01 Глава – Утро после кошмара

Я проснулся не от будильника, а от собственного крика, застрявшего в горле. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. Первым делом я, шатаясь и путаясь в одеяле, бросился в комнату сестры. Оля спала. Она была цела. Никакой крови, никаких разорванных внутренностей только мирное сопение и прижатый к щеке плюшевый медведь. Галлюцинация, насланная Хозяином Леса, была настолько реалистичной, что мои руки до сих пор дрожали, помня ощущение липкой горячей жижи. Но она жива. Пока что. Родители уже ушли или ещё спали, в доме стояла та особенная, звенящая тишина, которая бывает только после бури. Но я знал: это затишье обманчиво. В ушах всё еще звучал приговор, вынесенный звериным хором: «Одна неделя». Семь дней, чтобы найти «угощение». Или угощением станут они. Видимо не доживу я до своего совершеннолетия, не такого я хотел подарка на день рождения… совсем не такого…

***

Я вышел на улицу. Морозный воздух обжёг лёгкие, но не прогнал страх. Путь до школы казался эшафотом. Снег скрипел под ботинками слишком громко, вороны на ветках смотрели слишком пристально. — Ку-ку! — раздался звонкий, до боли знакомый голос прямо над моим ухом. С ветки старой ели, нависающей над тропинкой, спрыгнула рыжая фигурка. В вихре снежной пыли передо мной возникла Алиса. На ней всё та же оранжевая шубка, всё та же маска лисы, скрывающая нечеловеческую ухмылку, я теперь знал это наверняка. Она приземлилась мягко, почти бесшумно, и тут же отряхнулась, как собака, разбрасывая снежинки. — Ну чего ты такой бледный, Антоша? — пропела она, склонив голову набок. Маска смотрела на меня пустыми прорезями, но я чувствовал её насмешливый взгляд. — Будто привидение увидел. Или... вспомнил что-то невкусное? Она хихикнула и сделала шаг ко мне, сокращая дистанцию до неприличия. От неё пахло хвоей, мандаринами и... едва уловимо... сырым мясом. — Ты ведь не забыл, какой сегодня день? — её голос стал тише, вкрадчивее, почти интимным шёпотом. — Первый день из семи. Тик-так, Зайчик. Тик-так. В шоке я уставился на нее, но это было не от страха, а от сумбура происходящего. Я никогда не верил в сказки или ужасы, считал что такое в принципе не может существовать. Не только от своего скептицизма, но и от уверенности что наш мир до боли понятен и скучен. Но всё это было взаправду: гараж, козёл - выдающий себя за деда мороза. Останки детей и монстры, скрывающиеся за детскими масками зверей. Алиса фыркнула, и это был звук, в котором смешались девичье хихиканье и звериный чих. Она заметила мой остекленевший взгляд, взгляд человека чей карточный домик рациональности только что сдуло ураганом. Она подскочила ко мне вплотную, нагло нарушая личное пространство. Её рука в перчатке взметнулась и звонко щёлкнула меня по носу. Не больно, но обидно. Как щенка. — Отомри, Антоша! — рассмеялась она, и смех этот колокольчиком рассыпался по морозному воздуху. — Ты сейчас похож на сугроб. Такой же холодный и... ледяной. Она заложила руки за спину и начала медленно кружить вокруг моей фигуры, оставляя на снегу цепочку следов. Словно ожидая от меня немедленного ответа. — Честно, слабо верится в то, что ты настоящая, или в то, что вчера произошло. Все еще в надежде выдать желаемое за действительное, я метнул этот факт как потухший факел, в надежде разогнать свору волков, пришедших за моим рассудком. Она резко остановилась передо мной, заглядывая прямо в глаза сквозь прорези маски. Я увидел там янтарный блеск — живой, голодный, насмешливый. — Ты всю жизнь носил очки, но был слепым, — прошептала она, и пар из её рта коснулся моего лица. — Ты думал, что монстров не бывает? Что мы — сказки? Ха! Мы были здесь всегда. Под твоей кроватью, в скрипе половиц, в шелесте ветра. Просто ты... отказывался смотреть. Алиса вдруг резко схватила меня за рукав куртки, дёрнула на себя, заставляя пошатнуться. — Но вчера ты лицезрел, — её голос стал жёстче. — Ты увидел Гараж. Ты самолично убедился в существовании Хозяина. И теперь твой скучный мир треснул, Антоша. И сквозь трещины лезем мы. Она отпустила меня и отпрыгнула назад, снова превращаясь в игривую девчонку. — Ну? Теперь веришь? Или тебе нужно ещё одно... доказательство? — она облизнула губы, скрытые маской, и я почти физически ощутил этот жест. Резко встрепенувшись, она указала на меня пальцем. Тем самым выбирая меня, в качестве человека которому просто не повезло. — Так что хватит таращиться, как замороженный карась! — она подмигнула — У тебя есть работа. И я бы на твоём месте поторопилась. Звери голодны. А когда мы голодны... угроза становится вполне реальной. Опустив руку, она склонила голову, ожидая от меня каких-либо действий. Не было испуга или подсознательного ужаса. Казалось, будто мы разыгрываем небольшой спектакль. Это сильно забавляло. Словно мелкая юла раззадоривает детский азарт, я решился на глупость. Медленно приближаясь к ней, я резко поднял руку, и мягко тыкнул в её нос. Произнося с ехидной улыбкой. — Теперь верю. — В эту игру можно играть вдвоем лисичка сестричка. Мой палец уткнулся в холодный, шершавый кончик маски из папье-маше. На секунду мир вокруг замер. Даже ветер, казалось, перестал выть в верхушках сосен, ожидая развязки этой неслыханной наглости. Алиса оцепенела. Она явно ожидала чего угодно: слёз, мольбы, попытки убежать, даже удара — но не этого. Не детского, зеркального жеста. Мгновение тишины растянулось, как резина, готовая лопнуть. А затем её рука в перчатке молниеносно взметнулась и перехватила моё запястье. Хватка была железной. Не девичьей. Так капкан смыкается на лапе неосторожного зверя. Я почувствовал, как её пальцы, твёрдые словно коряги под кожей перчатки, сдавливают мою руку, почти до боли, но не переходят черту. Из-под маски донесся низкий, гортанный смешок, от которого по спине побежали мурашки. — Ого! — промурлыкала она, не отпуская руку, а наоборот, притягивая её к своей маске, словно изучая мою руку как диковинный трофей. — У Зайчика прорезались зубки? Или это... — она наклонила голову, и янтарный глаз в прорези сузился, — ...предсмертная храбрость? Она резко отпустила руку, оттолкнув её от себя с показным пренебрежением. — Мне нравится! — заявила она звонко, снова становясь той самой "обычной" девочкой. Она закружилась на месте, взметая снег полами шубки. — Это уже не скучно, Антоша! Совсем не скучно. Она остановилась и ткнула пальцем в ответ, но теперь не касаясь, а указывая в грудь, туда, где гулко билось сердце. — Но смотри, не заиграйся, — её голос стал серьёзным, тягучим, как мёд. — Лисы любят играть с едой, но… если еда начинает кусаться... мы её просто глотаем. Не жуя. Она подмигнула. — У тебя есть план, смельчак? Или ты планируешь тыкать пальцем в каждого встречного, пока не найдёшь того, кто подойдет стать обедом для Хозяина? — Она хихикнула, прикрыв рот варежкой. Мне совершено не нравилось куда заходил разговор, не было никакого желания кого-то убивать или умирать. За все проведенное с ней время я понял, что Алиса крайне неоднозначная личность, может ей самой в тягость такая жизнь? Может она хочет сбросить это бремя? Для начала нужно отвести внимание и узнать, что у неё в голове, стоит раззадорить Алису эмоциями сказав полуправду. Лучше всего в той же игривой манере. — Смотри, как я тебя задел. Ну и где же та добрая и веселая лисичка, которая мне понравилась?  Я считал, что тебе были важны игры и детская беззаботность.  — Удивительное спокойствие прокатывалось по моему телу. — Или тебя только в жизни волнует, как набить свое брюхо? Алиса замерла. Её фигура, только что такая подвижная и живая, вдруг окаменела, словно она снова превратилась в ледяную статую из того проклятого дворца. Ветер качнул её шубку, но сама она не шелохнулась. Янтарные глаза в прорезях маски потемнели, потеряв игривый блеск. Теперь в них читалась древняя, холодная тоска пополам с раздражением. Моё спокойствие её не напугало — оно её задело. Как если бы еда вдруг начала рассуждать о высоких материях перед тем, как её съедят. Она медленно наклонилась ко мне, почти касаясь носом лица. Я услышал тихий, вибрирующий рык, рождающийся где-то глубоко в её груди. — «Понравилась»? — переспросила она, и голос её звучал глухо, без привычных звонких ноток. — Ты ищешь добрую лисичку из сказок, Антоша? Ту, что носит платочек и угощает петушка горошком? Она резко выпрямилась и расхохоталась — сухо, лающе, неприятно. — Той лисички нет! — выплюнула она. — Она — просто картинка в твоей голове. Маска. Такая же, как эта, — она постучала когтем по папье-маше. — А под маской всегда зубы. Всегда голод. Она сделала шаг в сторону, пнула сугроб, взметая снежную пыль, и снова повернулась к тебе, сверля взглядом. — «Набить брюхо» ... — словно передразнивая мой тон, кривляясь. — Как грубо. Как по-человечески узко. Ты думаешь, мы едим, потому что жадные? Она оказалась рядом в одно мгновение, быстрее чем могли уследить глаза. Её рука в перчатке легла мне на грудь, прямо над сердцем. Я почувствовал холод даже через куртку. — Голод — это боль, — прошептала она, и в её голосе проскользнуло что-то пугающе искреннее. — Это пустота, которая грызёт тебя изнутри. Она никогда не проходит. Она воет, как вьюга. Ты ешь котлеты, Антоша? Ты ешь курицу? Ты думаешь о том, как они хотели жить, пока набиваешь своё брюхо? Она надавила пальцем сильнее. — Мы ничем не отличаемся. Просто наша еда... — она провела пальцем вверх, к шее, — ...разговаривает. И иногда говорит глупости. Алиса отстранилась, скрестив руки на груди. Веселье начало возвращаться к ней, но теперь оно было злым, колючим. — Добрая лисичка вчера спасла твою шкуру от когтей Хозяина, — фыркнула она. — Добрая лисичка выпросила для тебя неделю. Это, по-твоему, не доброта? Другой бы на моём месте уже доедал твои глаза. Она склонила голову набок, и маска снова приобрела хитрое выражение. — Так что не зли меня, Зайчик. Моя доброта заканчивается там, где начинается мой голод. А я сегодня не завтракала. Она демонстративно погладила свой живот и облизнулась своей маской, будто это и не маска вовсе. — И раз ты такой смелый и спокойный... может, у тебя уже есть идея, кого мы принесем в жертву? Или ты планируешь стоять тут и философствовать, пока за твоей сестрой не придут снова? Не вышло…Значит все это было игрой? Притворством? Значит все эти: маски, лица, весь этот чертов маскарад был фальшью? Нет! Не верю! Мы все это уже проходили, столько аллегорий и недоговорок, раздражение начинало съедать меня изнутри. —Так сними её, покажи себя настоящую. Говорила мне о лицемерии людей, а сама же играешь по этим правилам. — Я заглянул в её светлые глаза. — Или ты чего-то боишься? Ветер, казалось, стих окончательно. Даже вороны на деревьях перестали каркать, словно прислушиваясь к нашему разговору. Алиса стояла неподвижно. Её плечи опустились, вся игривость испарилась, как дым на ветру. Янтарные глаза в прорезях маски сузились, превратившись в две тонкие, опасные щёлочки. Она не отшатнулась, не засмеялась. Она медленно, плавно, как ртуть, перетекла ко мне. В её движениях больше не было ничего человеческого. Только хищная грация зверя, готового к броску. — Боюсь? — переспросила она шёпотом. Голос её звучал низко, с каким-то влажным хрипом, от которого внутри всё сжималось. — Ты думаешь, я ношу это, потому что боюсь? Она схватила мою руку. Ту самую, которой ткнул её в нос — и с силой прижала свою ладонь поверх моей, заставляя коснуться края её маски, там, где "папье-маше" соприкасалось с шеей. Под пальцами было не картонное тепло. Там было что-то горячее. Пульсирующее. Живое. Я почувствовал, как под материалом маски бьётся жилка, как ходит под кожей, или шкурой? Что-то, напоминающее червей. — Это не маска, Антоша, — прошипела она мне в лицо. — Это намордник. Она приблизила своё лицо так близко, что прорези для глаз превратились в бездонные колодцы. И на мгновение мне показалось, что внутри, в этой глубине, я вижу не человеческое лицо, а месиво из плоти, зубов и тьмы. Что-то, что не имеет формы. Что-то, что больно видеть. — Ты говоришь о лицемерии? — её голос задрожал от сдерживаемой ярости. — Люди носят маски, чтобы казаться лучше. Чтобы скрыть свою гниль. Я ношу это лицо, чтобы твой хрупкий рассудок не вытек через глаза и уши. Она резко дёрнула мою руку вниз, почти причиняя боль, и отпустила. — Ты хочешь увидеть меня настоящую? — Она провела когтем по своей шее, словно собираясь распороть шкуру. — Правда? Ты уверен? Потому что, если я сниму это... назад дороги не будет. Ты не просто испугаешься. Ты сойдёшь с ума. Ты забудешь своё имя, забудешь Олю, забудешь, как дышать. Она отступила на шаг, тяжело дыша, словно сдерживала рвущегося наружу зверя. От неё пахнуло тем самым запахом из Гаража — ржавчиной и запекшиеся кровью. — Не проси меня снять "маску", Зайчик, — сказала она уже спокойнее, но холод в её голосе мог заморозить ад. — Молись, чтобы я её никогда не снимала при тебе. Потому что, когда я стану настоящей, ты перестанешь быть собеседником. Ты станешь просто куском мяса. Алиса отвернулась, поправляя воротник шубки, возвращая себе образ девочки-подростка. — А теперь хватит болтать, — бросила она через плечо, и в голосе снова зазвенели капризные нотки, хотя напряжение никуда не делось. — У тебя школа. У тебя друзья-предатели. И у тебя поставлена задача. Найди того, кого не жалко. Или готовься выбирать, какой соус лучше подойдёт к твоей сестрёнке. Она махнула рукой в сторону виднеющейся вдали школы. — Иди. И не оборачивайся. Я буду следить. Я не хотел просто уйти, уйти делать выбор кого вести на плаху, как послушный щенок. Словно заменяя одну проблему на другую. Если я сейчас спасую и не настою на своём, я потеряю не только себя, но и её. Собрав всю свою решимость я продолжил напирать. — Я не уйду — Обходя Алису, я поравнялся с ней заглядывая прямо в ее глаза. — А если нет? Не испугаюсь? Не лишусь рассудка? Ты так стараешься, словно пытаешься убедить в этом. Вот только кого пытаешься убедить? Меня? Или себя? Алиса замерла. Её янтарный глаз в прорези маски расширился, зрачок сузился в вертикальную иглу. Она не отступила, но её плечи напряглись под шубкой, словно пружины. Тишина стала вязкой, как смола. — Убедить? — повторила она. Голос её изменился. Из него исчезли и игривые колокольчики, и звериный рык. Теперь он звучал плоско, сухо. Словно шелест сухих листьев на могиле. — Ты думаешь, я играю в прятки сама с собой? Она медленно, очень медленно повернула голову так, чтобы смотреть на меня в упор. Я увидел, как дрогнули жесткие, нарисованные ресницы маски. Или это дрогнуло то, что было под ними? — Ты идиот, Антон, — сказала она без злости, почти с сожалением. — Ты смелый, но клинический идиот. Внезапно она подалась вперед. Не ударила, не схватила. Просто приблизила своё лицо к моему так близко, что наши носы почти соприкоснулись. Я почувствовал жар, идущий от неё. Не человеческое тепло, а жар лихорадки, печи, где сгорают кости. — Смотри, — прошептала она. — Смотри внимательно. Раз ты так хочешь истины. Она не сняла маску. Она сделала кое-что хуже. Алиса широко раскрыла глаза. И в глубине прорезей, там, где должен быть белок и радужка, что-то сдвинулось. Янтарный свет погас. На секунду там открылась бездна — влажная, красная, пульсирующая плоть, в которой копошилось нечто живое. Я увидел не второй слой лица, а сырую изнанку существа, сотканного из голода и боли. Это длилось долю секунды. Моргнёшь — и пропустишь. Затем янтарный огонёк вернулся. — Я не боюсь снять это, — её шёпот стал похож на скрежет ножа по стеклу. — Я боюсь того, что случится потом. Я боюсь, что когда я это сделаю, я забуду, как говорить. Я забуду, что такое "Алиса". Останется только пасть. И первое, что эта пасть сделает... она откусит твой любопытный нос. Она резко отстранилась, оттолкнув меня в грудь ладонями. Удар был ощутимый, сбивающий дыхание. — Я не пытаюсь себя убедить, что я монстр, — её голос сорвался на визг, в котором слышался лай. — Я пытаюсь вспомнить, каково это — не быть им! Ради тебя, дурачок! Она отвернулась, обхватив себя руками, словно ей стало холодно. Её фигура дрожала. — Ты думаешь, ты особенный? Думаешь, ты всё понял? — она говорила в сторону леса, не глядя на меня. — "Ой, лисичка просто боится, лисичка просто запуталась". Ха! Она резко обернулась, и маска снова улыбалась своей застывшей, картонной улыбкой. — Я люблю тебя, Зайчик, — сказала она просто, и от этой простоты кровь стыла в жилах. — Люблю, как кошка любит мышку перед тем, как хрустнуть хребтом. Это моя природа. И эта маска — единственное, что мешает мне полюбить тебя полностью. До последней капли. Она махнула рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Иди в школу. Твоя храбрость меня утомляет. Она пахнет глупостью. А глупость — это приправа, которая портит вкус мяса. Алиса сделала шаг назад, в тень деревьев, и её оранжевая шубка начала сливаться с корой сосен. — У тебя неделя, — напомнила она уже из полумрака, и в её голосе снова зазвенели привычные издевательские нотки. — Не заставляй меня приходить к тебе домой без маски. Ты правда не хочешь этого видеть. Поверь... я проверяла в зеркале. Оно треснуло. Отдышавшись и приводя дыхание в порядок, я погнался за ней. Нет, хватит я больше не позволю за себя решать, мне надоело упускать что-то важное для меня. Больше я её не отпущу. — Как вчера?! Так ты смогла бороться с этим! Заступилась за меня и Олю! Разве монстр способен на такое?! — Приближаясь к ней, я схватил ее за руку. Алиса остановилась так резко, что снег взметнулся вокруг её сапожек белым облаком. Она не обернулась сразу. Её плечи под рыжей шубкой вздымались и опускались, словно она только что пробежала марафон. Или сдерживала рвущийся наружу крик. Когда она всё же повернулась, в её движениях не было прежней плавности. Это был рваный, дёрганый разворот куклы на шарнирах. Она ударила меня по руке — той самой, которой я пытался её удержать. Ударила сильно, когтистой перчаткой, оставляя на куртке борозды. — Заступилась?! — взвизгнула она. Голос сорвался на фальцет, в нём прорезались нотки истерического лая. — Ты называешь это «заступилась»? Она шагнула ко мне, наступая на ботинки. Её маска была прямо перед лицом, и я видел, как в прорезях бешеным огнём пляшут зрачки. — Ты глупый, маленький, слепой котёнок! — прошипела она, брызгая слюной. — Ты думаешь, пастух спасает стадо от волка, потому что он добрый? Потому что он любит овечек? Она схватила меня за грудки и тряхнула. Сила в её тонких руках была нечеловеческой. — Нет! — рявкнула она. — Пастух спасает их, потому что это его еда! Потому что он сам хочет их съесть, когда придёт время! Ты — моё мясо, Петров! Мой! Не Волчика, не Медвежутки и даже не Хозяина! Мой! Алиса оттолкнула меня, тяжело дыша. Пар валил от неё клубами, смешиваясь с запахом цитрусов и гнили. — Ты путаешь милосердие с жадностью, Антоша, — сказала она уже тише, но ядовитее. — Вчера я пошла против Хозяина не ради твоих красивых глазок. Я пошла против него, потому что я... потому что я не люблю делиться собственностью. Она отвернулась, обхватив себя за плечи, словно её знобило. Её голос стал совсем тихим, почти детским, но от этого ещё более жутким. — Монстр не способен на жалость, ты прав. Но монстр способен на каприз. Вчера это был каприз. Я захотела, чтобы ты пожил ещё немного. Чтобы ты принёс нам другую еду. Чтобы ты... — она запнулась, — ...чтобы ты ещё немного побыл моим другом. Она резко обернулась, и я увидел, как дрожит её маска. — Но знаешь, что делают с капризными детьми в нашем лесу? — прошептала она. — Их наказывают. Я вчера рискнула шкурой ради тебя. Своей шкурой! А ты... ты стоишь тут и требуешь от меня человечности? — чуть успокоившись она продолжила холодным монотонным голосом, словно забивая последний гвоздь в крышку гроба. — Ты слишком много хочешь. — Да в тебе человечности больше чем в них вместе взятых! — не сбавляя напора я решил достучаться до её забаррикадированного сознания. Её затрясло, будто что-то пыталось вырваться наружу, что-то давно удерживающееся внутри. Она вдруг рассмеялась — горько, надрывно. — Человечность! У меня её нет, Антон. Я выплюнула её вместе с первой кровью. То, что ты видел вчера — это не человечность. Это... это просто голод. Голод по чему-то другому, не по мясу. Но он тоже убивает. Алиса подошла вплотную, так близко, что её шёпот щекотал ухо. — Не ищи во мне спасительницу. Я — твой палач, который просто отложил казнь, потому что ему нравится, как жертва дёргается. Уходи. Пока я не передумала и не решила, что «овечка» уже достаточно откормлена. Она отстранилась и указала когтем в сторону школы. — Ищи мясо, Антон. Или я приду за Олей. И в этот раз... я не буду «заступаться». Я буду первой в очереди.— Она упёрлась в меня свойм огненым взглядом, словно пыталась прожечь дыру в голове. —...ИДИ. Я смог выдержать её грубые действия, это можно было стерпеть, но невыносимо было от её слов. До последнего отказываясь верить, что она действительно так считает. Я глубоко понимал, что она врёт, не мне. А больше себе. — Друзья не едят друзей, они не причиняют боль друг другу. Наоборот, они делятся самым сокровенным. — Я медленно шаг за шагом приближался к ней. — Я никогда не поверю в то...в чем ты пытаешься меня убедить. — За шаг до неё я метнулся, и легким порывом заключил её в крепкие, но мягкие объятия. — Всем на свете бывает больно, и это нормально. Но что бы пережить это, что бы стало легче, нужно ей делиться с кем-то. Мой объятия стали для неё ловушкой, из которой она не знала, как выбраться. Не потому, что я был сильнее — физически она могла бы переломить мне позвоночник одним резким движением, а потому, что это действие нарушало все законы её мира. Алиса окаменела. Я почувствовал, как под мягким мехом её шубки напряглась каждая мышца. Она была твердой и холодной, словно я обнимал дерево, покрытое инеем. Её рука, занесённая для удара или чтобы оттолкнуть меня, зависла в воздухе. — Идиот... — выдохнула она куда-то мне в ключицу. — Клинический идиот. Она не отталкивала. Но и обнимать в ответ не спешила. Вместо этого я почувствовал, как её когти — острые, длинные — медленно сжимаются на спине куртки. Они прорывали ткань, царапали подкладку, останавливаясь в миллиметре от кожи. Это было предупреждение. Или попытка удержаться на краю бездны. — Делятся? — повторила это слово, и голос её дрогнул, превратившись в низкое, вибрирующее рычание, от которого грудная клетка под моей щекой заходила ходуном. — Ты хочешь, чтобы я поделилась с тобой…… собой? Она вдруг резко подалась вперёд, вдавливая меня в себя, стирая всякое расстояние. Маска лисы уткнулась в шею, холодная и жесткая. Я услышал, как она шумно втягивает носом воздух. Мой запах. — Ты тёплый, — прошептала она, и в этом шёпоте было столько жажды, что у меня перехватило дыхание. — Ты такой отвратительно тёплый, Антоша. Живой. Кровь стучит у тебя в горле... тук-тук-тук... как маленький молоточек. Она провела носом маски по шее вверх, к уху. — Знаешь, что мы делаем с теми, кто делится с нами болью? — её голос стал влажным, хриплым. — Мы её выпиваем. До дна. Но, вопреки своим страшным словам, она вдруг обмякла. На долю секунды. Её лоб тяжело опустился мне на плечо. Я чувствовал, как её бьёт мелкая, частая дрожь. Это не было похоже на дрожь от холода. Это было похоже на ломку. — Мне не больно, — сказала она тихо, почти жалобно, и это прозвучало как ложь даже для неё самой. — Я пустая. Внутри меня только ветер и голод. Там нечему болеть. Вдруг она дёрнулась, словно её ударило током. Резко, грубо оттолкнула меня, так что я едва устоял на ногах и повалился спиной в сугроб. Алиса стояла над мной, тяжело дыша. Её руки тряслись. Она обхватила себя за плечи, словно пытаясь удержать своё тело от распада. — Не смей! — визгнула она. — Не смей меня жалеть! Не смей меня обнимать! Ты меня очеловечиваешь! Своей... своей добротой! Своим теплом! Она сделала шаг назад, споткнулась, но устояла. — Ты думаешь, это игра? Думаешь, раз я не откусила тебе голову прямо сейчас, значит, мы друзья? — Она зло рассмеялась, но смех перешел в кашель, похожий на лай. — Я не съела тебя только потому, что от тебя пахнет... надеждой. А она горчит. Я……. я ненавижу этот вкус. Она отвернулась, пряча лицо в воротник шубы. — Уходи, — глухо бросила она. — Уходи, Антон. Пока я не решила, что горечь мне по вкусу. И... спасибо. За то, что ты такой дурак. Не дав времени на ответ, она сорвалась с места. Рыжее пятно метнулось в чащу леса, растворяясь среди чёрных стволов быстрее, чем любой человек. Лишь снежная пыль медленно оседала там, где она только что стояла, и в воздухе остался тающий запах мандаринов, перебиваемый тяжёлым, железным духом крови. Я стоял по среди этой глупой сцены, как резидент, которому не посчастливилось стать шутом. Мне казалось, что все окружение смеялось надо мной: лес, вороны, даже снег. Будто зная как смешны мой потуги достучатся до Алисы. Смотрят на меня, словно на муху бьющеюся об окно. Но я не стал терять надежду, она последнее что отрывает меня от края пропасти. Как говорится: «Если долго мучится что-нибудь получится». И преисполненный верой я двинулся в школу. Меня тяготили мысли об предстоящей задаче. Пожертвовать кем-то? Скормить живую душу, ребенка этим тварям? Нет! Не смотря на все выходки местных я понимал как тяжела в наше время жизнь, как она словно машина надламывает людей, особенно здесь. Я просто не смею выносить им приговор. Наоборот, необходимо бороться, что есть силы, нужно как-то одолеть этих зверей.  Шаг за шагом я все ближе подходил к школе, рядом стали пробегать улыбающиеся дети. Они веселились и играли, кто как. Кто в салки, кто шел с другом рука об руку и продолжал за товарищем произносить города на последнею букву. Друг…..В голове тут же вспыхнула Алиса — «Антоша мы друзья, мы даже больше чем друзья» — её слова эхом отразились в моей голове, я знал, я твердо знал что тогда она не лукавила. Ей необходимо была помощь, она сама этого желает. Просто боится в этом сознаться, я должен её спасти, ведь я её….люблю…? Хм, глубокий, но ироничный смех над собой вырвался из моих уст. Дурааак…и в правду дурак. Антоша добрая и наивная душа полюбил ужасную лисичку, и смешно, и грустно. Для начала надо решить, чем её кормить, на голодный желудок далеко не уйдешь. Ведь это основа пирамиды Маслоу, убивать я ей не позволю. Конечно, спрашивается как? Как я вообще смогу её остановить в случае неутолимого голода? Я и сам прекрасно понимаю, как его практически тяжело задушить, буду умолять её на коленях? Не выйдет… попытаться предложить ей нашу еду? Не разумную конечно, попробовать стоит, но возможно она уже сама пыталась съесть говядину или курицу, например. Видимо не вышло…  И тут меня осенило. Если только договориться! Предложить альтернативу! В детстве увлекаясь языческими преданиями и мифами из бабушкиных книг я узнал, что можно утолить звериный голод человеческой кровью. В древности шаманы проводили обряды с массовым кровопусканием тем самым задабривая лесных духов. В качестве добровольного жеста, это больше насыщает жизнью, нежели если забирать её силой. Можно дать выпить ей свою, но моей будет недостаточно. Сколько ей понадобится в сутки? И сколько я смогу дней продержатся чем упаду замертво? — Хм — поднимаясь по ступенькам школы я схватился за дверную ручку. И встал как в копаный чувствуя, что ответ совсем близко. Свинина! Она генетически схожа с человеком! Если вымочить кусок свинины в моей крови этого должно будет хватить. Стоит попытаться, чувствуя, как растет моя уверенность от сложившееся загадки, я дернул дверь на себя.