Глава II

Они кинули машину на излюбленном месте – на парковке возле мелкой забегаловки напротив лавки «Самые пиздатые винтовки 4528». Маркетинг никогда не был сильной стороной тех, кто приходил со своим товаром на центральный картасский рынок на Сенатской улице, но большей части реклама и не была нужна: каждый, кто зубами вцепился за свое место на рынке, уже имел клиентскую базу в лице наемников или членов группировок и имел от них большую часть дохода. Не в интересах таких продавцов было разбрасываться отличными наркотиками или новым оружием, отдавая их кому попало – нет, услуги здесь предоставлялись строго согласно роду деятельности. Картасский рынок на Сенатской – это не какой-нибудь переулочек в Ла Вистенте, это самая настоящая кровеносная артерия огромного, сложного, но живого организма криминальной системы Седа-дель-Пикадо. На Сенатской располагался свой жестокий филиал ада с девятью кругами. На внешнем, первом, находились обычные лавчонки, палатки и стойки с оружием. С самым разным, на любой вкус и цвет, с самыми убогими и не очень названиями, с различным ценовым спектром – на всех перекрестках вдоль старенького бульвара их было столько, что даже если ты совершенно ничего не смыслящий в технике и оружии, а также в местах их сбыта человек, можно отключить мозг и просто подъехать к Сенатской, а потом ткнуть пальцем в любом направлении и попасть на магазинчик с перцовками, кастетами, пятьюстами видами ножей и пистолетами. Здания здесь были еще ниже, чем в остальных частях города – всего по десять-пятнадцать этажей, вопреки всем ожиданиям от центра всего Картасса, – и забиты они были либо редкими квартирками, либо складами, либо теми же магазинами… На втором кругу – наркотики. Наркотики в порошках, в ампулах, в таблетках, в шприцах, в самокрутках, в жидкостях для электронных сигарет, в кальянах, во всем. Товар был не самого высокого качества и продавался в небольших порциях, но денег собирал столько, словно здесь разгружали фургоны с разными веществами. Это было очевидно всем, кто хотел «барыжить» – если есть, что толкнуть, то беги на самый известный рынок города. Когда у тебя трясучка, немеющие пальцы и лихорадка в неистовом ожидании новой дорожки, у тебя нет времени искать и торговаться, ты летишь на Сенатскую на всех парах и выкладываешь все содержимое кошелька, лишь бы получить хоть пакетик. И конкуренция за место на этом рынке была огромная. Где-то на третьем уже начинались торги имплантами, модулями и механическими частями тела, и там же, на этих улицах, любили ошиваться рекламщики с визитками хирургов-инженеров для киборгов, которые с удовольствием поставят за круглую сумму новую руку, ногу, глаз или легкое, достаточно только собрать для этого сумму, равную одной проданной почке, которую можно вырезать прямо в том же кабинете. И все-таки, были где-то в хорошо известных лишь узким кругам потребителей точки в районе этого огромного рынка, где операции делали исключительно хорошо и с большими скидками. Скажем, для тех, кто состоит в определенных организациях. На четвертом в ход шел бизнес черных брокеров. Там для них было раздолье – мало того, что зачастую ошиваются наемники, так еще и как нечего делать можно легко выловить в зябком потоке потенциального клиента, вкрадчивым, сладким голосом пообещать, что если позвонить по номеру, можно избавиться от всех проблем, и протянуть визитку. Несомненно, таким методом продвижения пользовались лишь самые мелкие брокеры, берущие за посредничество между заказчиком и киллером по пять-десять процентов надбавки. Настоящим авторитетам, таким как сеньора Джакабо или господин Андраде, не нужно было привлечение невзрачных посетителей Сенатского рынка – о них знали, и им звонили только те, кто мог платить и знал цену их услугам. В большинстве случаев связи с хорошими брокерами сполна окупались хорошей работой наемников. Пятый круг был кругом информации. Флешки, чипы, жесткие диски – все, что ее хранило. Разного рода, от обычной порнографии до компромата, копий какой-нибудь запрещенки и прочих материалов, способных развлечь и подарить впечатления и драйв покупателям. Вирты, чернь из даркнета, вирусы, любого рода провокации – все это активно шло в оборот и предлагалось посетителям на каждом шагу. На шестом заключались сделки. Нет места более подходящего для делового разговора, чем постоянно оживленный квартал, где на каждом шагу слышится треск обрывков фраз об убийствах, расчленении, работорговле и терроризме, где каждый имеющий хотя бы зачаток инстинкта самосохранения предпочтет притвориться глухим и слепым, чтобы не услышать даже вскользь чужого разговора. Еще не было ни одного другого места на Картассе, где улица слышала бы столько договоров и сеансов оплаты нелегальных услуг. Не было и, наверное, уже никогда не будет. Причем сделки эти могли совершаться и посередине улицы, и в кафе, и около лавочки, и в очереди за кофе на вынос. На седьмом продавали видео и вирты для фетишистов. Изнасилование с калеками или беременными, педофилия, некрофилия, зоофилия – на любой вкус, в любое время года, любые видео любой продолжительности и содержания. Эта сторона черного рынка на только Сенатского, и даже не картасского, но общего, мирового, была самой омерзительной и самой ужасающей; она собирала в себе смердящую квинтэссенцию всего аморального, нездорового и гадкого, что есть в людях, в разном его проявлении. На восьмом, который, к счастью, здесь был самым узким, торговали телами, причем как своими, так и чужими. Как таковой работорговли и прямо на улицах не было, однако при большом желании на рынке можно было найти какого-то посредника, который мог бы предложить такой товар, зато проституция, особенно в ночных клубах, была отнюдь не редким явлением. Девятый предназначался преступным организациям и всем их внутренним скандалам, конкуренции, которая затрагивала напрямую разные сферы черного бизнеса, от связей с брокерами до приватизации точек сбыта оружия. Этот круг был самым жарким и неприятным для предлагающих товар и для тех, кто не по своей воле связался с криминалом и с конфронтацией из-за авторитета в Седа-дель-Пикадо, и этот круг был отличительной особенностью рынка на Сенатской. Все потому что только с этого рынка капали такие большие проценты, и все, кто пытался зарабатывать на них, стремились как можно скорее оторвать кусок полакомее от постоянных продаж. Здесь, в этом мрачном и грязном скоплении улиц и крытых переходов, раскидывался и вился гнездом ввысь настоящий город в городе, со своим правительством и законами. Мелкие домишки и палатки роились и густели, топили в тусклом неоне тротуары, точили труднопроходимый лабиринт. От благородной улицы республиканских времен остались только захолустные, грязные фасады некогда изящных десятиэтажек, окружавших незаурядной кутерьмой парламентское здание, на месте которого чернел и сырел уже десятки лет пустырь. Улица нахмурилась, приняла суровый, тягостный вид, потеряла пространство – теснота зданий делала из нее настоящие жуткие дебри бесчеловечного и аморального бизнеса, тернии, схожие с огромным муравейником. Сенатская улица давила гнетущим сумраком, рассеянным неоном и неизвестностью, ощущением потери – ты никогда не знаешь, на что можешь набрести в этом месте. Голиаф заглушил машину, открыл двери. Водить Сара умела так же, как и готовить – никак, и для любой машины заезд с таким водителем становился первым, катастрофическим и последним, если только в этот день Раос не будет сопровождена лукавым духом буйной фортуны. Ну а поскольку бесстрастный расчетливый ум Голиафа был склонен верить числам, фактам и теории вероятностей, но никак не интуиции, он предпочитал не доверять авто своей подруге и не рисковать крупными суммами от дохода с клиники Кирша на постоянный ремонт. – Я сколько тут езжу, все думаю – хорошо, что они Парламент снесли, а? – Кассандра достала из футляра темные очки, сняла пистолет с предохранителя и распахнула черный латексный плащ. Никто не ездил на Сенатскую без вооружения, а Сара глухой надежде на везение предпочитала иметь с собой гарант безопасности в виде кастета и ножа-бабочки. Взгляд ее, циничный и отчужденный, инородный тлетворной духоте улицы, прошелся вдоль башен, сиротливо стерегших тот старый пустырь. Они ступили в узкий переулок, подобный коридору в замысловатой туннельной сети, и сразу ощутили, как давит само багряно-серое полуденное небо на пространство, как настороженно и опасливо раскрасили цвета вывесок и фонарей их черные, тихие силуэты. – Ага, смотрю я на помойку вместо него и не нарадуюсь: как похорошел Картасс при Саймоне Драите, – стальной, синтезированный голос Голиафа тонко передавал яд его интонаций. К его удивлению, Сара не огрызнулась и не цокнула в нетерпении языком, а выдохнула что-то между хмыканием и смешком. – Да нет, просто если бы остался Парламент, там бы внутри тоже толкали дурь или устроили бы блядню; вот это было бы полное позорище. – Тоже справедливо. Голиаф не мог объяснить, почему в тот день он присматривался к окружению внимательнее обычного, почему у него было такое коварное, затаившееся предвкушение или, скорее, предварительный расчет, что обязательно должно что-нибудь произойти. Что-нибудь неожиданное, но не такое, как те неприятные сюрпризы, что обычно любовно оставляла им злорадная судьба – что-нибудь до неприличия грузное, такое, чтобы надолго остался загустевший вязкий осадок, чтобы скверное состояние невозможно было долгое время вымыть, как липкую патоку со дна стакана. Он ждал и гадал, что могло пойти не так в этот день, и все его рассуждения сводились к последствиям звонка от Джакабо и премерзкому чувству от работы, как будто им придется окунуться в бассейн с гноем. И эти томительные каскады грязных желтоватых стен, громоздко сдавивших дух, как толстая клетка, внутри которой еще дышало разлагающееся общество. И этот тяготящий стук каблуков о плитку: цок, цок, цок… ритмичный, быстрый. – …любая картасская сильная и независимая женщина после стрижки под каре должна обязательно надеть кожаный либо латексный длинный плащ, черный, как ее жестокая душа, взять черные очки, обуть ботильоны с модным квадратным носком и ступить во мрак преступных безжалостных дремучих улиц Седа-дель-Пикадо, рассекая угрюмой жесткой тенью рокочущие переулки и авеню… – Все, заткнись, – отрезала Раос, пропустив свой грубый, холодный тон через небрежную, легкую, едва уловимую и вмиг растаявшую ухмылку. Голиаф ей моргнул белым огоньком в глазах, имитируя смех. Она вышла от Педро – знакомого мастера работы с оружием, который регулярно баловал их приятными соблазнительными скидками – со средней величины пистолетом-пулеметом в чехле, закрепленном на ремнях за спиной. Еще не было ни единого случая, когда Голиаф отметил бы хорошее расположение духа Раос после посещения черного рынка – он всегда улавливал одинаково понурые искажения ее очертаний и нелюдимые взгляды, отрешенную резкость жестов и слов, и поэтому сейчас уже не обращал внимание на скверность ее настроения, но в этот раз гигант лишь краем глаза подметил, как вопросительно опустились ее брови, когда она достала телефон. Сразу пришла правдивая догадка: – Джакабо? – Угу, – ритмичный непрерывный стук каблуков замедлился, сгустился тесный воздух невзрачной яркости улицы. Голиаф позволил себе опустить взгляд прямо в сообщения, прочитать их содержание: на первый взгляд обыденная, даже несколько рутинная работа, и Сара изучала детали со свойственным ей скептицизмом, сухостью и внимательностью, в ее прищуре за темным стеклом очков читалась подкованность и черствость к делу. Но ему не понравилось, что сообщение она смотрела слишком долго и слишком пытливо, что было совершенно не похоже на нее. Сара совсем сбавила шаг; ее железный товарищ, непонятливо склонив голову, также затормозил, незначительно обогнав ее. Нечто переменилось в том, как она смотрела на свой телефон – как будто бы незримый фантом сомнений охватил сейчас Раос, и она нервно нахмурилась от непонимания, что внезапно начало ее гложить. Голиаф же, осознав, что томиться в ожидании более не в его силах, не выдержал: – Ты че? Он вновь заглянул к ней в телефон, чего Кассандра категорически не любила и за что она всегда холодно и сурово отчитывала его, но в этот раз это действие не вызвало ничего, кроме равнодушия. Сара просматривала фотоматериалы, которые Эстелла приложила к делу – планы строения, местоположение, некоторые фотографии документов, аудиозаписи, но больше всего ее внимание удерживали снимки самой цели. Это были фото в профиль и в три четверти, на которых был запечатлен весьма неказистый, широколобый, морщинистый плотный мужчина средних лет, с еще нетронутыми сединой негустыми волосами, уложенными назад, и хмурыми бороздами морщин на лбу и вокруг носа. Островатый, обрубленный подбородок, широкие ноздри, посадка глаз – это выдавало в нем однозначно стрионское происхождение. – Да просто… – она замялась, обдумывая что-то для себя. Голиаф на себе ощутил какое-то нехорошее, тревожное чувство, будоражащее любопытство, от которого могло бы щемить грудь глумливое ощущение подвоха. Оно лишь больше подстегивалось тяжелым, но почти лукавым, насмешливым духом, пропитавшим любую тропку Сенатской. – Есть такое чувство, что я его знаю. – Шакал – брокер, по-любому когда-нибудь мельком пересекалась, – сделал самое очевидное предположение синтетик, несмотря на то, что сам, будучи ее телохранителем и постоянным спутником, мало в это верил. – Нет, нет, я имею в виду лично, – смятение и раздраженность от непонимания лихо выдало то, как она качнула головой и чуть ускорилась. Голиаф пожал плечами, но она этого не увидела; долгие, вязкие минуты мрачного молчания он поглядывал на Раос и видел озадаченное перебирание пальцев по клавишам – наверное, просила новые сведения или отвечала отказом. А может, наоборот писала соглашение? Это настораживало не так сильно, как ее общая понурость и неровные вздохи. Она остановилась, в спину глухо врезалось что-то крупное, Голиаф обернулся на возглас «Блять, смотри, куда прешь!». Какой-то прохожий, вид которого был никому из пары неважен и неинтересен, после торможения Сары на дороге столкнулся с танком, но глаза его, пораженные раздражением и возмущением от создания небольшой аварии, быстро округлились – не нужно было обладать аналитическим взглядом, чтобы заметить вмонтированные в предплечья Голиафа пулеметы. И тогда мужчинка торопливо бросил извинения и обошел их стороной, а синтетик в гулком выражении язвительности вновь воскликнул: – Да ну че ты, блять?! Пошли! Но он утих – Кассандра слабым, плавным жестом вскинула руку, и тогда в нем что-то дрогнуло и ухнуло, отзываясь истинным беспокойством и даже трепетом. Она хотела ему что-то сказать, но не могла оторваться от телефона, словно он заворожил ее; Голиафа пугало не то, что сейчас он должен узнать что-то неприятное, но его смущало и напрягало то, как потерянно приоткрылись губы Сары, как упали ее плечи – в том, как собранно и властно держалась Раос, что-то сломалось под гнетом черных стен, треснуло, и из этой бреши теперь сочилась тревога. Это было отстраненное лицо, холодное – но не такое, как обычно, не непреклонно полное решимости, а совсем чужое. – Э, Киса? – поддразнил он ее, хотя так настороженно и так глухо, что если бы его голос не был синтезирован, он бы дрогнул. Сара не ответила. Но когда она подняла на него взгляд, Голиаф испытал ужас – он никогда, за всю свою жизнь, за все десятки лет, что ему довелось работать с Кассандрой, не встречал на себе такого ее взгляда. Он увидел в нем мертвенную ярость, сухую, топкую и беспросветную, такую древнюю, выношенную и взлелеянную, но вместе с тем он увидел что-то, чего ни разу ему не довелось увидеть в ее глазах. В них, подобно стылому призраку, крупицей, иссохшей каплей отразилось не что иное, как страх, и это осознание почти доводило робота, трезвый хладнокровный интеллект, до паники. Замер гул улицы, замерло дрожание неона в испаряющихся лужах. – Этот человек меня изнасиловал.