Мама, я стал музыкантом

Они садятся не сразу. Сначала — пауза. Такая, когда вроде бы всё уже сказано, но воздух ещё тяжёлый, как после грозы. Лина опускается на край стула, подтягивает колени, будто хочет стать меньше. Не специально — тело само. Внутри пусто. Не больно. Не хорошо. Просто… выжжено. Как поле после пожара: ещё тёплое, но без формы. Мирон стоит рядом, не нависает. Это важно. Он видит эту её тишину — и не пытается её разломать. — Ну… — тихо. — Показывай, че там у тебя. Голос ровный. Почти рабочий. И это почему-то облегчает. Лина открывает ноут. Экран светит в полумраке кухни, как маленький костёр. Она начинает говорить — сначала сухо, по пунктам. Что нужно сдать. Кому. Сроки. Где жмёт. Где не складывается. — Видео я сама, — сразу. — Там моя зона. Я не вывезу, если кто-то полезет. Он кивает. Без вопросов. — Окей. В видео я ноль. Даже не буду делать вид, что понимаю, — усмехается краем рта. — А вот с музыкой… Пауза. — …если позволишь, я бы хотел. Последнее слово цепляет. Она медлит секунду. Потом разворачивает ноут. — Только если честно. Без «ты молодец просто потому что». — Я иначе не умею, — хмыкает он. — Ты в курсе. Она включает трек. Комната наполняется звуком — ещё сырым, шероховатым. Не готовым. Там есть ритм, есть злость, есть надлом. Есть она. Слишком много её. Мирон сначала просто слушает. Не двигается. На каких-то строчках — едва заметная улыбка. Не потому что смешно. Потому что точно. На других — лоб хмурится. Он наклоняется ближе к экрану, будто звук можно рассмотреть глазами. — Вот тут, — говорит она, почти сразу. — Мне не нравится. Слишком ровно. Как будто я пизжу. — Не пиздишь, — отвечает он. — Ты себя сглаживаешь. Зачем? Она пожимает плечами. — Потому что если не сглаживать — это уже мясорубка какая — то, а вообще — вопросы к Сане. Он фыркает. — Ну бля, искусство это не массаж. — Трек «Африканские бусы» говорит мне об обратном — легонько смеется она и слегка отводит смущенный взгляд в сторону. Мирон ухмыляется и качает головой. Он берёт ноут. Не вырывает — просто аккуратно уносит к дивану, садится, ставит его на колени. Пальцы сразу находят нужные окна, плагины, дорожки. Слишком уверенно для человека, который «не музыкант». Он открывает мессенджер, набирает Порчи. Быстро. Коротко. С вопросами. Порчи отвечает почти сразу: “Just bounce it and send.” — Да щас, — бурчит Мирон по-русски. — Сам ты баунсни и иди нахуй. Порчи, естественно, ничего не понимает. Но смеётся в ответ, кидает голосовое, где объясняет, где именно и что именно подкрутить. Мирон слушает, матерится тихо, по привычке. По-русски. — Блять… ага… понял… нет, не понял… сука… Лина сидит за столом, наблюдает. И вдруг ловит себя на том, что улыбается. Не осторожно. Не через силу. А по-настоящему. Даже хмыкает, когда он в очередной раз шипит что-то в экран, а Порчи весело отвечает. — Ты понимаешь, что он всё равно понял, что ты его послал? — говорит она. — Сто процентов, — усмехается Мирон. — У меня интонация международная. Он зовёт её жестом. — Иди. Слушай. Она подходит. Становится рядом. Не прижимается. Просто рядом. Он запускает отрезок. Теперь звук плотнее. Грязнее. Живее. — Вот тут — да, — говорит она сразу. — А вот здесь… — наклоняется ближе, тыкает пальцем в экран. — Здесь всё ещё пусто. — Да ебаный в рот, я все истыкал — отвечает он без паузы. Она смотрит на него. Долго. И смеется. Он усмехается и пытается делать дальше недовольное лицо. — Эх, потом я удивляюсь, почему со мной работает лишь один звукарь из всех остальных возможных. — смеется она коротко. Мирон выдает удивление. Тишина. Не тяжёлая. Рабочая. В какой-то момент он откидывается назад, смотрит на экран и вдруг выдыхает: — Мама, я стал музыкантом. Она фыркает. Почти смеётся. Они переглядываются — и в этом взгляде всё ещё больно, всё ещё сыро, но уже не опасно. Позже Лина сама подходит к нему. Уже не как автор — как человек. — Скажи честно, — тихо. — Вот здесь… какая картинка лучше? Нагибается она над ним с ноутом и он слегка замирает, но держат сосредоточенный взгляд. Он смотрит. Внимательно. Потом отвечает не резко, не колко. Она кивает. Принимает. Они продолжают работать. Ночь тянется. Город за окном молчит. Рана всё ещё открыта — но теперь они не тыкают в неё, а просто сидят рядом. И это — впервые за долгое время — достаточно.