Твоя игра

Они ели уже под вечер. Еда была простая — что-то на скорую руку, паста, салат, хлеб, который Мирон зачем-то купил «нормальный», хотя Лина всё равно отломала кусок руками, как всегда. Они сидели за маленьким столом на кухне, окна были приоткрыты, Берлин шумел где-то снаружи — приглушённо, будто им разрешили быть в пузыре. Мирон говорил про трек. Не заумно, не поучительно — спокойно, с этими своими паузами, когда он смотрит не в тарелку, а чуть в сторону, будто уже слышит, как это должно лечь. Он говорил про плотность, про дыхание, про то, где не давить, а где наоборот — оставить шероховатость, потому что «слишком гладко — это мёртвое». Лина почти не ела. Она смотрела на него. На то, как он жестикулирует вилкой. Как иногда хмурится, когда подбирает слово. Как у него дергается уголок губ, когда он чем-то реально увлечён. Как он красив в этой своей сосредоточенности — не позёрски, не специально, а по факту. Она ловила себя на тупой мысли о том, какие у него необыкновенные глаза, а эти блядские ресницы.. — Ты вообще меня слушаешь? — усмехнулся он, заметив взгляд. — А? — она моргнула, улыбнулась. — Да. Конечно. Просто… продолжай. Он фыркнул, но продолжил. И в этот момент у неё завибрировал телефон. Сначала она не придала значения. Потом увидела имя отправителя — и замерла. Экран светился в её руке, пальцы вдруг стали ватными. Глаза бегали по строкам. Раз. Второй. Третий. — Лина? — Мирон напрягся сразу. Он это умел — считывать. — Всё норм? Она подняла на него взгляд — и в нём уже было что-то другое. Не тревога. Не страх. Радость. Чистая, дикая, почти детская. — БЛЯ, — выдохнула она. — Мирон… он ответил. — Кто? — осторожно. — Тииииим — она протянула и он понял, какой именно Тим. — Я буду в команде, я буду с Рохо! Ебаный в рот! И дальше всё произошло быстро. Она вскочила, заулыбалась во все тридцать два, начала ходить по кухне туда-сюда, читая сообщение вслух, путаясь в словах, смеясь сама с себя. — Он сказал, что видел демку… что ему интересно… что можно попробовать… ты понимаешь? Блять, ты понимаешь?! И не дожидаясь ответа, она подлетела к Мирону и буквально накинулась на него — обняла, сжала, уткнулась лбом в плечо. — Это охуенно, — сказала она куда-то ему в шею. — Это реально охуенно. Мирон обнял в ответ. Крепко. Чуть дольше, чем нужно. — Рад, — сказал он. И это была правда. Но где-то под этой радостью уже шевельнулось другое. Тяжёлое. Скользкое. Он знал Тима очень хорошо. Знал, как всё там работает. Знал, что мог бы написать, позвонить, ускорить. И именно это начало грызть. Лина отстранилась, всё ещё светясь, и вдруг заметила, что он не совсем здесь. — Ты чего? — нахмурилась. — Ты ж рад? Он кивнул. — Рад. Просто… Пауза. — Я мог бы это устроить быстрее, — сказал он ровно. — Ты же понимаешь. Она замерла. Радость чуть приглушилась. — В смысле? — В прямом, — он смотрел ей в глаза. — Я знаю его. Я знаю, как заходить. Я мог… — Нет, — резко перебила она. Он удивился. — Лин, я не… — Нет, — повторила она тише, но жёстче. — Я не хочу так. — Меня бесит, что ты делаешь вид, будто я тут вообще ни при чём. Вот тут она напряглась. — В смысле «делаю вид»? — В прямом, — он отодвинул тарелку. — Ты прилетела ко мне. Живёшь у меня. Пользуешься моим пространством, моим временем. А потом включаешь: я сама. Как будто я — просто фон. — Ты сейчас серьёзно? — голос у неё стал ниже. — Ты это называешь «пользуешься»? — А как ещё? — он пожал плечами, но в этом жесте не было лёгкости. — Я знаю, как этот рынок работает. Я знаю Тима. И я вижу, как ты упрямо лезешь лбом, лишь бы не было такого, что тебе помогают. Как будто я тебе предъявлю за это или еще что-то… — Да, Мирон, я привыкла сама. Я всегда сама. И я не хочу, что б мне помогали — резко. — Мне мешают, когда начинают решать за меня. — Я не решаю, — огрызнулся он. — Я предлагаю, я хочу помочь, сделать что-то для тебя. — Нет, Мирон, — она шагнула ближе, глаза горят. — Это не про предложение. Это про контроль, страх и вину. Он усмехнулся — зло. — Да ладно? Контроль? Серьёзно? — Да, — отрезала она. — Вот этим своим тоном. Этим «я мог бы». Этим взглядом, будто я тупая и не понимаю, как устроен мир. Она выпрямилась. Скрестила руки. Выдохнула. — Я хочу сама. Понимаешь? Сама. Не потому что ты… не потому что меня вывезли, протолкнули. — Ты так говоришь, будто я тебе враг, блять. — Нет, ты никогда им не был. Я должна отвечать за свой успех и прочее сама. И поверь, Мирон. Ты намного больше мне поможешь, если будешь меня любить, так как любишь. Если ты просто будешь таким, какой ты есть. Ты есть — это уже большая подача руки помощи. Вот тут его и кольнуло. Глубоко. — Блять, но это не существенно. Я хочу… — Я знаю, — перебила она снова. — Но если ты сейчас сделаешь хоть шаг туда — это будет не моё. Это будет «через тебя». А я так не хочу. И если все несущественно, то нахуя я вообще тут жопу грею? — стрельнула она в него его же оружием. И убила. Он молчал. Смотрел на стол. На её телефон. На свои руки. В груди поднималось это мерзкое чувство — вина вперемешку с контролем. А вдруг правда? А вдруг он всё испортил, просто появившись слишком вовремя? Но и ее слова, о том, что он просто есть… — Я не хочу быть чьим-то проектом, — добавила она уже мягче. — Даже твоим. Особенно твоим. Он поднял глаза. Взгляд стал жёстче. — Я просто хотел помочь. — Я знаю, — она выдохнула. Подошла ближе. Положила ладонь ему на грудь. — И именно поэтому прошу: не лезь. Побудь рядом. Просто рядом. Тишина повисла густая. Берлин за окном шумел. Еда остыла. Мирон кивнул. Медленно. — Окей, — сказал он. — Твоя игра. И в этом «твоей» было больше, чем он хотел показать.