Выруби своего оксимирона

Проходит ещё часа два — тихих, вязких, ночь как настоящая перед дедлайном. Экран светит уже не бодро, а устало. Глаза у Лины красные, сухие. Она моргает слишком часто, будто пытается выдавить из себя ещё немного фокуса. Плечи опущены. Спина ноет. В голове — шум, как от плохого усилителя. Мирон сидит на диване, сгорбившись. Ноут всё ещё на коленях. Он держится на злости и упрямстве — том самом, старом, проверенном. Глаза слипаются, но пальцы продолжают двигаться. Где-то на фоне всё ещё висит Порчи — редкими голосовыми, уже хрипловатыми, ленивыми. — Bro, I swear, if this crashes again, I’m going to sleep, — тянет Порчи. — Бля, а я как в раю, на хер — бурчит Мирон. Лина вдруг встаёт. Резко. Как будто щёлкнуло. Ничего не говорит. Просто идёт на кухню. Чайник щёлкает кнопкой. Вода начинает шуметь — глухо, утробно. Она достаёт кофе, засыпает не глядя, проливает чуть на стол, даже не вытирает. Движения механические, но в них появляется что-то другое — напряжённое, живое. И вдруг — щёлк. Она включает музыку. Громко. Слишком. Трек Мирона. Его голос разрывает комнату, ложится на стены, на потолок, на усталость. Лина разворачивается — и начинает читать. В пространство. Жёстко. С напором. Тело включается сразу: плечи, шея, руки. Она двигается, как будто сцена здесь, между кухней и диваном. Ногами ловит ритм, корпусом — паузы. Где-то ускоряется, где-то тянет слова, как резину. Мирон оседает глубже в диван. Просто смотрит. В груди — странное тепло. Гордость. Чистая, почти детская. И рядом с ней — ухмылка. Настоящая. Он видит всё. Как на любимых строчках она смягчает голос — почти ласкает звук. Как где-то шепчет — намеренно, точно зная, что именно так строка задышит. Как смотрит на ноут, будто на живое существо. Тёпло. Вовлечённо. Ему на секунду становится странно. Будто он раздвоился: он — здесь, на диване, уставший, живой, и он — там, в треке, с ней, внутри её рта, её дыхания. Лёгкий дереал. Почти приятный. Она его не замечает. Вообще. И в этом — что-то особенно правильное. Трек доигрывает. Она выдыхает, смеётся сама себе и тут же — на автомате — набирает номер. — Сааааня, — тянет в трубку. — Ты жив? Саня отвечает сразу. Голос злой, сонный. — Ты охуела? Который час? — Заткнись, — улыбается она. — У меня гениальная проблема. Мирон напрягается. Невольно. Он всё ещё не понял, кто это. И почему он так легко в её ночи. — Выруби своего оксимирона, ебаный в рот, — орёт Саня на фоне. — У меня башка сейчас лопнет. — В рот ебаный — ты, — спокойно отвечает Лина. — А оксимирон — душа и искусство. Отсоси. Они оба ржут. Мирон прикрывает глаза на секунду. И улыбается шире. Лина быстро, по делу вводит Саню в курс. Кидает файл. — Вот тут докрутили. Это оставляем. А здесь ты можешь подчистить низ, ты это лучше чувствуешь. — Да я вообще не хочу это чувствовать, — бурчит Саня. — Я тебя ненавижу, знаешь? — Хотел бы ты в это верить — отрезает она. — Делай. Звонок заканчивается. В комнате снова тишина. Только остатки трека ещё будто вибрируют в воздухе. Лина стоит, опираясь на стол. Плечи наконец опускаются. Усталость накрывает резко, как волна. Мирон смотрит на неё долго. Не говорит ничего. Но внутри — что-то окончательно щёлкает. И ему так нравится этот ее огонь, живость и душевность. Иногда он думает, иссекает ли это вообще. Но тут же гонит данную мысль, дабы это последнее, что он бы хотел увидеть в этой прекрасной девочке. Она ставит перед ним кружку — не торжественно, без слов. Просто аккуратно, чуть ближе, чем нужно. Кофе пахнет крепко, по-ночному. Она кивает в сторону окна. Мирон понимает сразу. Они не переглядываются — и от этого момент только плотнее. Он берёт сигареты, автоматически закрывает форточку так, чтобы не тянуло. Для двоих. Всегда для двоих. И только когда становится рядом, ловит лёгкую дрожь в руках. Не холод. Её близость. Это уже не вспышка. Это хуже. Это хроническое. Ему её мало. Даже когда она рядом. Даже когда слышит дыхание. Внутри что-то тянет, скребёт, будто он месяцами шёл без воды и теперь стоит у реки, но ему нельзя наклониться. Он держится. Сжимает челюсть. Почти скулит. Лина тяжело выдыхает в окно. Дым уходит наружу, растворяется в ночи. Мозг всё ещё крутит задачи: кадры, дедлайны, таймкоды, правки. Но это уже не паника. Это рабочий шум. Фон. Краем глаза она смотрит на него. И вдруг — тепло. Не вспышка, не искра. А просто разливающиеся тепло. Она видит его профиль. Резкий, но уставший. Блядские длинные ресницы, из-за которых хочется одновременно треснуть и поцеловать. Губы — упрямые, чуть приоткрытые, когда он думает. Шея. Ключицы. Как он стоит — напряжённо, будто держит себя в кулаке. В груди что-то мягко тянет. Она знает это чувство. И знает, что сейчас нельзя. Не потому что не хочет — наоборот. Потому что если шагнёт, то провалится. А ей нужно стоять. Она отдёргивает себя. Почти физически. Делает ещё затяжку. Мирон первый нарушает тишину: — Чё осталось? Голос спокойный. Почти будничный. Но Лина слышит — там участие. Настоящее. — Видео, — отвечает она коротко. Он кивает, выдыхает дым аккуратно. — Я помогу. Не вопрос. Заявка. Она поворачивается, прищуривается. — Ты же говорил, что в видео не полезешь. — Я говорил, что не шарю, — ухмыляется он. — Это разное. Покажешь — разберусь. Он улыбается так, что в этом нет давления. Только желание быть рядом. Быть полезным. Она сдаётся. — Ладно. Пошли. Они возвращаются к столу. Свет от экрана режет глаза, но уже привычно. Лина садится рядом, начинает объяснять: где резать, где оставить паузу, где важен взгляд, а не движение. Говорит быстро, увлечённо. Пальцем показывает на таймлайн. Мирон ёрзает, как ребёнок. Слишком близко к экрану. Переспрашивает. — Подожди, а вот тут — почему не раньше? — Потому что тогда теряется дыхание, — отвечает она автоматически. — Тут пауза важнее кадра. Он хмыкает, кивает. Снова спрашивает. Интересуется всерьёз. Её это умиляет. Она не сразу это замечает — только когда ловит себя на тёплом смешке. Тихом. Почти стеснительном. — Тебе реально интересно? — говорит она в полусмешке. — Ну надо сделать кайфово, так что да — серьезно и спокойно отвечая он, попутно уже что-то тыкая — И плюс, ты всегда сидишь как злой колдун, когда этим маешься, вот я побуду в роли. Она улыбается чуть шире. И на секунду забывает обо всём лишнем. Потом они снова замолкают. Работа втягивает. Но между ними уже есть что-то другое — тонкое, тёплое, живое. Не требующее слов. И этого пока достаточно.