Не мне же одной краснеть

Первые месяцы в Берлине не складываются в дни — они идут сплошным фоном. Как будто кто-то выкрутил насыщенность на максимум и забыл вернуть обратно. Город не спрашивает, готовы ли они. Он просто принимает — шумом, скоростью, чужой речью, ощущением, что всё можно начать заново, но цена будет выше, чем кажется. Лина это чувствует особенно остро: свобода здесь не воздушная, а тяжёлая. Такая, которую нужно уметь носить. Утро приходит раньше будильников. Иногда она просыпается первой. Лежит тихо, почти не дышит, будто боится спугнуть. Смотрит на него — долго, внимательно, запоминающе. Мирон спит на спине, лицо спокойное, почти мальчишеское, если не считать складки между бровями. Рука лежит на её бедре — тяжёлая, уверенная, не случайная. Даже во сне он держит контакт. Пальцы иногда чуть сжимаются, будто проверяют, здесь ли она. Её от этого накрывает странным теплом. Не эйфорией — чем-то плотным, устойчивым. Она проводит пальцем по его запястью, ощущая, как под кожей живёт пульс. От этого по телу бегут успокаивающие мурашки. Он просыпается от её взгляда. Всегда так. — Уже смотришь? — хрипло, лениво, с едва заметной ухмылкой. Тянет её ближе, будто между делом. Рука скользит выше — под бедро, прижимает. Не резко. Как будто у него нет сомнений, что она никуда не денется. Она фыркает, пытается вывернуться — не потому что хочет, а потому что надо обозначить границу и не сдаваться в плен с самого утра. Хотя она и понимает, что если бы он был ее пленом, то она добровольно заковала себя во все возможные кандалы. — Ты спишь, как будто я твоя территория, — говорит она, но в голосе нет злости. Скорее удивление. Он не спорит. Даже не отвечает сразу. Просто наклоняется и целует в шею — туда, где кожа тонкая и всё чувствуется сильнее. Задерживается губами на пульсе, прикусывает едва-едва. След остаётся. Маленький. Почти незаметный. Почти. — Вставай, принцесса, — шепчет. — Кофе. Она уходит на кухню в его футболке. Та висит на ней небрежно, но именно это почему-то бесит и радует одновременно. Она варит кофе как всегда — на глаз, по наитию, не проверяя пропорции. Он появляется за спиной, обнимает за талию, прижимается лбом к плечу. Смотрит, как она мешает, как морщит нос. — У тебя талант портить хорошие вещи, — усмехается, пробуя. — Горько. — Не нравится — не пей, а еще лучше, бес ни умом и профессионализмом и свари себе сам. — отвечает она и толкает его локтем, высовывая язык. Он не отходит. Просто целует — сначала спокойно, медленно, без давления. Потом глубже. Руки скользят по спине, по бёдрам. Он не говорит лишнего. Не называет. Не обозначает словами. Но в каждом движении есть это подтверждение присутствия. Прижимает к столу — не грубо, но настойчиво. Утро переходит в трах — он входит медленно, смотрит в глаза, шепчет её имя как клятву. Ускоряется, рука в волосах, тянет голову назад, оставляет следы на шее, на бёдрах — засосы, лёгкие синяки от пальцев. Он не предъявляет ничего собственнического, он показывает ей это. Иногда их утра тянутся — лениво, будто времени слишком много. Он смотрит в глаза, будто что-то проверяет. Иногда всё происходит быстрее — резче, потому что внутри у него ещё живёт злость на расстояние, на ожидание, на то, сколько всего могло не случиться. Тогда он оставляет следы — не специально, но и не останавливаясь. И она это чувствует. И принимает. После — они лежат у окна. Дым от сигареты тонкий, город ещё не проснулся до конца. — Ты опять оставил, — говорит она тихо, проводя пальцем по шее. Он смотрит на неё внимательно. Слишком. — Считай, ответочка — указывает он на багровую метку у себя на шее. — Не мне ж одной краснеть — ухмыляется она, ловя его смешок — А я не говорил, что краснею — лыбится он еще больше и получает от нее шлепок в районе руки. Она улыбается. И в этот момент понимает: это не про метки. Это про присутствие. Про то, что в этом городе, в этом шуме, среди чужих языков — есть рука, которая не убирается. И взгляд, который каждый раз говорит одно и то же, даже без слов — выбор сделан. Берлин втягивал их в себя постепенно — не рвал, не ломал, а как вода: сначала по щиколотку, потом по колени, а там уже поздно вырываться. Мирон уехал на студию рано. Поцеловал её в макушку, пробормотал что-то вроде «вечером буду», и дверь захлопнулась слишком тихо — как всегда, когда он уходил не до конца. Лина осталась одна. Квартира сразу стала другой: тише, шире, холоднее. Она включила музыку фоном, поставила чайник, подготовила все для приготовления ужина, машинально протёрла стол — не потому что грязно, а потому что голове нужно было чем-то занять руки. Камера, ноут, почта. Письма. Снова письма. Ответы, правки, дедлайны. Она монтировала видео, откидывая волосы назад, закусывая губу, стирая один и тот же кусок по десять раз, потому что «не то». Мысли всё равно возвращались к нему. К тому, как он утром держал её — не грубо, не нежно, а как факт. Как будто она — константа. Это одновременно грело и пугало. К обеду она устала от одной своей личности. Закрыла проект с видосами. Открыла другой — тот самый, где лежал проект. Давно лежал. Слишком давно. Она смотрела на дорожки, как на старого врага. Сердце ускорилось. В груди появилось это знакомое: сейчас или никогда. — В пизду и с богом — пробормотала она вслух, сама себе. Поставила вожу на пусту, дорезала овощи, достала сковороду — готовка всегда помогала ей не сбежать. А после надела наушники, включила бит. Сначала просто качалась в такт, потом начала бормотать строки — тихо, пробуя вкус слов. Потом сорвало. Она встала перед микрофоном, убрала волосы назад, глаза потемнели. И понеслось. Голос стал другим — жёстким, режущим, злым. Она не читала — она плевалась. В строчках было всё: люди, которые ломали, обещали, жрали, уходили; страх быть никем; ярость на саму себя; эта вечная попытка выжить, не став мразью. Она материлась в рифму, смеялась коротко между строк, била словами, как по лицу. — …и вы мне все — фон, мама вторит сотый раз — пора вернутся бы в дом. я отрываюсь от мира, все дальше к обрыву и мы летим с миром, похуй на выши ставки с разрывом я не чей то проект, перепроверь описание в вич доке а весь мой успех — попытка для пыли в глаза и убеждений себя, что чего - то достойна… Сковорода тихо шипела на фоне, чайник щёлкнул — она не заметила. Не заметила и того, как дверь в квартиру открылась. Мирон замер в коридоре. С курткой в руках. С ключами. С мыслью о том, что он сейчас скажет что-то бытовое — и всё. Он услышал голос. Не её обычный — не тот, которым она смеялась, спорила, дразнила. Другой. Глубокий. Злой. Беззащитный в своей агрессии. Такой, каким люди редко позволяют себе быть даже наедине. Он подошёл ближе. Остановился в дверях. И завис. Она стояла спиной к нему. Плечи напряжены. Пальцы сжимают наушники. Тело двигается в такт — резко, точно. Она была в этом целиком. В каждом слове — удар, в каждом вдохе — ненависть и жизнь одновременно. У Мирона в груди что-то провернулось. Это был не просто шок. Это было узнавание. Вот она, — подумал он. — Вот та часть, которую никто не видит. Ему хотелось сделать две противоположные вещи сразу: подойти и прижать её к себе, спрятать от всего мира, и встать на колени, потому что это было, сука, мощно. Она закончила куплет, резко сняла наушники и только тогда почувствовала его. Обернулась. — Бля… — вырвалось у неё. Мирон стоял, не двигаясь. Глаза тёмные. Челюсть сжата. Взгляд такой, что у неё внутри что-то ухнуло. — Ты… давно тут? — спросила она, уже зная ответ. Он медленно выдохнул. — Достаточно. Молчание повисло густое, липкое. Он сделал шаг вперёд. — Это… — начал он и замолчал. Усмехнулся коротко, нервно. — Это пиздец. Она напряглась, готовая защищаться. — В смысле? Он подошёл ближе. Очень близко. Так, что она чувствовала его тепло, запах улицы, студии, сигарет. — В смысле, — тихо сказал он, — если ты ещё раз так сделаешь без меня, я реально не знаю, что со мной будет. Она моргнула. Потом фыркнула — нервно, но в глазах загорелось. — Это был черновик, — сказала она. — Мне похуй, — ответил он сразу. Поискал слово, не нашёл и просто добавил — Ты охуенная. Он смотрел на неё так, будто видел заново. И она это почувствовала — всей кожей. — Дашь послушать всё целиком? — спросил он уже тише. Вот тут она замерла. Это было больше, чем «дать трек». Это было пустить внутрь. Лина выдохнула. Посмотрела ему прямо в глаза. — Да, — сказала она наконец. — Но если скажешь хоть одну херню… Он ухмыльнулся. — Я лучше помолчу. После такого - мне же дороже, бля — ухмыльнулся он и притянул ее к себе. И напряжение между ними снова натянулось — знакомое, живое, настоящее. — Блять, еда — резко выпалила она и убежала на кухню. Оставляя Мирона около ее ноута с проектом, заставляя охуевать еще больше с того, что она умеет готовить и при чем неплохо. Но эти мысли остались где то позади, когда он включил проект.