Аристократ и практик

Ночь в герцогском особняке стояла твёрдая и плотно запечатанная, какой бывает переплёт хорошей книги. За тяжёлыми шторами не было видно ни луны, ни звёзд – только слабое, рассеянное сияние железных фонарей во внутреннем дворе, едва пробивающееся сквозь ткань. В комнате наследника герцогского дома Гугенотов было тихо. Тишина та самая, что появляется лишь в домах знати: выверенная, точечно направленная. Даже ветер и тот шепчет вполголоса, боясь потревожить чей-то сон. Фауст не спал. Он лежал на спине, уставившись в резной потолок над кроватью – балдахин, и слушал, как в собственной груди глухо, с перебоями, стучит сердце. Каждый стук отдавался паникой, но та тут же… гасла, оставляя неприятное ощущение. Пальцы рук были влажными, пот липко тянулся между ладонями и простынёй, но дыхание оставалось ровным. Слишком ровным. «Угораздило же…» — рука непреднамеренно сжала белую ткань, да настолько сильно, что побелели костяшки. Мысль смешались, нарушая пространство спокойствия. Без приглашения, отдавая какой-то тягучестью и несуразностью. «Это ведь перерождение, правильно?» — сообразил мальчик. Разум отразился болью, вливая какие-то странные образы. Он попытался ухватить их за хвост, но наткнулся на пустоту. Нет, не просто пустоту. Скорее, на зияющую дыру, от которой сводило внутренности. Стоило только подумать о прошлом, о ком-то… важном – и грудь сжимало так, что хотелось выть. В горле поднимался ком, глаза начинало жечь. Но слёзы не шли. «Почему…» — стиснул зубы, осознание пришло быстро, — «Так, понятно. Я не сильно помню свою прошлую жизнь», — отметил чуждо-спокойно. — «И у меня есть сильные проблемы с памятью, это факт». Он попробовал вспомнить лица. Имена. Голоса. Запах. Хоть что-нибудь… Друг. Любимая. Учитель. Кто угодно. В ответ – только гул. Глухой, давящий, как если бы он стоял в огромном пустом зале, где эхо раз за разом возвращает тебе только собственное дыхание. Только в его случае – звук был усилен в несколько раз и просто подавлял. И чем сильнее он пытался, тем невыносимей становилось. Где-то внутри, за грудиной, тугим кольцом сжималось нечто невидимое. Рёбра будто стягивали изнутри железными обручами. Воздух… стал вязким, его не хватало. Казалось, что лёгкие схлопываются, а нос со ртом окунули в смоляной клей. Мир сузился до этого удушья. Словно кто-то взял его сущность – и разрубил на мелкие осколки. Разбил зеркало, в котором он когда-то видел себя целиком. Теперь же – только отдельные фрагменты, разбросанные по вселенной. Каждый тянулся к другим, стремился сложиться в единое, но это «единое» было где-то очень, очень далеко. Оно было непостижим. — Ха… ха-ха-ха… Смех получился сухим, безрадостным. Ещё и… непонятно чьим. Он также не понял, вслух это было или только в голове. Ладони вспотели ещё сильнее. Но тон мысли оставался удивительно ровным. Ни паники, ни истерики. Только чёткая, почти холодная фиксация фактов. Спокойствие? Или… маска? «Фауст, о чём ты вообще?» – внутри прозвучал чужой, но в то же время знакомый голос. Детский. Тот, что жил здесь до него. – «Кто такой Бао Вэйдун? Прекрати нести чушь, наведайся к лекарю». Он скривился. Да, где-то рядом, в основе сознания, шептал прежний «Фауст Гугенот». Мальчик, выросший в роскоши, но без особых красок в жизни. Его мысли были простыми, прямыми. Он не понимал слов «культивация», «Ци», «потерянный континент». Не знал, кто такой Вэйдун. И каждый раз, когда новая личность поднималась слишком высоко, детский разум пытался оттолкнуть её, назвать бредом. Однако теперь, сопротивление было невозможным. Вторая часть вторглась, занимая положенное пространство. Она помнила, как стояла под небом, разрывающимся от силы, как ломала горы и рассеяла тьму… и свет клинком. И сейчас… эта половина страдала. Страдала не из-за утраты силы. Не из-за падения с высоты. А из-за того, что каждый раз, когда она пыталась вспомнить тех, ради кого всё это делала, – вместо лиц виделась только белая пелена. Безличные картины, вызывающие теплоту, но не дающие фактического зацепа… Фантомная боль. Но ощущалась она до противного физически: запирала в цепи, обливало лавой, обжигая, заставляла сопротивляться, но… для чего?.. Был ли вообще теперь смысл? Прагматизм и логика говорили: «У тебя и так множество проблем. Возьми себя в руки, прекрати фокусироваться. Ты вредишь себе.», но эмоциональная часть кричала: «Человек существует в связи с другими! Нельзя просто вырвать своих родных из жизни!» — Да что же… во мне твориться. — тихо, почти безжизненно, проговорил не Фауст, но и не Вэйдун. Холод пола под босыми ступнями не помогал собраться. Наоборот – возвращал в тело, в его слабость и ограниченность. Парень нашёл тапочки. Сел на край кровати. На секунду зал качнулся, чёрные тени на стенах дрогнули. Голова кружилась, словно он только что слишком резко поднялся из глубокой медитации. — Медитации, да? Ха… На автомате подумал. — и тут же из глубины мыслей отвечает другой голос: — Привыкай. Это есть путь к вершине. — чёткий и ровный голос. Голос правителя. Он поднялся на ноги, шатко, будто после тяжёлой болезни, и вялыми шагами добрался до зеркала. Опёрся ладонью о резной столик, втянул воздух, заставляя сердце успокоиться. Потом приподнял голову и посмотрел на отражение. Лицо. Чужое и своё одновременно. Светлые волосы, чуть длиннее, чем позволяют строгие правила двора, сейчас растрёпаны. Серо-зелёные глаза – спокойные, почти пустые. Черты лица – правильные, благородные, как и положено наследнику герцогства. Слабый намёк на будущую бороду, если дать ей вырасти. — Моё, — констатировал он. — Но… — «хочется видеть другого, ха-ха» – дополнил отзвук из разума. В глубине зрачков ему чудились другие очертания. Тени иного лица – более резкого, с иными шрамами, с другим прищуром. Голос внутри был прав… Он выдохнул, опустив веки. «Говорят, что важно не то, как выглядит оболочка, а кто внутри. У меня же воспоминания частично ускользнули. Вернутся ли – непонятно. — последовал тяжёлый выдох, — потому следует фокусироваться на оставшимся, — казалось, себя успокоил, — и этого достаточно. Пока достаточно». Ему нельзя было потерять свою суть. Но и игнорировать новизну – невозможно. Если пытаться оттолкнуть одно ради другого, треснет всё. — Буду укладывать всё в один разум, — бубнит себе под нос. — Смешивать. Переплетать. Пусть меня и сделали… вот таким вот, я выстрою себе единую систему самостоятельно. Не в первый раз… Он сел на кровать, затем, недолго думая, принял позу, знакомую до боли. Ноги скрестил, спину выпрямил, ладони положил на колени, раскрытыми вверх. Мышечная память сработала раньше, чем мысль. Тело само нашло баланс, будто делало это тысячи раз. «Первое, что заметно сразу, – мой взгляд на мир изменился», — отметил он. — «Могу понять. Вэйдун обладал склонностью к аналитике и рассуждениям. Знал много техник, мог применять знания на практике. Был гением своего дела в культивации». Слово «культивация» отозвалось лёгким теплом. Как старый друг, чьё имя давно не произносили вслух. «Хм. Насколько мне помнится, это способность увеличивать свою силу. Шлифовать тело, дух. Превращать каждое дыхание в шаг к вершине». Он прикрыл глаза и потянулся внутренним восприятием – сначала туда, где в его прежнем мире шли каналы Ци. Грудь. Живот. Позвоночник. Кончики пальцев. Пусто. Не то чтобы совсем. Скорее – иначе. Потоки, к которым он привык, отсутствовали. Вместо них… что-то иное. Он изменил фокус. Не внутрь, а наружу. Мир ответил. Мана. Слово, знакомое по обрывкам местных знаний, вдруг обрело объём. Она была не повсюду, как безграничный океан, а распределена неравномерно: в воздухе тонкой взвесью в самому себе, а значит в живых существах – более плотными сгустками. Стены, камень, ткань штор казались пустыми, мёртвыми – в них мана почти не задерживалась. Ощущается мана внутри как наполненный до краёв сосуд, связанный с окружающим воздухом, но имеющий чёткие границы. Тихое, ровное течение. В нём не было бурь и водоворотов, но чувствовался предел – невидимая стенка, дальше которой его личный запас не распространялся. Стоило только «взять» из этого внутреннего резерва – и мана отзывалась. Слегка, осторожно, как дикая зверюшка, уже привыкшая к руке хозяина, но всё ещё настороженная. «Вот как…» Мысль всплыла сама. «Она не заполняет всё вокруг сплошным потоком. Есть только тонкий слой в воздухе… и плотные в самом себе. Иначе говоря, основная сила – в твоём собственном резерве. И он конечен». Он не стал торопиться с выводами. В отличие от Ци, которую можно было тянуть из мира, очищать и накапливать в себе, местная мана подчинялась другим правилам: окружающий воздух давал лишь слабую подпитку, основная же мощь упиралась в объём личного сосуда. «Если дух и Ци проходят по каналам и растут вместе с ними, то здесь ты заперт в собственном резерве. У большинства – раз и навсегда. Но для меня это не совсем так…» – сформулировал он. Где-то на самом дне ощущений теплилось знакомое послевкусие: следы Ци, закалённые каналы, привычка к переработке внешней энергии. Его прошлое культиватора не исчезло. Там, где обычный маг упрётся в стену, он уже видел трещины – места, где можно будет давить, расширять, ломать установленные пределы. Он осторожно «зацепил» тонкую струйку из собственного резерва. Вдох – выдох. Небольшой импульс в сторону ладони. Тепло скользнуло по коже. На миг над пальцами дрогнуло крошечное свечение – и тут же погасло. Не смог удержать – и решил отступить. «Пока этого достаточно, — лёгкий выдох. — сначала нужно понять, как именно «магичить», затем где именно проходит граница, и в конце – как её пробить.» Он медленно выровнял дыхание, позволяя вниманию вернуться к телу. «Начнём сначала», — мысленно расставил он всё по полочкам. — «Меня зовут Фауст Гугенот. Я рождён в герцогской семье королевства Белтрам. Регион, на котором расположены все подконтрольные людям территории, называется Страль». — А также теперь ты Бао Вэйдун, великий практик. — снова ударило по мыслям. Это не мешало. Это была как вторая мысль. Потому Фауст дальше перебирал факты, как страницы книги. «Форма правления – монархия. Король и дворяне. Сильный религиозный уклон – культ шести великих героев. Углубляясь… здешние устои куда хуже всех мне известных». Он вспомнил, как в памяти всплывали рассказы горничных: трущобы, где дети дрались за кусок черствого хлеба. За этим появились картины пышных балов, где лорды обсуждали, сколько стоит жизнь крестьянина, как если бы речь шла о мешке зерна. «Простой люд в большинстве своём держат за стадо, с которым можно делать всё, что угодно», — холодно констатировал он. — «Не зря тут существуют ограничения. Бедные живут в трущобах, грабят, убивают, занимаются преступностью. Все, кто не могут «адекватно» зарабатывать, попадают в эту категорию» Он на миг замолчал, прищурившись. «А под «адекватностью»… честно говоря, даже не знаю, что конкретно подразумевается. Я не знаю фактических доходов ни своего отца, ни хоть одного дворянина. У меня только базовые, но привилегированные знания: чтение, счёт, несколько типов танцев, стандартные техники меча – замах, парирование; немного геополитики; информация о знатных особах, с кем нельзя вести лёгкую беседу или пытаться тыкать статусом». Всё это ощущалось не как прожитое, а как прочитанное. Как будто кто-то вложил ему в голову толстый справочник по местному миру. «Один важный момент», — отметил он. — «Все эти знания – как страницы книги. Я словно перечитываю интересную работу. Они даются как данность, но не прожиты. Чувств к ним нет». Он задержал внимание на этом ощущении. «Нужно понять, насколько глубоко это простирается». Он перевёл внутренний взгляд дальше. «Отец. Густав Гугенот. Герцог. Всё время в работе. Совет, отчёты, аудиенции. Лицо суровое, но… не пустое. Воспоминаний о нём мало, но даже по ним видно: он не из тех, кто наслаждается властью ради самой власти. Скорее, тянет груз, потому что некому больше». В груди пусто. Ни любви, ни ненависти. «Мать. И ещё две его жены. В политической жизни напрямую не участвуют, но… плетут свои интриги среди женской части. Чаепития, визиты, бесконечные «случайные» встречи. Знакомо. Это мало чем отличается от прежней жизни… точнее, от жизни Вэйдуна среди высших кланов». — Ха-ха-ха! Женщины, власть, разговоры за чаем – в любом мире это не меняется. — отметил его… собеседник. «Дальше у нас… Сестра. Три года. Маэль. Ничего примечательного. Какие-то мысли отсутствуют. Лишь констатация». — Напрягает. — мрачно отмечает Фауст. «Брат. Стюарт. Рождены в один день, с разницей в четыре года. Обычный, ничем не примечательный мальчик… если не считать того, что его уже успели испортить отношением прислуги». Пятилетний мальчик с надутыми губами, требующий, чтобы ему подали игрушку, а горничная, побледнев, спешит исполнить каприз. Вот такая картина всплыла в разуме. «Вообще, весь служебный персонал не имеет права указывать ему на ошибки или недочёты. Как и мне, собственно. Но…» Он нахмурился. «Детская личность говорит, что у меня никогда не было желания кичиться статусом. Мыслей на этот счёт… нет. Их вообще почти нет». Он прислушался к внутреннему монологу прежнего Фауста. Тот был… удивительно тихим. Словно жил на пол-оборота. «Я относился как-то… обособленно ко всему, мало показывая черты характера. Потому это приняли за серьёзность», – понял он. – «Но вот в чём проблема: эти чувства выглядят как постановка. Как будто кто-то вырезал из меня всё яркое и оставил только оболочку». Он медленно сжал пальцы. «Меня не пугает сам факт пробуждения воспоминаний легендарного практика. Меня мало интересует, как отреагирует семья. Я вообще не уверен, имел ли я хоть какие-то чувства до пробуждения. У меня нет увлечений, нет радости в жизни. Нет грустных моментов, простого живого интереса. Я был как кукла». Слово прозвучало внутри глухо и противно. «Сосуд. Вот что на ум приходит. Сосуд для переселения. И если судить прямо – создан он для остатков личности другого, как раз Бао Вэйдуна». — Кто-то здорово поигрался с человеческой сущностью. — чрезвычайно серьёзно отметила вторая личность. Но даже это осознание не вызвало паники. Только озадаченность. Интерес. «Я сейчас – наследник герцогства. Это аксиома. Но моя личность на восемьдесят процентов состоит из чувств и переживаний практика из легенд. И это… не пугает. Лишь заставляет задавать больше вопросов». Он вернул мысль к тому, кем был «там». «Бао Вэйдун, достигший величия в своём прошлом мире, — проговорил он про себя. — «Первая боевая Фармация», уже одно название секты отражает суть. Мир, где сила – единственный закон. Где города рождались вокруг сект, а не наоборот». Перед внутренним взором всплыли образы: горы, прорезанные лестницами храмов; реки, цветущие от переизбытка Ци; небо, разорванное от столкновения техник. «Лично он… вернее, я… был главой не только своей секты, но и нескольких провинций… Как же они…» Слова ускользнули. Названия, которое он произносил тысячи раз, теперь распалось на слоги и исчезло. Он скрипнул зубами. «…Каких-то провинций», — вынужден был проговорить. — «Убивал легендарных зверей, постигал неизведанные тропы культивации, искал силы, но не гордился ею. Встал на путь наследника какого-то бога и…» Пелена. Да не простая. А словно более плотная, чем до этого. Как будто запер дверь на ключ, повесил замок, замуровал досками, укрепил барьером и поставил несколько сотен воинов для защиты. «Как странно выходит», – признал он. – «В моей прежней системе сил были уровни. Сотый считался легендарным, божественным. Я достиг девяносто девятого… и всё. Дальше – пустота». — Опять кто-то поработал с памятью. — трезво замечает «Вэйдун». Он внимательно прислушался к этой пустоте. Там не было страха. Там было… недоумение. И лёгкая злость. «Утрату воспоминаний я уже констатировал», – напомнил он себе. – «Но добавлю: большинство техник и знаний остались со мной. Намеренно остались. Они сгруппированы. Я могу «запросить» нужный блок – и получить его». Он осторожно потянулся к одному из таких «блоков». Лёгкий толчок – и в голове вспыхнули строки: «Техника «Лёгкая поступь», последний этап: конденсация Ци в нервах. Требования: резерв Ци, сравнимый с большой бочкой, понимание истоков своей силы, возможность её переделывать в небольших количествах.» Он мягко оттолкнул это обратно. «Слишком рано», — признал он. — «Здесь другая система. Другие законы. Но… это всё можно адаптировать.» Он снова ощутил ману вокруг – мягкую, текучую. «И руки прямо дрожат, чтобы попробовать. Это часть меня – обожание опытов и изучения». Он открыл глаза. Потолок был всё тем же. Комната – такой же тихой. На дворе была глубокая ночь. Часы на стене, оформленные в изящный магический механизм, показывали далеко за полночь. Где-то в коридоре прошуршали шаги ночной стражи и стихли. — Отоспись сначала. — прозвучало рационально из глубины. — Утром будет виднее. Может быть, просто словил галлюцинацию. Сомневаюсь, но всё же… Он сам усмехнулся этой мысли. Галлюцинация, в которой ты чётко чувствуешь структуру маны и вспоминаешь технику со всеми вытекающими? «На адекватность в данной ситуации я бы не сильно рассчитывал». — констатировал. Он медленно разогнулся на кровати, ощущая лёгкую ломоту в мышцах – тело не привыкло к такой позе. Вернулся на кровать, лёг, подтянул одеяло до груди. Потолок снова навис над ним. Но теперь в его взгляде было меньше растерянности и больше… направления. Он ещё раз перебрал в голове ключевые точки: Фауст Гугенот. Наследник герцогства Белтрама. Мана вместо Ци. Культ шести героев. Отец-герцог. «Потерянный в статусе» брат. Маленькая сестра. Три матери в доме. Сосуд – для Вэйдуна, практикующего девяносто девятого уровня, главы секты и неизвестных провинций. — Хороший набор, — сухо отметил Фауст. — Посмотрим, что из этого можно собрать. — дополнил Вэйдун. Глаза сами закрылись. Тело, уставшее от внутренней бури, наконец позволило сознанию отступить. Перед тем как провалиться в сон, он успел подумать только одно: «Если это действительно новый мир, то я не позволю кому-то ещё решать, кем мне быть. Найду зачинщика. Он думает, что может так просто играться со мной… Это мы ещё посмотрим». Ночь смыкалась над герцогским особняком. Где-то далеко, за его стенами, в трущобах Страля кто-то тихо умирал от холода и голода. В храмах шести героев догорали свечи. В королевском замке, возможно, кто-то чертил новые планы. А в одной комнате, под тяжёлым балдахином, сосуд для чужой души делал первый шаг к тому, чтобы стать чем-то большим, чем просто вместилище.