Глава III

У Голиафа была идеальная память. Он машина, в этом нет ничего удивительного; он запоминал любые мелочи, которые считал важными, и потом самостоятельно очищался от ненужной информации, которая забивает диски. Навык фильтрации воспоминаний делал из него потрясающего напарника, полезного союзника в любом деле. Голиаф отчетливо запомнил, что ему сказала Сара: – План такой, – она в тот момент занималась чисткой оружия на первом этаже дома, в кабинете у Кирша. Разговор состоялся накануне операции. Выглядела она до неузнаваемости спокойно, ее голос, казалось, изменился под действием сильного снотворного. Голиаф, который привык видеть ее заведенную, раззадоренную и в скверном настроении, сразу понял – что-то в голове Сары перемкнуло. – Подъезжаем к зданию клуба со стороны запасного выхода, я захожу спереди, а ты сзади. Следишь, чтобы Шакал не слинял из здания. На входе стреляй в воздух – посеем панику, чтобы посетители ломанулись на улицы. Пока все не лягут на пол, не стреляй – попадешь в толпу. Я туда зайду, всех положу и выйду, если водила будет угрожать – или пристрели, или запугай и отправь с приветом Джакабо. Он при желании мог бы с абсолютной точностью воспроизвести ее слова, и Сара привыкла к тому, что Голиаф способен запомнить любую реплику. В этот раз Кассандра повторила план операции перед выходом, в машине. Зачем она это сделала? Она знала, что это необязательно, но решила впервые повториться во избежание любой, даже малейшей, ошибки. Впервые за всю ее карьеру киллера она сознательно шла на провал задания. Более того, она могла просто сказать Джакабо, что из-за сопротивления цели не получилось вытащить его из здания живым, поэтому похищение не состоялось, но Сара решила не только намеренно нарушить условия заказа, но и преподнести это работодателю неприятным жестом. А самое забавное, что Раос от этого не было никакой материальной выгоды – этот поступок, как считал Голиаф, был иррациональным и недальновидным, но удовлетворение жажды расправы у Сары все равно брало верх. Лиловый неон светильников вокруг зеркал на темных стенах. Не очень просторная ВИП-комната, новые пышные диваны, обитые черной кожей, глубокие кресла с порванными подлокотниками, из которых торчит поролон. Лиловая лампа мигает, неоновые демоны гогочут и, задорно подмигивая, на мгновение ускользают, а комната погружается в полумрак. Входная дверь распахнута, на пороге стоит Голиаф, и его громадная тень падает на высокую, выточенную из гранита фигуру Кассандры в тот момент, когда гаснет лампа на зеркале. Она снова включается, фиолетовая ядовитая волна захлестывает поверхности помещения: стеклянный стол, мерцающий и переливающийся в огнях, черную кожу на сидениях, которая в матовом сиянии становится баклажановой, лицо женщины и ее скривленные губы. Они дергаются, грудь вздымается тяжело и грузно, будто пришлось бежать сюда десять километров. Воздух душит. Лежит разбитый кальян, валяются рюмки и бутылка алкоголя, в комнате накурено, и аметистовые клубы смога в язвительных токсичных тучах вываливаются за порог, заслоняя туманной простыней вид. Сара стоит в дыму; пахнет ягодным сорбетом, табаком, разлитой текилой и кровью. Пар, стоило двери снова открыться, начинает растворяться и таять в пурпурных лучах. Лиловый яркий свет струится и окрашивает багровые свежие брызги крови и длинные тонкие следы катящихся к полу капель. Чернеющие густые пятна, отражающие фиолетовый звон неона, покрыли махровые ковры, одежду и обои, попали на зеркала, стекли по лому на паркет. Стол опрокинут, его поверхность разбита, и осколки, пропуская свет, отражают плеск теней вокруг; вместо стола – тело. От него растекается лиловая лужа, пестрят брызги и густые комки – мозг. Уши режет гул клубной музыки, грудь дрожит от нее, как от ударов сотни огромных барабанов, но одновременно с этим музыки уже нет – есть только шум вдохов и выдохов через нос. Сара стояла черно-пурпурным изваянием спиной к выходу, и, когда дверь открылась, у нее лишь немного колыхнулись пряди волос: она хотела обернуться, но по тени поняла, что за ее спиной Голиаф, и продолжила смотреть на труп. В токсинах неона Голиаф увидел тело без лица. Вместо него было раскрошенное и раздробленное ломом смердящее пятно с разломленным черепом. Он не увидел Кассандру, и лампы снова моргнули; тень в дверном проеме опять закрыла месиво на полу. Он не знал, что сделать. Он не видел еще Сару такой – непрерывно дышащей над телом, как чудовищная скульптура с оружием, не понимал, что нужно ей сказать. Это состояние было так похоже на обыкновенное потрясение, что самым человеческим вариантом поведения были нецензурные слова, но Кассандра их не услышала. Она обернулась, пурпурные кнуты коснулись ее глаз и изувечили лицо: кровавые разводы вдоль скул и пятно на нижней губе, мышцы напряжены, зубы до скрипа плотно сомкнуты, отчего щека подрагивает. Лиловый дым смягчил резкие полоски ее морщин и сделал ссадины блеклыми, затуманил ожесточенные глаза. Она смотрела на Голиафа так, будто была готова сейчас наброситься в порыве бешенства на него, и стальной гигант пошатнулся в дверях. Сара стояла, развернув к нему корпус, стояла и будто бы ждала чего-то, а Голиаф неловко оступился. Она молчала в лиловом полумраке, и зеркала, сквозь которые неон пожирал комнату, с трех стен отражали изувеченного мертвеца под ее ногами. – Валим, – набравшись решимости, кивнул на выход Голиаф. Лампа моргнула. – Я еще не все… Ее голос дрогнул. Не от страха, не от неуверенности, а от усталости, потому что, кажется, она стояла в этой комнате и размахивала ломом уже битый час. Она переступила через тело, и тогда получилось разглядеть на нем поломанные и отрезанные пальцы. Сара была такая тихая, что робот почти не услышал ее слов. Размяв плечо и перебросив лом в другую руку, Раос замахнулась им, поднимая оружие и цепляя им потолок, и обрушила на ту разбитую яму, где когда-то было лицо. Затем еще раз, еще и еще, она била искалеченный труп по голове, и остатки мозга и глаз разлетались вместе с брызгами по мебели, крупными камнями мерцая в воздухе. Ее лицо было обезображено гримасой отчаянности и жестокости, и Сара била, как будто никак не могла забить огромным молотком гвоздь в пол. Было ощущение, что она хотела доломать череп, и она замахивалась снова и снова, вгоняя крюк в кашу под ногами. Голиаф стоял неподвижно и смотрел, как она ударяет по телу: ожесточенно, озлобленно, одичало – и он не мог пошевелиться. – Сара, он уже все, пошли, – он сделал пару шагов вперед, дверь за ним скрипнула, а белесая полоска света стала уже, когда снова мигнули зеркала. Кассандра его не услышала. – Бля-я-ять… Он отшатнулся – посчитал, что пытаться увести ее сейчас будет небезопасно. Все в нем выражало тревогу, вплоть до цвета лампочек на корпусе. Глаза – он никогда не видел таких глаз – безумные и голодные, широко распахнутые, чтобы видеть, как падает в очередной раз лом вниз. Одержимые глаза, остервенелые, но в то же время до одурения довольные, как будто она дорвалась до того, к чему шла всю свою жизнь, и сейчас в яростной эйфории разламывала голову человека, отравившего ее жизнь паранойей, ненавистью и кишащими в голове тараканами, уничтожающими здравомыслие. Размахивала ломом ошалело, но в тайном восхищении и кровожадном ликовании. – Блять, Сара, уебываем! – прикрикнул уже тот, но тут все внутри его системы начало сигнализировать от удара в левое плечо: Сара вломила по твердому стальному корпусу. Голиаф тут же отошел, машинально выставив в защитной позиции руки вперед, а Раос взревела истерично: «Я еще не все». Она сплюнула, ударила еще дважды по остаткам лица, остановилась. Несколько нервных вдохов, после чего сквозь рокот басов музыки пронесся ее визг – такой напряженный, что у нее заслезились глаза, и Сара, что было мощи, швырнула лом в зеркало. То раскрошилось и осыпалось на пол, душные тени заплясали вихрем по обоям; женщина подняла лом и начала доламывать разбитый стол, ударять по мебели, пока Голиаф, онемевший и перегруженный активными мыслительными процессами, что было сравнимо с шоком, стоял и смотрел с поднятыми руками на нее. Она остановилась. – Он очень быстро сдох, – низким, трясущимся голосом выдохнула Раос, после чего истерично и коротко усмехнулась. Способность мыслить трезво растворилась так же, как лиловый смог, обнаживший все черты мебели и тела. Она повторилась и взялась за голову, покрутила в руках лом. Истерия отступала. Сара легонько пнула от себя разбросанные зубы, облизнула засохшие губы. Смрад стоял невыносимый. Ее лицо окаменело, и оттого становилось еще страшнее. Резкие смены настроения, свойственные ей, сейчас всколыхнули эти мутные далекие огоньки в ее глазах, сделав их такими неродными, нездоровыми, исступленными. Голиаф не умел читать мысли, но он знал, что сейчас в ее голове была только эта чудовищная катастрофа, которая с ней случилась – она рассказывала ему, рассказывала какого цвета были машины впереди, какого цвета был капот автомобиля, на котором она лежала, какой зуб у нее раскололся от ударов, сколько человек оглянулось, проходя мимо переулка, и сколько раз ее ударил по лицу насильник, которому Сара только что раскрошила скелет. Нельзя было сказать, что ему мало досталось: труп был без пальцев, с открытыми переломами и почти без головы, но за поглотившим Сару безумием все равно можно было найти глубокое разочарование – недостаточно постаралась. Они, замурованные в неоне, стояли неподвижно, будто кто-то неизвестный поставил этот хоррор-фильм на паузу. В какой-то момент обездвиженность стала действовать на нервы, она почти физически давила на голову и плечи. Долгое, вязкое бездействие, ощущавшееся, как длительные минуты, но продлившееся в реальности только несколько секунд. В нем можно было тонуть, как в озлобленном вальсе лилового света в стекле. – Тачка ждет, – оледенело, командным тоном констатировала Раос, глядя на темно-фиолетовых червей кровавых полосок. Она вышла из помещения. Глумливый дух безумства и насилия, настигший наконец Сару, с каждым ударом бита смеялся и присвистывал, пространство кипело и плавилось от вони и жара. Кондиционер не работал. Голиаф помедлил. Из двери дикой свирепой тенью вылетела Сара, выныривая из ядовитого лилового неона, а посередине, на ковре, так и остался лежать труп Шакала, среди осколков глумящихся зеркал, собственных пальцев, зубов и мозгов.