Хотя, пиздеть ты можешь отлично

Время летит в мгновение. Мирон договаривается о чем — то с Женей. Спорит и ворчит. Лина пишет своему верному бро, что б тот заехал за вещами, отчего получает недошутку в лоб, мол она влюбилась. Мне нет уже вторые сутки и это изматывает, хотя она и так спала в последние месяцы по четыре часа от силы. Переживание зудит в груди: о всех вещах, о родне, о будущем. Хотя не то что бы ее реально волнуют детали. Такое, а особенно родня ее не волновала никогда. За исключением брата. Она понимает, что скучает. Так же как и понимает то, что буквально кидает хоть какую — то отсроченную жизнь, закрывая себе дороги для большей реализации. Но смотря на улыбающегося Мирона, все становится на свои места. Они летят не напрямую — конечно, не напрямую. Жизнь вообще не про прямые маршруты. Ночной Питер остаётся где-то позади: стекло, неон, аэропорт, который воняет пережжённым кофе, мокрыми куртками и усталостью. Лина сидит, вжавшись плечом в кресло, с рюкзаком между ног, и выглядит так, будто её только что вытащили из пожара. Глаза красные — не косметика, не недосып, а последствия. Прощания, вещи, Андрей, слова, которые пришлось сказать, и те, что так и остались внутри. Но глубоко внутри — огонь. Живой. Она садится рядом с Мироном — не спрашивая, не сомневаясь. Просто сразу. Как будто иначе и быть не может. Голова — на его плечо. Пальцы — в его ладонь. — Ты тёплый, — бормочет почти неслышно. И всё. Её будто вырубает. Тело сдаётся мгновенно — как будто месяц, а то и больше, она держала себя в напряжении, и вот кто-то наконец сказал: можно. Дыхание выравнивается, губы чуть приоткрыты, волосы расползаются по его груди — беспорядочно, по-домашнему. Мирон не двигается. Смотрит на неё долго. Не мигая. Сначала — с недоверием. Потом — с чем-то похожим на шок. Он не верит в происходящее, как и в то, что его не приняли тут же, как только он влетел в страну. Молится на Женю и шлет ей короткое сообщение с благодарностью. Ещё вчера он стоял под её окном, курил в снегу, считал вдохи и думал, что если она не выйдет, если она действительно всерьз послала его на хуй, то она сдержит слово. А он — закроет, забьёт. Сделает вид, что ничего не было. Но теперь она рядом, снижает руку сильно даже во сне. Как будто всегда так было и должно было быть. Его накрывает тихо, но плотно. Не эйфория — нет. Глубокое, взрослое чувство, от которого сжимает грудь. Он улыбается криво, почти незаметно, и осторожно проводит пальцами по её волосам, боясь разбудить. Внутри трепещет собственнические чувства, которые он вообще не пытается скрыть. То, что он больше никуда не отпустит эту девочку, он понимает явно. И тут же — тонкая игла страха пробегает внутри непрошено с мыслями о то, что она осознает свою ошибку, поймет, что это не ее. Конечно он не будет ее удерживать. Но он не совсем понимает, как перенесет это. Он отгоняет эту мысль, как сигаретный пепел. Пересадка — какой-то убогий аэропорт, серый, шумный, с кофе, который хочется вылить обратно. Они уже бодрствуют, но всё ещё будто в одном коконе. Подкалывают друг друга, цепляются за мелочи, потому что напряжение всё ещё звенит. — Это моё теперь, — заявляет Лина, отбирая у него сэндвич. — Ты ж меня кормить обязан отныне. — подначивает она. — Я все понимаю, но закажи себе свой — строит он недовольную гримасу, на что она делает укус с сэндвича еще больше. Он ворует у нее картошку с самодовольной улыбкой. — Эй! Ворюга! — Я то? Чья бы корова, как говорится… — вылет чистой воды изумление Мирон. Она бьёт его по плечу — легко. Он ловит руку, тянет к себе. Начинается мини-драка: локти, смех, приглушённые фырканья, чтобы не привлекать внимание. Она пытается вывернуться, он держит — крепко, но играючи. — Сдавайся, принцесса — шепчет ей в ухо, голос низкий. — Или я тебя здесь же… Она фыркает, но краснеет. Он чувствует это кожей. Драка заканчивается поцелуем — коротким, жадным, почти злым. Он прижимает её к себе в кресле, ладонь под худи, ближе, чем «можно». Отрывается первым, рычит тихо, почти угрожающе: — Прилетим — я тебе припомню все эти ожидания. Она смотрит дерзко, глаза горят. — Обещаешь? — выдает она саму невинность с горящими глазами, заставляя Мирона ухмыльнутся и закатить глаза. Второй рейс она снова спит почти весь путь. Голова на его груди, рука в его ладони. Он смотрит в иллюминатор: огни, линии, Берлин где-то там, уже близко. И улыбается — по-настоящему, как пацан, которому вдруг повезло. Берлин встречает холодом и мелким снегом. Такси, молчание, квартира. Дверь захлопывается — и наступает тишина. Густая. Проверяющая. Сумка падает на пол. Куртки снимаются без слов. Они смотрят друг на друга, будто сверяются, тут ли они на самом деле. — Пойду в душ, — шепчет она и исчезает в ванной. Под шум воды мысли накрывают. Радость жжёт, но страх рядом. Она смывает с себя дорогу, прошлое, Питер, но вопросы о провале, о страхе, что они друг друга сломают, и о том, что она тупо потеряется остаются. Слёзы смешиваются с водой. Тихо. С другой стороны она понимает, что все происходящее — вариант прекращения медленного самоубийства. Вот только она не совсем понимает, хотела ли она этого. Она выходит — в его футболке. Волосы влажные, кожа горячая. Мирон стоит у окна, курит, смотрит на неё. Подходит молча. Прижимает крепко, будто боится, что она исчезнет. Лоб к лбу. Руки на талии. — Ты здесь, — хрипло. — Наконец. — Здесь, — отвечает она и улыбается, но Мирон видит всегда намного больше. — Малыш, все будет нормально, я постараюсь… — Мирон, — резко перебивает она его — Мне не нужно обещаний, ладно? Но я понимаю, что ты хочешь сказать. Да, все будет нормально, потому что бля, мы есть, мы тут — смягчатся она с серьезности, заставляя его улыбаться. Он лишь кивает головой и прижимает ее ближе. И вмиг замечает, как ее хватка усиливается. — Ну так, ты мне обещал кое — что, кажется — ухмыляется она, вводя в легкий шок. — Хотя, пиздеть ты можешь отлично, верить ли вот тебе? — продолжает она играться. На что Мирон реагирует тут же. Поднимая ее и таща в кровать.