Глава 1

      Если ты читаешь эту книгу, значит, ты доказал, что можешь присоединиться к нашему делу, дорогой читатель. Впрочем, эта книга — лишь один из томов, который открывает путь к изначальной истине. Как ты знаешь, в нашем мире у людей есть возможность взывать о помощи к высшим силам, чтобы получать благословения Света в своих деяниях. Так, следуя поверьям древности, некоторые люди могли совершать великие дела. И если верить церкви, именно так наш мир стал таким, каков он сейчас. Но в этом томе я хочу поведать тебе о том, что не всё в учении Света является истиной. Что есть иные силы, о которых принято молчать.              

***

             — Руи, вставай, тебе пора собираться на занятия!              Я с неохотой открыл глаза, когда луч солнца врезался мне в лицо.       — Неужели ты опять читал всю ночь книги при свечах? — удивлялась женщина с осунувшимся лицом, тряся меня за плечо. — Ты же так своё зрение испортишь.       — Уже встаю, мама, — пробурчал я, протирая глаза.              Пока я просыпался, мама вовсю ходила по моей комнате и говорила о том, что, несмотря на мои четырнадцать лет, я продолжаю вести себя как маленький ребёнок. Её голос в последнее время звучал надломлено, иногда мне даже казалось, что ещё немного — и она не сможет говорить. Я предполагал, что её поведение было связано с тем, что мои поступки не соответствовали нашему положению. Догадкой этому служило, как и сейчас, её сетование, что мне следует радоваться тому, что я имею. На чёрных локонах моей матушки уже проступали пряди седых волос, которые она старательно прятала под чепчик. Наверное, единственное, что мне передалось от матери, — это цвет волос. Всем остальным она чаще была недовольна. Закончив убирать мои книги и соскабливать застывший воск с подсвечника, которым я пользовался ночью, она присела рядом со мной на кровать.              — Руи, ты же знаешь, что я люблю тебя, правда? — с какой-то нервозностью пробормотала матушка. — Если ты будешь прилежно стараться в учёбе и внимателен к просьбам своей матери, тебя ждёт большое будущее.       — Да, мама, я тоже тебя люблю, но... — хотел я было договорить «но ты совсем себя не жалеешь», как матушка меня перебила.       — Никаких «но»! Одевайся и скорее иди завтракать вместе с другими членами семьи, — резко закончила разговор матушка и вышла из моей комнаты.              Точнее, не из «комнаты», а с чердака двухэтажного поместья, в котором мы вместе с ней проживали. Мы жили у дворянина, чей благородный дом носил фамилию Эверигх. Мы же с матушкой не являлись представителями знатных родов, потому фамилии у нас не было. Тех, кого принято называть «знатью», носили фамилию своего дома, а те, у кого фамилии не было, являлись простолюдинами, представителями низшего сословия. Так были устроены порядки в великой империи Авелор.              Я смутно помню своё детство. По словам матери, я её единственный сын от одного мужчины, с кем она имела связь. Нам повезло, что после смерти моего отца нас приютил господин Грегор Эверигх. Это был статный мужчина средних лет с волевой выправкой и огнём в глазах. Он позволил нам остаться в его доме, а мне — даже получать образование.       Сначала в дом приезжали учителя, которые обучали только детей господина. Будучи маленьким, я проявлял неосторожное любопытство и подглядывал за обучением будущего наследника дома Эверигх — Карлоса. После того случая Карлос пожаловался отцу на меня. Именно тот момент стал поворотным в моей жизни. Тогда господин Эверигх пригласил меня к себе на аудиенцию. Помню, я, как маленький, боялся этого разговора. Баритон Грегора внушал страх не только мне, но и многим другим слугам дома. В тот день мы заключили с ним контракт.              — Господин, я пришёл, как вы и приказали, — промямлил я своим натянутым голоском, закрыв за собой дверь.              Мы были одни в его рабочем кабинете на первом этаже. В отличие от прочих комнат поместья, здесь не было никаких излишеств. Только стол, шкаф, кресла, комод и люстра, что освещала тёмные углы. Поначалу я подумал, что попал в камеру пыток. Полагаю, единственными предметами интерьера являлись декоративные растения, которые с отеческой заботой поливал Грегор на своём подоконнике.              — Присаживайся, Руи, мне нужно с тобой поговорить, — властным тоном приказал дворянин. — Мой сын наябедничал на тебя. Говорит, что ты мешаешь ему учиться. Не хочешь мне ничего об этом сказать?              Я поднял голову и с опаской взглянул на спину господина Грегора. Он даже не смотрел в мою сторону, продолжая поливать свои растения. Я вжался в кресло и нервно перебирал пальцы. Мне казалось, что вся моя жизнь зависит от того, что я сейчас скажу. Даже больше — жизнь моей матери. В голове у меня перебирались все её причитания и слёзы из-за моего поступка.       — Не смею опровергать слова господина Карлоса, — дрожащим голосом выдавил я из себя.       — Значит, ты согласен со словами моего сына и признаёшь свою вину?       — Д-да, — ответил я, представляя перед глазами образ матери. Только я один виноват в своём проступке.       — В таком случае виновного следует наказать? — продолжал выстраивать свои последовательные логические суждения Грегор, не отрываясь от растений.       — Д-да... меня следует наказать...       — И как же?       — На всё ваша воля, мой господин.       — Вот как? — оживился дворянин, переводя взгляд своих янтарных глаз в мою сторону. — Знаешь ли ты, какой урожай приносит большую прибыль? Или какое растение радует глаз?       — Наверное, то, которое поливают? — осторожно предположил я. — За которым ухаживают?       — В основном, — сухо ответил господин Эверигх. — Есть, конечно, много других факторов: затраты на производство, спрос на рынке, особенности самого региона... Но мы это всё опустим, — словно останавливая себя от долгого монолога, подытожил мужчина. — Большую роль играет тщательный уход.              — Так вот, я предлагаю тебе поступить по-взрослому, Руи, — сказал дворянин, доставая из стола бумагу с чернилами. — Я готов дать тебе образование, но взамен ты документально пообещаешь мне отработать расходы на это предприятие.       — На всё ваша воля, господин. Вы говорите — я повинуюсь, — шептал я заученную наизусть мамину мантру, не поднимая головы.       Внезапный удар кулаком по столу заставил меня вздрогнуть.       — Какое раболепие... — недовольно выругался дворянин. — Весь в свою дуру-мать. Каким же настоящим мужчиной тебя вырастит Беатриччи?              Услышав, как оскорбляют мою мать, у меня на глазах проступили слёзы. Мне так хотелось её защитить, но единственное, что я тогда мог сделать в шестилетнем возрасте, — это лишь задать вопрос.       — Простите, господин, но я не понимаю, чем заслуживаю этой милости. Скажите, почему вы хотите дать мне образование?       — Мои мотивы тебе знать необязательно, — нахмурив брови, сурово ответил Грегор Эверигх. — Ты сейчас можешь обернуть ситуацию себе на пользу, либо засунуть свой язык себе в жопу и уйти отсюда в слезах, оставшись неудачником, который не воспользовался шансом.       — Я-я... Я, — начал заикаться я, силясь поднять голову и посмотреть в глаза дворянину. — Я согласен заключить с вами контракт, — выдавил я из себя, глядя на одобрительную улыбку столь сурового человека.       — Славно, Руи. Очень славно, — хвалил меня Грегор, поглаживая свою ухоженную короткостриженую бороду. — Сейчас я составлю контракт и всё тебе расскажу, так как грамоте ты не обучен. Тебе нужно будет только поставить свою подпись и написать своё имя.       — Подпись? — недоумевал я.       — Закорючку какую-нибудь нарисуй, — тяжело выдохнув, проговорил дворянин, показывая в качестве примера свою подпись.              Так мы вместе с господином просидели ещё какое-то время, пока он заполнял бумаги и объяснял мне, на что я соглашаюсь. Честно признаюсь, что я был в тот день очень напуган и зол на него за то, что он посмел оскорбить мою мать, назвав её дурой. Его слова в мой адрес было не так больно слышать, как в адрес самого близкого и дорогого мне человека, посвятившего всю жизнь заботе обо мне.       В моей памяти всё ещё свежи наставления господина в тот день: «Если ты считаешь себя виноватым, то потрать свою жизнь на то, чтобы искупить вину во благо Дома Эверигх. Если же считаешь себя должником, который должен оправдать возложенные надежды, то так и тащи на себе этот груз. В любом случае знай, что если образования и должности в империи ты не получишь, то всей жизни раболепного слуги тебе не хватит, чтобы расплатиться с Домом Эверигх. Поэтому тебе было бы выгоднее приложить усилия, чтобы извлечь пользу из нашего контракта. Знай же, что, подписывая документ, ты клянёшься в вечной верности Дому Эверигх. Я люблю, когда урожай приносит прибыль, а растения радуют глаз, но только в тех случаях, когда они приносят пользу мне!»              Позже я рассказал матери о том, что было между мной и господином Грегором в кабинете. Сначала она долго меня ругала, но через какое-то время её отношение изменилось. По какой-то причине она была уверена, что это какой-то знак свыше. Ей казалось, что я заслужил расположение господина Эверигха, что на самом деле было частичной правдой.       Мне было дозволено получать домашнее образование, и я учился вместе с Карлосом, сыном дворянина. С этого момента он просто не мог меня терпеть и не скрывал своего раздражения. Мать говорила о том, что мне необходимо стараться изо всех сил, слушая учителя и выполняя его задания. А также было бы здорово подружиться с Карлосом. И я старался, правда старался. Мои заслуги начали отмечать даже учителя. Что только ещё больше усугубляло наши отношения с Карлосом — его раздражение переросло в ненависть. Между нами была скорее непримиримая вражда, чем юношеское соперничество, которое видел господин Грегор. Так, в какой-то момент он позволил мне делить пищу за одним столом вместе с другими членами его семьи.              — Грегор, этот поступок даже я не потерплю! — прошипела пышногрудая женщина в белом сарафане, обрамлявшем все достоинства её фигуры, сжимая столовые приборы в руках. — Ты своими поступками оскорбляешь нашего сына!       — Констанция, дорогая, мы с тобой уже обсуждали, почему я так поступил, — силился успокоиться мужчина, пока его жена сотрясала своим голосом обеденный зал.       — И я с частью твоих слов согласилась в то время, как ты моё мнение не учитываешь! — продолжала ругаться женщина, вставая из-за длинного стола. — Почему ты не поговорил со мной, прежде чем пригласил простолюдина за стол? Почему ты постоянно ставишь меня перед фактами, а не обсуждаешь со мной, как поступить? Это и мой дом тоже!       — Констанция, прошу тебя, не при детях, — властным голосом потребовал Грегор, указывая на Карлоса, Фиону и меня.       — Вышли все, — элегантно взмахнув рукой, проговорила женщина, чьи волосы пламенным каскадом струились по плечам в такт её движениям.              Все присутствующие в обеденной зале, включая лакея, прислуживавшего за столом, ретировались в гостиную. Правда, слуга быстро удалился, предоставив нас самих себе. Ко мне подбежала малышка Фиона, младшая дочка семьи Эверигх, и обняла своими маленькими ручками.       — Почему родители ругаются, Руи? Почему нельзя, чтобы все слуги кушали вместе с нами? — закидывала меня вопросами девочка, глядя своими невинными глазами-огоньками, которые передались ей от отца.       — Дело в том, что каждому следует знать своё место, Фия, — с грустью ответил я, тихонько обнимая её в ответ. — Твоя мама верно говорит про меня.       — Но ты же один из нас с братом! — громко возразила девочка. — Ты играешь со мной! И с братом учишься! — приводила аргументы малышка, которые казались ей абсолютно неоспоримыми.       — Он не один из нас! — грубо отдёрнул сестру Карлос, выхватывая её из моих объятий. — И никогда не будет! Чего бы его мать-служанка себе ни нафантазировала и ни вбила ему в голову, — выпалил юноша, говоря обо мне своей сестре так, словно меня здесь вовсе нет.       — Брат, отпусти, мне больно! — начала капризничать малышка, пытаясь вырваться из цепкой хватки Карлоса.              Я хотел было вмешаться, ответить юному Эверигху, но тут подошёл лакей.       — Госпожа Фиона, господин Карлос, можете вернуться и продолжить обед. Родители вас ожидают, — донёсся услужливый голос лакея. — Руи, ты остаёшься здесь.              Так я и остался стоять в гостиной, смотря вслед уходящей Фионе, которая жалостливо смотрела на меня. Я стоял и молчал. Слова, которые я хотел сказать Карлосу, так и застряли у меня в глотке. В горле встал комок, который я не мог ни проглотить, ни выпустить наружу. Взявшись за горло, я начал кашлять точь-в-точь как моя матушка. Не представляю, что успела наслушаться она, работая в этом поместье. Что ей сказали в лицо, а о чём говорили за спиной. Быть может, моё рождение — самая большая ошибка моей матери? Единственное, что мне предстоит в жизни — это извечно терпеть унижения? Я начал заходиться кашлем, как вдруг лакей начал хлопать меня по спине, помогая откашляться.       — Да, не повезло тебе, Руи, — озвучил вслух мои мысли слуга.       — Дамиан, а тебе разве не нужно прислуживать за столом? — прохрипел я, глядя на парня, который был старше меня.       — Нет. Они попросили только детей привести, — отчеканил кареглазый брюнет, кладя руку мне на плечо. — Пошли на кухню, там поешь что-нибудь.       — Дамиан, скажи, пожалуйста, у тебя бывают мысли по типу: «За что мне всё это?»       — Когда я был в твоём возрасте, то частенько, — лукаво улыбаясь, ответил парень. — Но с возрастом ты уже не вопросы себе задаёшь, а делаешь то, что должен, иначе сам себя не прокормишь.       — И в какой момент ты перестал задавать себе вопросы?       — Когда пришлось начать заботиться о родных, — нахмурившись, проговорил парень, вспоминая неприятное прошлое. — Так, давай без этих вот вопросов, которые залезают в душу, хорошо, Руи? Я знаю, кто я и чем я должен заниматься. Мне, как и некоторым другим слугам в доме, тебя жалко. Ты как бы это сказать... ни рыба, ни мясо. Пришёл со своей матушкой в поместье, где тебя приняли. Жил вместе с нами, работал вместе с нами. А тут к тебе резко какое-то расположение важной шишки в виде господина Грегора, которое всех смутило. И мать у тебя, которая, мягко говоря, странная, не особо среди слуг прижилась. Естественно, ты ощущаешь себя везде чужим. Но я хочу сказать...       — Не говори мне ничего про мою мать, — перебил я лакея, когда мы уже готовились войти на кухню, где повар творил свои блюда.       — Всё. Умолкаю, Руи, — попрощался со мной Дамиан, оставив наедине со своими мыслями.              В тот день я остался голодным. Когда я обратился к повару со своей просьбой, он лишь махнул на меня рукой. Говорил, что все слуги поместья уже пообедали, а я пропустил назначенный час. Единственное, что он мне предложил — это доесть объедки, которые остались на тарелках после хозяев поместья. Я отказался и приступил к своим обязанностям. У меня был свой график работы, который отличался от прочих слуг поместья, чтобы я мог совмещать учёбу.              В моей голове продолжали всплывать слова Дамиана. Я действительно ощущал себя чужим. Большинство слуг поместья, исключая разве что дворецкого, были обычными простолюдинами, не имевшими даже простого образования. Они знали, что являются обычными рабочими дворянского Дома Эверигх, поэтому строго выполняли свои обязанности. И лишь мы с матушкой выбивались из общей колеи.              Не могу сказать, что абсолютно все обращались со мной плохо. Скорее, не все знали, как со мной себя вести. Кем я был? Слуга с привилегиями? Игрушка знати? Трудно было сказать. Скорее всего, многие слуги, дабы не удостоиться гнева госпожи Констанции и её сына Карлоса, просто поддерживали их негативное отношение ко мне. Другие же старались плотно не сближаться со мной и Беатриччи, моей матерью.              От всего этого незримого, но ощущаемого мной гнёта я скрывался за чтением книг в библиотеке поместья. Моими лучшими друзьями были книги, которые давали простор моим мечтаниям о том, какой ещё может быть жизнь. Преимущественно я читал художественную литературу, которая, к счастью, была в избытке.              Однажды, блуждая взглядом по самым дальним, пыльным полкам, я наткнулся на книгу без названия на корешке. Она была странно тяжёлой, а её обложка из потертой кожи казалась старше всего поместья. Внутри не было ни сказок, ни романов — лишь сухие, тревожные рассуждения о природе веры и сил, что стоят за миром. Последние страницы были грубо вырваны, оставляя лишь зияющую пустоту. Я спрятал её за другими томами, делая своим секретом. Иногда, в особенно горькие ночи, я перечитывал её, и странные слова о «других силах» звучали в моей голове сладким ядом, противоядием от матушкиных молитв.              Из людей «другом» я мог назвать только младшую дочь семейства Эверигх — Фиону. Не знаю по какой причине, но только Фиона не скрывала своего дружелюбного отношения ко мне. Быть может, это было следствием детской привязанности за проведённое вместе время? Я не мог сказать точно. Достаточно было того, что Фия, как ласково она разрешила мне себя называть, пристрастилась к чтению также, как и я. Её увлечение не осталось незамеченным для матери. Вероятно, после этого госпожа Констанция смягчилась ко мне, но не её сын. Впрочем, мне было всё равно на эти перемены. Я просто хотел спрятаться от всего мира в книгах.              Полагаю, из-за того, что я всё свободное время проводил в библиотеке, Грегор Эверигх выделил мне собственную комнату на чердаке поместья. Так я перестал жить вместе с другими слугами, а точнее с Дамианом, с которым делил одну комнату, когда стал старше. Не знаю, усилиями ли моей матери или капризами малышки Фионы, но меня вновь стали приглашать за стол семейства Эверигх.              — Почему он снова за одним столом с нами? — презрительно посмотрев в мою сторону, задал вопрос Карлос своим родителям.       — Что же, муж мой, настало время тебе объяснить сыну, как ранее мне, свой поступок, — поддержала вопрос сына Констанция.       — Да, а то, видимо, шутка затянулась, — подтвердил мужчина, глядя на юношу, что с вызовом смотрел на своего отца.              На миг мне показалось, что Карлос вовсе не сын своего отца, а лишь вылитая копия матери. Такие же ясно-голубые глаза, отточенные до автоматизма движения, в которых нет ничего лишнего. Лишь цвет светлых волос будущего наследника дома мог свидетельствовать о кровном родстве с этим грозным мужчиной, потиравшим костяшки пальцев.       — Карлос, ты знаешь, что я не был дворянином с рождения? — озадачил Грегор своим вопросом юношу, восседая во главе стола, как полагалось хозяину дома.       — Да, отец. Но мой вопрос в другом.       — А знаешь ли ты, каково жить без привилегий знати? — проигнорировал реплику сына мужчина.       — Нет, но...       — Конечно, нет, Карлос, — вновь перебил господин Эверигх. — Ты родился с золотой ложкой во рту. Привык, что тебе всё достаётся легко и нет трудностей на пути. А когда тебе что-то мешает, ты начинаешь жаловаться. Не сам решаешь свои проблемы, а только воздух сотрясаешь.       — Грегор, — призывала успокоиться своего побагровевшего мужа Констанция, накрывая ладонью его сжатый кулак.       — Я думал, что твой характер изменится, когда найдётся человек, с кем тебе придётся соперничать, пускай хотя бы в учёбе, — указывая на меня, тяжело вздохнул мужчина. — А ты совсем на меня не похож...       — Мама, вы знали о планах отца? — официально обратился Карлос к матери дрожащим голосом.              Дамиан, лакей, прислуживавший нам за обеденным столом, беспокойно начёсывал себе правую бровь. За всё время своей работы он часто становился свидетелем неловких ситуаций и домашних склок. Сдаётся мне, что он обладал особым талантом сливаться со стенами поместья и становиться невидимым для глаз наших господ.              Неожиданно для самого себя на моём лице расцвела улыбка. Мне было приятно слышать, как дворянская семья отзывалась разочарованием о собственном сыне. Я попытался скрыть своё внутреннее ликование, пряча голову от лиц присутствующих, но цепкого взора госпожи Констанции мне избежать не удалось. Окинув меня придирчивым взглядом, она деловито цокнула языком, обращаясь к сыну.       — Не сразу, но да. Твой папа объяснил мне свой взгляд на воспитание мужчин дома Эверигх... — аккуратно подбирая слова, ответила Констанция, поглаживая расслабившуюся руку мужа.       — И вы согласны с мнением отца? — продолжал Карлос, пока Фиона взволнованно мотала головой то на родителей, то на брата.       — Отчасти, — стуча пальцами свободной руки о стол, осторожно сказала женщина. — Мы все не идеальны, мой львёнок. Став дворянином, твоему папе теперь приходится переживать не только о тебе, но и о репутации нашего дома. Поэтому он и хочет тебя подготовить к тому, что во внешнем мире всегда есть конкуренция и ты не всегда сможешь получать желаемое.              После этого в обеденной зале наступила небольшая пауза. Слышен был только шелест атласных штор, с которыми игрался ветер, проходя через открытые окна. Карлос сдержанно кивнул своей матери, которая потрудилась всеми силами дипломатично урегулировать возникший конфликт между буйными нравами своих любимых мужчин. На этот раз уже сам Грегор накрыл ладонь своей супруги и плотно сжал. Откинувшись на спинку стула, он взял бокал с красной жидкостью и отпил из него, тяжело дыша. Дамиан вновь появился и услужливо налил Грегору в бокал ещё напитка. Он попытался сделать это и для госпожи Констанции, но она накрыла бокал ладонью и взмахом руки попросила его отойти.              — Что же касается тебя, Руи, — недовольно отозвалась Констанция, припоминая мне мою не вовремя возникшую улыбку. — Грегор Эверигх заключил с тобой контракт, где ты взял на себя обязанность верно служить нашему Дому. По достижении четырнадцати лет ты вместе с Карлосом отправишься в академию города Вестфальда, где продолжишь своё обучение и свою службу нашей семье.              Вместо ответа я с небольшой задержкой кивнул головой. Единственное, что я знал об академии Вестфальда, — это то, что там могли получить образование люди абсолютно разных сословий. Главное, чтобы сама академия финансировалась. Конечно, было много и других учебных заведений, где дети дворян и простолюдинов могли получать образование вместе. Но Вестфальдская академия была наиболее престижной среди всех. К тому же она была недалеко от столицы империи — Акрангема. Именно в столице располагалась Жемчужная башня — университет волшебства, где постигают искусство магии одарённые с рождения люди.              Мой немой ответ удовлетворил Констанцию, и она вернулась к трапезе, периодически поглядывая на сына, который больше не прикасался к еде. Вся семья Эверигх сидела за столом, во главе которого был Грегор, а я находился где-то поодаль. Даже за столом я всегда ощущал дистанцию между нами. Только маленькая Фия, сторонившаяся брата, сидела напротив меня и беззаботно улыбалась. Часто в те моменты, когда семья Эверигх собиралась вместе и приглашала меня к себе, меня одолевали разные мысли. Когда Констанция ласково обращалась к своим детям, я испытывал неприятное ощущение в области груди. Что-то щемилось. Я не мог понять, что происходило со мной во время такой боли. У меня же тоже есть матушка, которая заботится обо мне и любит, но почему-то любовь, которую Констанция проявляла к своим детям, отличалась от той любви, которую проявляла ко мне моя собственная мать.              В отличие от Беатриччи, движения госпожи Эверигх были лишены нервозности или какого-то беспокойства. Да, она была строга и вместе с этим учтива. Позволяла детям высказывать свои мысли и недовольства, даже те, которые другие бы могли посчитать порочащими честь и достоинство дома. Кроме того, она позволяла делать это и мужу. Кажется, поэтому Грегор, даже в силу своего непокорного нрава, бережно относился к жене и старался сдерживать свои порывы. В отличие от него, Констанция была дворянкой с рождения. Мне неизвестно, как так получилось, что судьба свела их вместе и как Грегор, будучи простолюдином, добился фамилии и основал свой собственный дом. Удивительно было ещё то, что Констанция отказалась от фамилии своего прошлого дома, взяв фамилию супруга. Наверняка, была какая-то история, которая связала этих двух разных людей вместе. И эта мысль позволила мне набраться смелости задать вопрос, трепещущий моё сердце.              — Господин Грегор и госпожа Констанция, могу ли я задать вам один вопрос? — робко нарушил тишину я, когда Дамиан уносил посуду. Трапеза уже заканчивалась, и я понадеялся услышать ответ, пока все не ушли.       — Какой вопрос, Руи? Касаемо твоей учёбы в Вестфальде? — предположила Констанция, выразительно вскинув брови.       — Почему вы приютили меня и маму в своём доме?       — Всё потому, что у папы доброе сердце! — вмешалась Фиона, размахивая своими маленькими ножками.       — Пожалуй, соглашусь со своей дочкой, — поддержал утверждение Фионы мужчина, с нежностью поглядывая на малышку. — Мне нужна была служанка после той, что умерла, а Беатриччи просто вовремя подвернулась.       — Вот как... — проговорил я, задумываясь о том, как легко одних людей можно заменить другими. — Я всем сердцем благодарю вас и обещаю хранить верность дому Эверигх.       — Вот и славно... — подытожил Грегор.              После того дня ненависть Карлоса ко мне перестала быть явной. Он научился её скрывать при родителях. Впрочем, я тоже сделал для себя вывод, что мне следует лучше подавлять свои чувства. Однако это доставалось мне тяжёлым усилием воли. Я думал, что было бы лучше, если бы я вообще ничего не чувствовал. Каждый раз, когда я проявлял эмоции, то обжигался о суровую действительность. Как же мне хотелось, чтобы существовал мир, где я мог бы быть самим собой. Так я стал всё чаще окунаться в мир фантазий, где я мог безопасно для себя испытать те переживания, которые происходят с героями на страницах книг. Временами мне даже хотелось написать свою, но матушка говорила, что я только зря буду переводить бумагу и тем самым злить семейство Эверигх. Самый важный урок, который я вынес для себя, — это то, что мне следует быть послушным лицемером для всех, включая собственную мать.              Не знаю почему, но именно в этот день, когда мне предстояло уехать и оставить поместье, в моей голове проносились события прошлого. Спускаясь вниз, в обеденный зал, я наконец-то полностью пришёл в себя. На лестнице я пересёкся с Карлосом, который смерил меня оценивающим взглядом. Когда я улыбнулся и пожелал ему доброго утра, он снизошёл до приветствия со мной молчаливым кивком и спустился вниз. Глядя ему вслед, я заметил, что мы с ним одеты в почти одинаковые наряды. Белая рубашка, кожаный жилет и тёмные брюки. Только обувь у нас была разная. В отличие от его дорогих сапог, мои были простенькие и потёртые.              Зайдя в залу, я наблюдал, как во всю прыть скачет Дамиан, неся яства. В это же время Констанция вместе с дворецким обсуждала что-то очень важное и проверяла багаж. А Грегор давал чёткие указания рыцарю, что должен был нас сопровождать и обеспечивать безопасность по дороге к Вестфальду. Все были чем-то заняты с самого утра, кроме меня и Фионы, что прыгнула ко мне с распростёртыми объятиями.              — Руи, ты сегодня вместе с братом уезжаешь, да? — прощебетала своим мелодичным голосом уже подросшая малышка.       — Да, Фия, — ответил я, гладя рукой её по макушке.       — Я буду скучать по тебе, а ты?       — И я буду скучать по тебе. Обещаю, что мы с братом будем к вам изредка приезжать и приносить подарки, — дал я слово Фионе, что лицом утыкалась мне в грудь.       — Это тебе, чтобы ты меня не забывал, — заговорщицки озираясь по сторонам, проговорила девочка, протянув мне драгоценный камень зелёного цвета. — Под цвет твоих глаз.       — Что это, Фия? — удивился я, осматривая украшение. — Оно слишком дорогое, я не могу взять его.       — Это брошь, которую нужно носить на груди, либо на воротничке, — ответила девочка, закрывая ручками мою ладонь с небольшим камнем в руке. — И вообще возвращать подарки обратно невежливо.       — Я... Спасибо, Фиона.              Мы ещё какое-то время постояли в обнимку, когда нас окликнули и пригласили к столу. Как обычно я сидел поодаль от членов дворянской семьи. Спрятав подарок Фионы в карман своих брюк, я почувствовал, как гладкий камень на мгновение отдаёт прохладой сквозь ткань. Странное, незнакомое ощущение — будто кусочек льда в огненном мире. Как щедра дворянская девочка в отношении простого юнца, что проводил с ней детские годы. Сейчас она была уже взрослее, но она ни капли не утратила прежней наивности. В этот миг, я думал о том, что только она безусловно принимает меня таким, какой я есть в этом поместье.       Грегор всё это время продолжал наставлять нас с Карлосом за столом и просил меня присматривать за его сыном, отчего лицо будущего наследника дома только кривилось. Несмотря на всю браваду господина Эверигха, легко можно было заметить его переживания и страх за своего сына. В этот раз на столе были поистине изящные кушанья, словно нас провожали в последний путь. Я снова поймал на себе взгляд Констанции Эверигх и прочитал движение её губ. «Берегите себя» — было немое послание госпожи, адресованное мне. Подмигнув одним глазом и приподняв уголки губ, она вернулась к трапезе, с нежностью поглядывая на расчувствовавшегося мужа.              После завтрака у нас ещё оставалось время, и я решил посвятить его тому, чтобы проститься со всеми слугами, в том числе со своей матушкой, которая молилась в небольшой часовне, располагавшейся на территории поместья. Мои пожелания и прощания холодно приняли остальные слуги. Мне не удалось подружиться с ними за всё время пребывания здесь. Либо мне просто нечего было дать на прощание — всё, что я здесь имел, было имуществом семейства Эверигх. Как и тот багаж, который они мне снарядили в дорогу. Разве что, кроме одной книги, которую я тайком стащил в библиотеке и спрятал в своей кожаной сумке. Проститься по-хорошему мне лишь удалось с моим бывшим соседом по комнате, лакеем Дамианом, который загружал вещи в карету.              — Ну, товарищ, желаю тебе удачи в пути, — хлопнув меня по спине, пожелал напутствие лакей. — И, надеюсь, до встречи!       — Спасибо, Дамиан. Могу ли я тебя попросить позаботиться о моей матери? — попросил я своего товарища, что приводил в порядок свою ливрею.       — Нет, — категорически отрезал парень. — Беатриччи поможет только Бог, в которого она верит.       — Я понял. В любом случае спасибо тебе, — тяжело вздохнул я, больно приняв ответ Дамиана, и направился в сторону часовни.       — Ты прости, если что. И на других не обижайся. Мы же без образования простым трудом себе на жизнь зарабатываем, — виновато кричал мне вслед лакей.              Пока я шёл, ветер играл с моими чёрными волосами, а в ушах звенели песни кружившихся в небе птиц. Я остановился, чтобы посмотреть на них, но солнечные лучи закрывали мне глаза. Прикрыв их и подняв голову к небу, я прислушался к музыке природы. Я прощался с этим местом, что было стало домом, приютом, где я вырос. Вместе с пением птиц до меня донёсся тихий стон и громкий удар плетью. Мне стало дурно от этого звука, напоминавшего мне о времени, проведимом с матушкой в молитвах. Собравшись с силами, я продолжил своё прощальное шествие.              С каждым моим шагом звуки хлестания плетью и тихие всхлипы становились громче. Моя мать предавалась акту самобичевания и превозносила молитвы перед ликами святых империи Авелор. Мне неведомо, по какой причине, но моя мать часто раскаивалась в своих прегрешениях и приучала меня к этому тоже с детских лет. Снова хлыст плети. Я неосознанно коснулся своей спины. Проводя пальцами по ней, я чувствовал, как затянувшиеся раны вновь оживали, а рубцы раскрывались алым бутоном.              — Матушка, я пришёл с тобой попрощаться, — прохрипел я, закрывая за собой дверь часовни. — Сегодня я уезжаю,              Небольшой зал, напоминавший мне чердак поместья, душил своими стенами. Смрад коптящихся свечей и ладана пропитал это место насквозь. В этом месте стоял небольшой алтарь в центре, украшенный ликами святых. На холодном полу, сидя на коленях, мать шептала свои молитвы, с каждым ударом орошая пол каплями своей крови. Её спина была открыта, и я мог видеть её незаживающие раны, которые превращались в шрамы от частых ритуалов покаяния. Я сел на колени чуть поодаль от неё, чтобы капли её крови не попали на одежду наших господ.              — Я знаю, — простонала Беатриччи, повернувшись ко мне своим заплаканным лицом и прижимая к своей груди багровую от пятен рясу. — Давай же предадимся молитве, чтобы с тобой всё было хорошо.              Перед глазами, как спасительное видение, всплыло не лицо святого, а память об одной ночи. Когда я рылся в самом дальнем углу библиотеки, спасаясь от насмешек Карлоса. Ведь он смог получить оценку больше, чем я. В ту ночь я вытянул старинный том, что уже попадался мне раньше. На нём не было ни названия, ни автора, только странный символ, похожий на закрытый глаз или потухшее солнце с алыми слезами. От неё пахло не пылью и чернилами, а чем-то живым и древним. Именно тогда я спрятал книгу, как прячут украденный плод, зная его запретную сладость. И теперь, готовясь к бичеванию, я старался думать не о боли. Я думал о той книге, аккуратно упакованной на дне моей сумки, которую Дамиан загрузил в багаж кареты.              Нехотя, я переоделся в длинную рубаху, которую использовал ещё с детства, когда мать приводила меня искупать грехи болью. Беатриччи была религиозным человеком, можно даже сказать фанатичным. Настолько сильна была её вера в то, что страдания очищают душу. По её мнению только чистые, раскаявшиеся в своих прегрешения, души смогут попасть в рай, в то время как грязные и запятнанные пороками человечества будут вечно искупать свои грехи в аду.              Я взял в руки бич, длинный кнут из мелко свитых ремней, и ударил себя по спине, проговаривая наизусть заученные молитвы. Ощутив знакомый удар по коже, я почувствовал, как по телу пробежали мурашки. Дрожь сковала меня незримыми цепями, а всепоглощающее чувство вины раскрывалось в моём сердце шипастой розой.              — Сильнее! — надрывая голос, прокашляла моя мать.              Я снова нанёс себе удар. В глазах потемнело, и на миг мне показалось, что я вижу не лики святых на алтаре, а лицо незнакомого мужчины — моего отца. Каким он был? Добрым? Жестоким? Он хотя бы знал, что оставил после себя сына, который будет искупать неведомые грехи? Мать никогда не говорила о нём. Только била, словно выбивая из меня его дурную кровь.               Но даже этой толики моей агонии не было достаточно для матери. Она встала и занесла свою пунцовую от крови плеть над моей спиной и со всей силы хлестнула меня. Затем ещё раз и ещё, пока я не прижал свой лоб к плитке пола. Мои старые раны открылись, а по телу пробежал холодок. Озноб пробирал меня до самых костей, пока я лежал, скрючившись от боли.              — Ты не дитя дьявола, а раб Света, — горько плакала матушка.              Свершив покание, мы оделись. Каждое движение отзывалось огненной полосой по спине. Ткань рубашки прилипла к свежим ссадинам, и я стиснул зубы, чтобы не застонать. Матушка благословила меня мутным, отсутствующим взглядом, её пальцы, липкие от крови, дрожали на моём лбу. Больше она ничего мне не сказала.              Когда все приготовления были завершены, мы с Карлосом стояли возле кареты. Каждый шаг от дома до ворот был пыткой. Солнце, которое ещё утром казалось просто ярким, теперь било в глаза, как набат. Я слышал, как Грегор что-то говорил Силасу, рыцарю с неопрятными усами, видел, как Констанция поправляла воротник Карлосу, а Фиона махала мне и брату рукой, кривя губы, чтобы не заплакать. Но всё это доносилось до меня как сквозь толстое стекло — приглушённо, нереально.       Единственной реальностью была боль. Она пульсировала в такт сердцу, напоминая о тёмной прохладе часовни, о свисте плети, о сдавленном шепоте матери. Её слова жгли сильнее любой раны.              — Руи, садись, не зевай, — голос Силаса пробился сквозь вату в моих ушах.              Я машинально забрался в карету, стараясь сесть как можно прямее, чтобы не касаться спинкой сиденья. Карлос сел напротив, презрительно скривившись, почуяв, должно быть, запах ладана и меди, что шёл от меня.       — От тебя несёт, как из склепа, — пробормотал он, отворачиваясь к окну.        Дверца захлопнулась, заглушив последние прощания. Карета дёрнулась с места. Я прижался лбом к прохладному стеклу, глядя, как поместье Эверигх уменьшается, превращается в игрушечное, а затем и вовсе пропадает за поворотом. Но я не видел ни полей, ни леса за окном. Перед глазами всё ещё стояла она — моя мать на коленях в запёкшейся крови, с лицом, искажённым религиозным экстазом и муки. Её вера был вымощена болью. Её любовь оставляла шрамы.              Карета подпрыгивала на кочках, и с каждым толчком по спине пробегала новая волна огня. Я застонал сквозь зубы и судорожно полез в карман, ища хоть что-то, за что можно зацепиться. Мои пальцы наткнулись на гладкий, холодный камень — брошь Фионы.       Я посмотрел на брошь, лежащую на моей ладони. Она ловила редкие солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь окно, и вспыхивала холодным, почти живым светом. Я сжал её в кулаке. Последний жест нежности в мире, где любовь имела вкус крови, а забота — форму контракта. Этот маленький зелёный осколок был самым дорогим, что у меня было. Не потому, что драгоценный, а потому, что данный просто так. Без условий. Без долга. Без боли.              Боль снова накатила, острая и властная. Я сомкнул ладонь, пряча камень, но его холодок, казалось, проникал внутрь, утоляя жар ран. Под мерный стук колёс и приглушённое дыхание Карлоса, я провалился в сон, где не было ни света, ни тьмы — только тишина и далёкий зелёный огонёк, мерцающий в темноте.