Тебе вообще не надо было здесь находиться

После того как Женя влетела, ничего не оборвалось. Не было щелчка. Не было грома. Просто в Лине что-то отсоединилось. Это даже не было осознанным решением — тело сделало это раньше, чем мысль. Как будто внутри неё кто-то резко выкрутил ручку громкости — и всё живое, тёплое, дрожащее ушло в ноль. Мирон почувствовал это почти кожей. Её тело всё ещё стояло рядом. Её дыхание всё ещё было рядом. Но она исчезла. Он всматривался в лицо — жадно, отчаянно, будто надеялся, что это временно, что она сейчас моргнёт, вдохнёт, вернётся. Но глаза были другими. Не испуганными. Не мокрыми. Пустыми. Закрытыми. И его накрыло странным, липким холодом. Она отпустила его медленно, будто снимала с себя что-то лишнее. Взгляд скользнул в сторону, мимо него. Как будто он вдруг стал предметом интерьера. И это было хуже, чем крик. Он всё ещё держал её за руку. Сам не понял зачем. Будто если разжать пальцы — она исчезнет окончательно. — Отпусти, — сказала она. Голос был ровный. Слишком ровный. Так говорят люди, у которых внутри ничего не осталось. Мирон не сразу понял, что произошло. Это слово не попало в голову — оно ударило в грудь. Он видел такой тон у неё всего один раз — когда она защищала Женю. Тогда это была сила. Сейчас — отсутствие. Пальцы разжались сами. Он смотрел, как она резко забирает телефон у Жени, как разворачивается и уходит — быстро, чётко, без колебаний. Как будто всё, что было минуту назад, никогда не существовало. И в нём что-то треснуло. Не драматично. А глубоко. Так, как ломается старая кость, которую давно неправильно срастили. Ещё несколько секунд назад она смотрела на него так, будто он — единственное, за что можно держаться. Цеплялась. Дышала им. А теперь — нет. Это ощущение было до боли знакомым. Он уже видел такое. И, что хуже всего, сам так делал. Тело включилось на автомате: сигарета, шаги, движение за ней. Голова отставала. Она стояла у грязной стены служебного входа, будто её туда поставили. Голос — ровный, отстранённый, как у человека, который читает текст, не понимая смысла. — Да… Пауза. — Нет, я не приеду. Мирон остановился в нескольких метрах. В груди начала нарастать тревога — та самая, старая, с металлическим привкусом. — Я в Берлине. Её плечи дёрнулись, будто от удара током. — Работа у меня такая. Он хотел подойти. Хотел вмешаться. Хотел вырвать этот телефон, как вырывают нож из руки. Но стоял. — Мирон, да… Он вздрогнул, услышав своё имя. Внутри всё напряглось. — Я скину деньги за квартиру, солнце. Автоматизм. Чистый, выученный. Слово, которое не значит ничего — и от этого значит слишком много. — И я тебя люблю. В этот момент мир поплыл. Это было не ревностью. Не злостью. Это было ощущением, что его вытащили наружу и бросили на асфальт. Живот сжался. Воздух пропал. Он не согнулся только потому, что тело ещё помнило, как держаться. Лина отключила звонок. Выдохнула. Достала сигарету — дрожащими пальцами. И только потом увидела его. Всё стало ясно мгновенно. Руки задрожали сильнее. Глаза наполнились. Это было не «попалась». Это было — пиздец. Он всё понял без слов. По тому, как её тело начало сдавать. По тому, как она сжалась, будто готовясь к удару. Он кивнул. Коротко. Холодно. И развернулся. Внутри орало, что нельзя оставлять её одну. Что это опасно. Что она сейчас не выдержит. Но если бы он остался — он бы либо разрушил её, либо себя. А может, и обоих. «Я бы хотела быть тогда с тобой рядом» — всплыло в голове, как издёвка. Он усмехнулся. Горько. Лучше бы её не было. Лучше бы он никогда не знал, как она смотрит, когда не врёт. Он шёл, чувствуя, как злость смешивается с болью, как внутри поднимается старая, мерзкая мысль: ты всё придумал. она просто вежливая. ты опять повёлся на образ. И от этого было ещё больнее. Как только он исчез из поля зрения, тело перестало держаться. Лина сползла по стене, будто у неё выключили мышцы. В голове поднялся рой — голосов, обрывков, обвинений. Она знала это состояние. Знала слишком хорошо. Ненависть к себе была чистой, концентрированной. Без оправданий. Ты всё испортила. Ты всегда всё портишь. Кто ты вообще такая. Она ненавидела себя за то, что позволила. За то, что была собой. За то, что поверила, что можно не прятаться. С ним она не играла. И именно это сейчас убивало. Его глаза. Голубые. Полные боли и отвращения. Она могла бы пережить, если бы он её ненавидел. Но мысль, что она сделала ему больно, рвала изнутри. Дальше всё пошло как в тумане. Такси. Бутылка. Ключи. Воздуха не хватало. Грудь сдавило так, будто кто-то сел сверху. Дыши. Не получалось. Руки немели. Сердце колотилось так быстро, что она испугалась — оно сейчас просто лопнет. Комната. Дверь. Пол. Она сползла по двери, хватая ртом воздух, который не заходил. Зрение сузилось. Шум в ушах. Она ползла к рюкзаку, цепляясь за ковёр, как за спасательный круг. Тело знало, что делать. Голова не вмешивалась. Лезвие холодно легло в ладонь. Боль была якорем. Боль возвращала контроль. Она зажала рот ладонью, чтобы не закричать. Слёзы текли, но она их не чувствовала. В этот момент где-то в квартире щёлкнул замок. Мирон вошёл около трёх. Тишина была неправильной. Он сразу почувствовал это — как животное чувствует пожар. Слишком пусто. Слишком мёртво. Куртка упала на пол. Он сделал шаг — и увидел ботинки, брошенные как попало. Перевёрнутую тумбочку. Холод поднялся по позвоночнику. Он пошёл к её комнате. Не стуча. Он вошёл — и сразу понял: что-то не так. Не мыслью, не логикой — телом. Как будто воздух был чужим. Не тем, которым можно дышать. Темнота давила. Фонари с улицы резали комнату грязными полосами. Он прищурился — и только тогда увидел: вещи разбросаны. Не небрежно. Не «бардак». А так, будто их швыряли. Будто кто-то пытался за что-то ухватиться — и не находил. Это было не про Лину. Он знал. Он был у неё. Он знал её хаос. Здесь был срыв. И тогда он увидел её. Силуэт у кровати. Сидящая на полу. Слишком маленькая. Сжатая. Она едва заметно раскачивалась — будто пыталась удержаться в реальности. Мирона накрыло мгновенно. Страх — не мысль, не эмоция. Инстинкт. Как удар током. Он подбежал — слишком резко. Она дёрнулась. Резко. Как животное. Он попытался заглянуть в лицо, поймать взгляд — и понял, что почти ничего не видит. Только блеск глаз. И следы слёз. — Ты был дома? — спросила она. Слишком тихо. Так говорят люди, у которых уже нет ресурса даже на голос. Он сразу понял — она плакала давно. Не сейчас. Долго. До пустоты. — Прости… — продолжила она, будто извиняясь за само существование. — Я, наверное, шумела. Слова выходили рывками. Как будто их вытаскивали из неё силой. Внутри у Мирона что-то треснуло. Злость, с которой он шёл сюда, развалилась, не выдержав реальности. — Я только зашёл, — сказал он. Ровно. Чуждо. — А… — кивнула она. — Тогда я пойду. Она резко поднялась, словно испугалась остаться. Шаг — и он схватил её за руку. Не резко. Почти осторожно. И в этот момент он ясно понял: он не хочет её трогать. Он хочет закрыться. Убрать её из головы. Назвать ошибкой. — Куда? — спросил он. Голос получился слишком мягким. Он сам этого не планировал. — Я… туда. Спасибо, — повторяла она, как заезженную пластинку. — Я не хочу быть тут. Он отпустил руку и встал перед дверью. — С тобой всё в порядке? Она коротко хихикнула — нервно, сломано. — Да. Да. Мирон, пожалуйста, дай пройти. Интонация сменилась резко. Холодно. Отстранённо. Она резала этим голосом и себя, и его. Но в ней хотя бы появлялись проблески чего —то живого. И Мирону нужно было их достать. — Тебе вообще не надо было здесь находиться, — вырвалось у него. — Да, — сразу ответила она. — Я знаю. И это «я знаю» ударило сильнее крика. — Да нихуя ты не знаешь, — сорвался он. — Зачем? На хуй? Ты решила со мной поиграть? Это что, блять, за комплекс? Ты вообще понимаешь, что ты… Он замолчал. Звякнул металл. Он не сразу понял, что это. Только когда включил лампу. Свет ударил резко. Реальность врезалась в глаза. Лина стояла спиной. Плечи напряжены до судороги. Кулак сжат так, что костяшки побелели. Между пальцами — блеск. Его накрыло. — Предъявлять решил? — она развернулась. — Ну давай. Чё ты тормозишь? Обсирай. Ты же умеешь. Она шла на него. В глазах — ярость. Чистая. Разрушающая. И под ней — боль. Настоящая. Глубокая. И это его добило. — Нахуя… — голос предал. — Я хотя бы человеком стараюсь остаться. Он понял, что сказал хуйню, в ту же секунду. Но было поздно. Она согнулась, будто её ударили. — Человеком? — засмеялась она. Смех был поломанным. — Ты мне про человечность сейчас рассказываешь? Он знал, куда это идёт. Но остановиться не мог. Лина знала, что нужно ему сказать, что бы он выкинул ее из своей жизни. Лина знала, что нужно сделать для того, что б уйти и оставить его в покое. Но она трескалась под тем, что испытывала сама же. — Как можно узнать человека, у которого одни маски? Она замерла. — Маски?.. — повторила тихо. И сломалась. — Может, я и ношу маски, — голос дрожал, — но ты всегда знал меня лучше всех. Всегда. Ты был рядом. Единственный. Мне похуй, что это было только в моей голове. Ты знал. Ты не имеешь права предъявлять мне за это. Ты же знаешь, как это блять, подстраиваться, что б выжить. Ну ты же знаешь.. — сказала она в какой — то умоляющей интонации. И это ударило по нему. Она рыдала. Не красиво. Не тихо. Её рвало изнутри. — Я виновата перед тобой. Я знаю. Но если ты думаешь, что… я.. — она запиналась. Злость, боль, взрыв в голове и его внимательные голубые глаза все смешивалось. Контроль терялся. Намеченный план терялся. Она опустила глаза. — Да Я даже не думала, что ты вообще… что ты обратишь на меня внимание. На меня, блять! Она ударила себя в грудь. Металл блеснул. Мирон побледнел. Она отступила. Воздух перестал доходить. — Я не врала тебе.. я никогда не врала, Мирон.. все сложно, да и именно поэтому я не продолжала дальше, когда ты блять просто ссал…— начала она и замолчала. Осознание накрыло. Что она делает. Кому она это говорит. Кого она сейчас теряет. Она рванула в коридор. — Лина! — он сорвался за ней. Она обернулась. Выдохнула, собирая последние силы, что бы все уже разрушить. Увидела его лицо — страх, боль, почти слёзы. И она застыла. Она сломалась так сильно. Она не могла видеть его такого. — Мирон… — прошептала она, подлетев ближе . — Прости. Я… Рука дёрнулась. Он успел раньше мысли. Схватил. Выбил лезвие. Отшвырнул. Кровь. Тонкая струйка. Её кровь — на его руках. У Мирона подкосились ноги. Она посмотрела на ладонь. Потом на него. — Прости меня… — выдохнула. — Я не хотела тебя ранить. Я не играла. Слёзы лились без остановки. Он притянул её к себе. Крепко. Как последний якорь. — Я знаю, — прошептал, целуя в макушку. — Я тебе верю, малыш. И он понял: самая большая попытка наебать себя — это была его злость. Она всегда будет этой невыносимо сильной, мудрой и горящей, какой же ярко горящей, девочкой. И он не мог ничего с собой поделать. Она обмякла в его руках. Он подхватил её и понёс в комнату. И только тогда позволил себе одну мысль, от которой стало по-настоящему страшно: если бы он не пришёл — она могла бы не выдержать.