я ненавижу это в себе. Потому что знаю, чем это заканчивается. Я начинаю бояться. Бояться сказать лишнее. Бояться быть собой. Бояться разрушить. А потом… — она пожала плечами. — Потом я разрушаю первой. Себя. Чтобы никто другой не пострадал. И.. я смирилась, что такой любви не будет, я не ждала. Пока не появился ты. — она сглотнула, остановилась, понимания, что сейчас ему доверят. Она не боялась. Она знала - он поймет и очень хорошо. Она боялась, что почти сказала ему те самые слова.. Он почувствовал, как внутри что-то резко дернулось. Знакомо. Слишком. — Я не хотела тебя обманывать, — сказала она уже быстрее, будто боялась, что он её остановит. — Не хотела играть. Не хотела делать вид, что мне похуй. Мне не похуй. Это и есть проблема. Она выдохнула. — Я не хотела чувствовать. Потому что это разрушает. Меня. Всегда. И всё вокруг. Я знаю себя. Я не умею иначе. Я хочу добра, поступать по совести, но не получается. Я забыла, что осталось в Питере, улетела во всех смыслах. И я не хотела, что б ты во всем этим участвовал. Мирон развернулся. Резко. Слишком резко. — Ахуенно, — выдал он. — Просто пиздец как ахуенно. — Он остановился напротив неё. — Ты говоришь «я не хотела тебя ранить». А знаешь, что ты сделала? Она подняла глаза. Испуганные. Настоящие. — Ты сделала мне больно не потому что любишь, — сказал он глухо. Сказал он это за нее, те слова и внутри все сжалось оттого, что он сказал и как спокойно он это сказал. — А потому что решила, что знаешь лучше, как мне будет. Тишина ударила. Она резко вдохнула. — Я не хотела быть для тебя разрушением, — почти прошептала она. — Я не хотела стать ещё одной болью в твоей жизни. Я хотела видеть твою улыбку, это… — Она хотела продолжить, но резко отдернула себя, собираясь — Но не боль и все, что было вчера ночью. И я прошу у тебя прощения за… — она просто легонько пошевелила перевязочной им рукой — Это никто не должен видеть.. Он посмотрел на неё долго. Слишком долго. Он почти было упал, к ней, в нее. Но вдруг воспоминания пронеслись перед глазами и злость забурлила по новой. Он сел на край кровати, спиной к ней, закурил прямо в комнате, даже не открыв окно. Его плечи были напряжены так, будто он держал на них дом. — Андрей, — сказал он вдруг. Не вопросом. Констатацией. Лина вздрогнула. Не телом — внутри. — Что Андрей? — осторожно, но с таким порывом злости. Он затянулся. Медленно. Слишком спокойно. — Красивое имя, — хмыкнул. — Надёжное такое, я ебал — усмехнулся он, отводя глаза. Было слишком много эмоций и пониманий. Она не его, никогда не была, она все это время была.. Она закрыла глаза. Вот и всё — Мирон… — Нет, — резко перебил он. — Давай без этого. Без «ты не так понял». Я как раз всё понял. Поздравляю, кстати. У тебя талант — делать из людей долбоёбов, даже не напрягаясь. Она села. Обернула одеяло вокруг себя, будто могла спрятаться. — Я сказала это автоматически, — тихо. — Это старая привычка. Не чувство. — Ахуенно, — усмехнулся он. — Значит, и всё остальное тоже автоматом? Слёзы? Паника? Ты с лезвием тоже по привычке? Это было низко. Он знал. Она побледнела, но не отступила. Медленно выдохнув, она наступала на бомбы дальше, подрываясь каждый раз, но все еще идя. — У тебя живое лицо и сегодня оно выражет страдание, но я — Нет, ну не надо бля — огрызнулся он, словно она вылила на него что - то противное. — Этот человек был со мной с 17 лет. Это иллюзия, это привычка. Ты держишься, что бы ломать себя больше и напоминать о том, кто ты. Нельзя так с людьми. Но в данной ситуации всех все утраивает. Никто никого не ебет, есть крыша над головой. И воспоминания в которые можно залезть, а потом ахуеть с того, как снимаются розовые очки. — выдохнула она, тупо смотря в одну точку Мирон понял. Он так и думал, он понимал, что в этом что-то не так. И он хорошо знал то, что она описывает, ведь сам жил так много лет. Он знал, что она его не любит, но не был уверен. Что-то все еще задевало, но он не мог понять, что. — Ты понимаешь, что ты меня не убила? — сказал он тихо. — Ты, блять, сделала наоборот. Он поднял на неё глаза. И в них было что-то влажное, открытое, настоящее. — Ты показала мне, что я ещё жив. Что мне ещё не похуй. Что я ещё могу. И это страшно. Пиздец как страшно. Он выдохнул. — Я не знаю, как быть с этим. Я не знаю, как быть с тобой. Но я знаю одно. Он посмотрел прямо. — Я не хочу, чтобы ты исчезала. Ни для меня. Ни из-за меня. Ни вообще. И я не хочу что б ты так жила дальше. Отдавая что то этому уебку, да какому либо вообще.. Блять - с него вылилось все и наступало опустошение. Он терялся. Он больше не выдерживал метаний. Он тупо сдался, сев на кровать и опустив голову. Он верил ей, потому что видел, потому что он чувствует ее, блять, подсознательно. Он хотел забрать ее или он хотел что бы это все просто закончилось блять. Он уже не понимал. Медленно. Без слов. Лина встала перед ним. Она потянулась к его плечам аккуратно, словно спрашивая разрешения, но схватила его. Он дёрнулся. Хотел отстраниться. Не вышло. Он закрыл глаза. И в этот момент он сломался. Не красиво. Не эффектно. Просто выдохнул — и опустился лбом куда то ей в живот. Она обняла его. Крепко. По-настоящему. Не спасая. Не леча. Просто — рядом. Она стоял так долго. Пальцы сами залезли в его волосы. Она чувствовала его дыхание, нарядность, сжатые руки. И в этот момент она понимала. Она сделала шаг. Отстранившись, он взглянул на нее и замер. Она смотрела с той же легкой виной, но в ней было что то уверенное. Она взяла его за руку и присела на корточки перед ним. Большой палец обвел его татуировки на пальцах. Он легонько улыбнулась, а он чуть ли не застонал. Тело ныло по ней, хотело к ней. Все ныло. И в этот момент он послал все в пизду. Он потянул ее на себя так, что ей пришлось оказаться на нем сверху. Она смотрела непониманием, неловкостью, но будто бы точно знала - она на своем месте. Она обвила его шею руками и притянула к себе. Он поддался, как же красиво он поддался. Он вдыхал запах - она пахла собой и им. Это могло снести крышу, но сейчас он просто хотел чувствовать ее, что она просто рядом. Что всего этого нет. Она легонько коснулась его лица, заставляя поднять глаза. Задержав взгляд, она потянулась к его руке. Он не очень понимал, что вообще она делает. Он растворялся. Она сцепила их мизинцы и легонько потрясла. Она хотела что то сказать, но глаза все выдали сами. Он видел, что для нее это значило слишком много. Он видел, что таким образом она доверяется. И он сжал палец сильнее.