Глава третья

      Она провела длинными пальцами по жестким волокнам. Узелки ложились криво, в нескольких местах нити слишком сильно стягивали основу, из-за чего край узора некрасиво морщился.       Традиции требовали запечатлевать важные события в плетении ведь только так история оставалась в памяти на поколения. Однако то, что она держала в руках сейчас, едва ли годилось даже в качестве подстилки для юй’ла.       Она придирчиво осмотрела центральный сегмент полотна, чувствуя, как внутри нарастает раздражение, и с тяжким вздохом перевела взгляд на Тхимук. Та сидела, скрестив ноги, и методично ковыряла когтем длинную трещину в каменной стене пещеры, а ее мысли явно витали далеко за пределами ткацкого станка.       — Ты серьезно? — голос прозвучал с отчетливой ноткой усталости. Тхимук вздрогнула, моргнула и сфокусировала взгляд на собеседнице. Кончик ее хвоста нервно дернулся.       — А что не так? — она искренне не понимала сути претензий. Потянувшись, на’ви попыталась заглянуть за натянутое полотно. — Цвета вроде те и рамка ровная. — Она пригляделась. — Почти.       Она развернула работу так, чтобы Тхимук могла хорошо видеть вытканные знаки. Линии должны были складываться в четкие смысловые образы, но этого, стараниями Тхимук, не случилось.       — По-твоему, это выглядит достойно? — старшая на’ви ткнула пальцем в неровный ряд синих и охристых нитей, читая вслух то, что получилось из-за сбитого ритма узлов: «Севодня утром я проснулась с мыслю што стала умнай ничево падобного».       Тхимук тихо фыркнула, но тут же попыталась придать лицу максимально сосредоточенное выражение. Ей было немного неловко за оплошность, но не настолько, чтобы испытывать глубокое раскаяние.       — Ну… — Камун’ия что-то неразборчиво пробормотала, почесав переносицу. Женщина посмотрела на торчащие концы грубо оборванных волокон, потом снова на Тхимук, чья беззаботность сейчас только утомляла. Тратить время на долгие споры и объяснения базовых вещей не было ни сил, ни желания, поэтому она просто отложила инструмент для стягивания нитей на стол.       — Переплетай.       Тхимук издала протяжный, полный мученичества стон и уронила голову на колени.       — Это займет еще половину дня.       — Значит, потратишь половину дня.       Она отвернулась к своим моткам, давая понять, что разговор окончен. Девочка еще несколько секунд гипнотизировала трещину в стене, собираясь с мыслями, затем нехотя потянулась к испорченному полотну и принялась распускать кривые узлы.       Тхимук возилась с ними ещё около часа. Пальцы у неё были длинными, но какими-то непослушными, по мнению самой на’ви. Она постоянно цепляла ногтями соседние нити, отчего полотно издавало крайне бесящий звук.       Женщина же молча наблюдала за ней, подложив под локоть мягкий валик из шкуры. Раздражение ушло, сменившись скукой и желанием наконец отпустить ребенка резвиться со сверстниками.       — Ты слишком сильно тянешь левую руку, — негромко заметила она, когда Тхимук в очередной раз дёрнула волокно. — Ослабь хват.       Девочка замерла. Её уши, до этого прижатые к затылку, медленно поднялись.       — Если я её ослаблю, она выскользнет. Нити почему-то слишком гладкие сегодня.       — Потому что ты не вытерла руки от жира после обеда.       На'ви посмотрела на свои ладони, потёрла их о колени, виновато шмыгнула носом и снова принялась за работу, на этот раз двигаясь медленнее.       Тхимук посмотрела на мать, надеясь, что та не выдержит и заберёт у неё костяную иглу, но будто бы прочитав ее мысли, Тсахик насмешливо мотнула головой. Камун’ия поморщила нос и разочарованно вздохнула, возвращаясь к самой скучной на свете вещи.       И ей хватило буквально пары секунд, чтобы испортить все окончательно, за исключением пары сегментов, которые были справедливости ради вполне ничего, но теперь это даже на подстилку не пустишь.       Вряд ли ее придирчивый Ци’ки согласится снизойти до того, чтобы его задница оказалась на чем-то меньшем, чем на тщательно выплетенном коврике. Хотя если сильно попросить, дополнив просьбу кусочками вяленного мяса, то Его Высочество может и не будет настолько категоричным. Да, Сатхо был прав в том, что Тхимук избаловала донельзя животное, которое и без того по природе своей не отличалось покладистостью.       Она глубоко вздохнула и отложила плетение в сторону. Мудро с ее стороны, ведь ещё немного и она разорвала бы сие творение и пещера стала бы ее тюрьмой уже больше, чем на полдня. И собравшись с мыслями выдохнула.       — Разве этим не должны заниматься Нив’ав? — спросила Тхимук, кивнув в сторону центральной площади, где находился большой общинный дом ткачей. Мать даже не подняла взгляда, лишь внимательно проверяла натяжение на соседней раме.       — Нив’ав плетут общую историю, — ответила она. — Они записывают указы вождей, великие засухи, извержения, а твоё имя в семейной хронике никто, кроме тебя, не выплетет.       Тхимук уныло посмотрела на кривой узел. Ей было скучно, пальцы ныли, а за окном хижины доносились крики детей, играющих у подземной реки.       — Но у них это получается быстрее, — проворчала она. — И ровнее.       — У них это работа, — мать наконец повернулась к ней. — А для тебя это связь, но если ты хочешь, чтобы через три поколения о тебе помнили только как о той, кто только и умела, что переводить драгоценное волокно на подстилки для самого капризного зверя в Тхе’нро’ланг, можешь позвать Нив’ав.       — Если им будет так интересно посмотреть, чем я занималась, они могут просто установить связь с предками через Эйву, — фыркнула Тхимук, откидывая прядь волос с лица. — Там всё равно записано каждое моё движение. Зачем мучиться, если Великая Мать помнит даже то, как я чихаю?       Руки Тсахик, только что уверенно натягивавшие основу на соседней раме, опустились на колени. Она посмотрела на дочь долгим, нечитаемым взглядом, от которого у Тхимук по спине пробежал неприятный холодок. Хвост девочки перестал нервно подметать пол и аккуратно обвился вокруг ноги.       — Эйва хранит всё, это правда, — наконец произнесла мать, и её голос звучал пугающе ровно. — Но Эйва не станет бережно сохранять для твоих правнуков то, как ты… — женщина красноречиво указала на испорченный кусок полотна, возвращаясь к своей незавершенной мысли, — …как ты прославилась лишь тем, что раскормила своего юй’ла до состояния неподвижного валуна и не смогла связать и двух нитей.       Тхимук открыла было рот, чтобы возмутиться насчёт Ци’ки. Он не был валуном, у него просто кость широкая! Но благоразумно промолчала, лишь уши виновато дрогнули.       — Они не узнают этого в любом случае! Кто вообще станет плести подобное?       Тсахик чуть склонила голову набок, и уголок её губ едва заметно дрогнул. Она медленно потянулась к своей корзине с выкрашенными соком ягод нитями.       — О, ты удивишься, — протянула мать, ловко подхватывая костяной крючок. — Если ты оставишь пустую брешь в истории нашей семьи, её придется заполнить мне. А как Тсахик, я обязана быть предельно честной перед потомками.       Камун'ия настороженно прищурилась, глядя на то, как проворные пальцы матери начали выстраивать новый ряд на ее собственном станке.       — Ты же не станешь… — с сомнением начала девочка.       — Я выплету во всех подробностях, — невозмутимо перебила женщина, затягивая узел. — Как в сезон Великих Дождей ты пыталась спрятать под лежанкой целую корзину сладких плодов, и как ты с Ни’ве застряла там, пытаясь их доесть и как Сатхо пришлось разбирать половину настила, чтобы достать вас обеих. Отличный выйдет узор. Я возьму для него самую яркую нить, чтобы сразу бросалось в глаза.       — Это шантаж! — возмутилась Тхимук, её уши вздернулись от негодования, а хвост раздраженно хлестнул по каменному полу. — Ты не можешь вплести это в семейную летопись!       — Я — Тсахик. Я решаю, что войдет в летопись, — парировала мать, не отрывая взгляда от своей безупречной работы. — Так что выбирай, Муки: либо ты сама пишешь свою историю, учась терпению и уважению к традициям, либо через три поколения наши потомки будут изучать сагу о нерадивой Тхимук’ите атэй Камун’ия.       Тхимук обреченно застонала, понимая, что проиграла этот бой вчистую. Мать не шутила — у неё вполне хватило бы на это и специфического чувства юмора, и неоспоримого авторитета. Девочка посмотрела на безнадежно испорченную основу, затем на залитую солнцем площадь за входом в пещеру, и со вздохом, полным скорби, яростно вытерла ладони о колени.       — Ладно! — буркнула она, сжимая непослушную костяную иглу и придвигаясь к раме. — Но я хочу добавить в свой узор, что вы, Сайла’ите атэй Нара’ия — бессердечный тиран. Какими цветами плетётся «тиран»?       Мать тихо, глубоко рассмеялась. — Тёмно-пурпурным, Муки, — мягко ответила Сайла.       Она придвинула к себе корзину, выбирая нужный оттенок, но, заметив, как дочь с тоской косится на яркий прямоугольник света входа, вдруг замерла. Гнев матери мимолётен, как тень от пролетающего икрана, а любовь — глубока, как корни Древа Душ.       — Когда потомки решат связаться с тобой через Матерь, они почувствуют твою сущность, — начала мать, немного смягчив тон. Она провела ладонью по своему плетению. — А когда они коснутся этого полотна, они почувствуют тепло твоих пальцев, увидят твое усердие или его полное отсутствие.       Тхимук обреченно вздохнула. Спорить с Тсахик о духовном было занятием абсолютно безнадежным.       — Ладно, — буркнула она, нехотя придвигая к себе ненавистную раму. — Я поняла. Распущу всё до того места, где… — До самого начала, — безжалостно отрезала мать.       Уши Тхимук снова жалобно прижались к голове.       — Но мама! Там же был хороший кусок в самом низу! Тот, где я вплетала историю о первой охоте!       — Этот кусок стянут так, что история твоей первой охоты выглядит как…как… Я даже не знаю, с чем можно сравнить это чудо, — женщина пожала плечами и едва заметно улыбнулась. — До самого начала, Тхимук. Но… — она выдержала короткую паузу, прислушиваясь к радостным визгам снаружи. — Завтра.       Камун’ия непонимающе моргнула. — А сейчас иди. Вымой руки от жира, пока не перепачкала здесь всё окончательно, и проваливай к реке, пока я не передумала. Глаза девочки радостно округлились. Она не заставила повторять себе дважды.       Вскочив так резко, что едва не перевернула корзину с пряжей, Муки радостно пискнула:       — Спасибо! Завтра всё будет идеально, клянусь!       — Посмотрим, — скептически отозвалась мать, провожая взглядом мелькнувший в проеме пещеры хвост, с позвякивающими на нем мелкими речными ракушками.       И оставшись в тишине, женщина со вздохом потянулась к безнадёжно испорченному клочку полотна, оставленному дочерью. Она провела по кривым узелкам пальцами, тихо фыркнула и аккуратно свернула его.       Это было ужасно.       Но в этих кривых стежках было столько самой Тхимук, что пустить это на подстилку для Ци’ки у нее просто не поднялась рука. Спрятав свернутый комок в свою личную плетёную корзину, она вернулась к станку.       Но утро не принесло нового начала. Вместо солнца над хребтами взошло багровое пламя. Тишину пещеры, в которой еще вчера звучал смех разорвал вой человеческих машин.       Тхимук не успела взять в руки костяную иглу, не успела выбрать тёмно-пурпурную нить. Вместо теплого шершавого волокна её пальцы судорожно вцепились в слабеющую ладонь матери. Воздух, пропитанный запахом сушеных трав и красок, мгновенно стал горьким от пыли и гари.       Когда стены обрушились вниз, погребая под собой древние залы всё стало единым. В одно мгновение исчезла разница между безупречными шедеврами Нив’ав и тем маленьким, кривым лоскутком, который мать так бережно спрятала накануне. В огне и каменном крошеве, полотна клана Тиреути исчезли, оставив после себя лишь пепел там, где должна была быть память, вытканная на поколения вперед.       И наверное именно по этой причине от Тхимук ожидали того, что она не станет церемониться с ним. Перережет его горло при первой же возможности. И стоит отметить, что в прошлый раз эти ожидания она оправдала.