Завтра все, значит

Утро врывается резко — свет через шторы бьёт по глазам, как пощёчина. Мирон просыпается от этого — тело напряжено, как всегда по утрам. Рядом — Лина. Спит на боку, лицом к нему, одеяло сползло, обнажив спину, бёдра. Её дыхание ровное, но он чувствует её тепло — слишком близко, слишком реально. Он лежит минуту — смотрит. Просто смотрит, как её волосы разметались по подушке, как губы чуть приоткрыты. И внутри — буря. Вчерашнее тепло не ушло, но теперь смешалось с желанием. Жёстким. Хочется схватить, прижать, войти снова — медленно сначала, потом жёстко, чтобы она проснулась от этого, чтобы стонала его имя. Но он держится. Пока. Лина шевелится — открывает глаза. Ловит его взгляд. Улыбается сонно, но в глазах — искра. Она чувствует это напряжение в воздухе. — Доброе, — шепчет она, тянится ближе. Рука скользит по его груди, ниже — не невинно, а провоцирующе. Пальцы касаются его — он уже твёрдый, как камень. Мирон шипит сквозь зубы — хватает её руку, прижимает к матрасу над головой. — Доброе? — рычит тихо, нависая над ней. Голос хриплый от сна и желания. — Ты просыпаешься и сразу дразнишь? Она усмехается — не отстраняется, наоборот, выгибается навстречу. Ноги раздвигаются, приглашая. — А ты? — шепчет, глаза горят. — Лежишь и смотришь, как будто хочешь сожрать. Но не трогаешь. Боишься, что ли? Это его ломает. Он целует её — не нежно, а жадно, впиваясь в губы, зубами прикусывая. Рука скользит по её телу — грубо сжимает грудь, потом ниже, между бёдер. Она уже мокрая — от сна, от него, от вчера. Пальцы входят легко, глубоко — двумя сразу. Лина стонет в его рот — выгибается, ногти на его спине. — Мирон… — выдыхает. — Может я сначала в душ? — извиняющиеся и неловко начинает она. —Неа, прямо сейчас, хочу — рычит он, не останавливаясь. Двигает пальцами жёстко, чувствуя, как она сжимается. — Дразнить не хуй — шепчет он ей прям в губы, ухмыляясь. Она смеётся — прерывисто, возбуждённо. Тянет его ближе. И стонет прям в рот. Это становится зеленым флагом. Он входит — одним толчком, до упора. Без подготовки, но она готова. Кричит тихо — в подушку, в его плечо. Он начинает двигаться — глубоко, ритмично, кровать скрипит. Пот уже выступает, дыхание рвётся. Глаза в глаза — даже в этом. Он смотрит, как она кончает первой — резко, сжимаясь вокруг него, ногти до крови в его плечах. И следует за ней — врывается глубже, изливается с её именем, как рыком. Потом отстраняется — медленно. Целует в шею, в губы — уже мягче. — Теперь доброе, — бормочет он, усмехается. — Кофе? Или ещё раз? Лина смеётся — устало, счастливо. Проводит рукой по скуле. — Кофе. А то ты меня убьёшь. Он варит кофе, она стоит рядом, обнимает сзади — прижимается грудью к его спине. Он передаёт ей сигарету — затягиваются по очереди. Внутри у него — то же тепло, но теперь интенсивнее. Дом. Но с огнём. Она — его. По-настоящему. А у неё — спокойствие, но с адреналином. Это не кончится. Пока. День тянется лениво — кофе, сигареты, секс в душе “по-быстрому”, потому что не смогли пройти мимо друг друга. Вечер. Они на кухне — Мирон курит у окна, Лина роется в ноуте — все как обычно. Атмосфера ещё тёплая, с этим послевкусием утра. Но в воздухе уже висит что-то — не сказано, но чувствуется. Звонок в дверь. Мирон морщится, но идёт открывать. Женя. Врывается с энергетиками, хотя иногда штормит так, что она сама их начинает олицетворять. — Народ! — орет с порога, обнимает Мирона по-братски. — Лина, ты жива? А то я думала, он тебя уже съел. Лина смеётся — выходит из кухни, обнимает Женю. — Почти. Что принесла? Женя ставит банки на стол, садится без приглашения — как всегда. — Вредность, новости. Главное — доделала ли ты наконец этот долбаный проект?Завтра все разъезжаются по домам, надо все выкладывать. Лина кивает — чуть напряжённо. — Доделала. Вчера вечером сдала Мирону Яновичу. Всё ок. — чуть посмеивается она, замечая прищуренный взгляд Жени. Мирон стоит в стороне — курит, смотрит. Молчит. Но Женя замечает. — Круто! Тогда завтра все у меня… нет, подожди, у вас соберёмся? Последний вечер перед разъездом. Ты ж тоже валить собралась, Лина? Ты ж мигом в Берлине задержалась — на сколько там, месяц уже прошёл? Питер зовёт, да? Слова висят в воздухе. Лина отводит взгляд — берет энергос, чтобы руки занять. — Ну да… Учёба, всё такое… Мирон выдыхает дым — медленно. Не говорит ничего. Женя болтает дальше — о планах, о том, кто куда едет. Но напряжение уже здесь. Лина переключает тему — спрашивает о Жениной работе, о каком-то общем знакомом. Женя клюёт, трещит без умолку. Наконец уходит — через час, обнимает обоих. — Завтра в восемь, опаздывать не будем, и это, вы тоже готовы будьте — загадочно улыбается она. Дверь закрывается за Женей. Тишина падает — тяжёлая, как бетон. Мирон стоит у окна, докуривает сигарету до фильтра. Не поворачивается. Руки в карманах, плечи напряжены. — Завтра все, значит, — говорит он тихо, но каждое слово — как удар. — В Питер. К своей “жизни”. Лина стоит посреди кухни — энергос в руке, но не пьёт. Смотрит в пол. — Да, быстро время пролетело.. Он поворачивается — резко. Глаза темнеют от злости, но под ней — боль. Настоящая. — Ну да, заебись. Вернешься к своему уебку - сожителю. Учеба, вся хуйня. Лина ставит банку— резко, жидкость плещется. Глаза на мокром месте, но она злится сильнее. — А ты что думал, Мирон?! — кричит она наконец, голос срывается. — Что я свободна, как ветер? Что приехала в Берлин на месяц и всё — влюбилась и брошу всё? У меня там жизнь! Учёба, квартира, он… да, он есть! Мы вместе давно, это привычка. Но это моя жизнь, которую я выбивала годами! Мирон подходит вплотную — хватает её за плечи, не грубо, но крепко. Глаза в глаза. В его — боль, смешанная с отчаянием. — Привычка? — рычит он, голос низкий, дрожащий. — Тогда зачем держишься за эту херню? Зачем возвращаешься к нему, если здесь — со мной — ты другая? Живая? Ты стонала в моей постели, улыбалась мне утром, как будто я — твой долбаный мир! А теперь — “привычка”? Ты меня за идиота держишь? Слёзы текут по её щекам — она не вытирает. Толкает его в грудь — слабо, но злобно. — А ты?! Ты что предлагаешь? Бросить всё и остаться здесь, с тобой? Ты эгоист, Мирон! И дело тут не в Андрее. Ты хочешь меня сюда, но ты не подумал о том, что я буквально останусь без всего? И это на хуй страшно!? Он не отпускает — прижимает ближе, лоб к лбу. Дыхание рваное, глаза красные. — Ну блять, сама выбрала… Я понимаю о чем прошу, но я не говорю, что я ничего тебе не дам. — Мне твои бабки не нужны, Мирон. Я сама двигаюсь, я не сижу на шее. Она рыдает — тихо, но всерьёз. Обхватывает его за шею, прячет лицо у него в плече. — Не знаю… — шепчет, голос ломается. — Пугает. Всё пугает. Ты пугаешь. Потому что, блять, Мирон, ничего не понятно… Он обнимает — крепко, как будто боится, что улетит. Гладит по спине, но сам дрожит. — Я не могу тебе ничего обещать. Но могу быть рядом. И пожалуйста… мне нужно что б и ты была. Они стоят так — в обнимку, среди полутьмы. Она дрожит, он прижимает крепче.