02 Глава – Авантюра

Тяжёлая школьная дверь поддалась с натужным скрипом, впуская меня в душное нутро здания. Тепло ударило в лицо запахом хлорки, разваренной капусты и пыльных тряпок — запахом казённого дома, который раньше казался мне тюрьмой, а теперь, после ночных кошмаров и ледяного дыхания леса, показался почти уютным. Почти безопасным. Но это чувство безопасности было ложным. Едва я переступил порог и начал стягивать шапку, как меня грубо схватили за рукав и дёрнули в сторону, в тень под лестницей, подальше от любопытных глаз дежурных. — Тоха! — Голос был хриплым, прокуренным и звенел от напряжения, как натянутая струна. Передо мной стоял Ромка. Выглядел он паршиво: под глазами залегли тёмные круги, кожа казалась серой, а неизменная спортивка, казалось, висела на нём мешком. Он явно не спал всю ночь. В его взгляде, обычно дерзком и наглом, сейчас плескался животный страх, который он тщетно пытался замаскировать злостью. Он прижал меня к стене, но не ударил. Его руки тряслись. — Ты Бяшу видел? — выпалил он, не дав и рта раскрыть. — Скажи, что видел. Скажи, что этот придурок просто проспал и плетётся где-то сзади. Ромка впился в меня глазами, ища подтверждение своей надежде. — Его нет, Тоха, — прошептал он, и голос его сорвался. — Он вчера как дал дёру от того гаража, так и... Всё. Мать его с утра мне звонила, орала, думала, он у меня заночевал. А я... я ж домой пошёл, думал, он остынет и вернётся. Пятифанов отпустил мой рукав и со злостью ударил кулаком по стене. Извёстка посыпалась на пол. — Это всё тот урод, — прошипел он, имея в виду маньяка. — Он его пас. Бяшка что-то увидел там, в лесу. Ты же помнишь, как он визжал? Как резаный! Ромка обернулся, проверяя, не подслушивает ли кто. Мимо пробегали первоклашки, звенел звонок, но для Пятифанова мир сузился до размеров этой катастрофы. — Если этот гад тронул Бяшу... — Ромка сунул руку в карман, и тут я услышал характерный щелчок складного ножа, который он, не вынимая, сжал в кулаке. — Я его, суку, на ремни порежу. Менты эти бесполезные только бумажки писать могут. Мы сами должны. Слышишь, Петров? Он посмотрел на меня с отчаянной решимостью. В его картине мира всё было просто: есть маньяк, есть пропавший друг, и есть месть. Он не знал про зверей. Не знал про Алису и про то, почему на самом деле Бяша убежал с такими воплями. — Ты со мной? — спросил он. — Сегодня после уроков. Пойдём искать. Перероем весь лес, но найдём его. Взгляд упал на его шею. Там, под воротником, билась жилка. Кровь. Живая, горячая кровь. Теория о свинине и собственной крови казалась стройной секунду назад, но сейчас, глядя на Ромку, я понял, насколько хрупок этот план перед лицом реальности. Ромка ждал ответа. Для него я был единственным свидетелем и единственным союзником в войне против невидимого убийцы. Но сегодня было совсем не до него, не до Бяши. Стояла задача намного важнее, какой был смысл забирать кость из пасти животного, не предлагая ничего в замен? Нужно было накормить Алису, уговорить её. Если не о просьбе помощи, то хотя бы о договорённости не мешать. Тогда и с небольшим преимуществом искать пропавших одноклассников. Тем более дни короткие, после школы у нас будет только пару часов на поиски, а оставаться в лесу в полной темноте зная, что рядом бродят они…Нужно быть крайне слабоумным. — И так же шариться в потёмках как вчера? Мы так точно ничего не найдем, ни его, ни Катю....Завтра! С раннего утра часов в восемь на мосту, как раз выходные у нас будут, целых два дня что бы их найти. Ромка скривился, будто от зубной боли. Его пальцы на куртке сжались в кулак, натягивая ткань так, что воротник врезался в горло. — Завтра?! — прошипел он, брызгая слюной. В его глазах полыхнуло бешенство пополам с отчаянием. — Ты чё несёшь, Петров? Какое нахер завтра? Бяшка там... он может, уже... Он осёкся, не в силах произнести то, что вертелось на языке. «Мёртв». Или «по частям». Ромка толкнул меня к стене, но тут же отпустил, словно из него выпустили воздух. Он отвернулся, тяжело дыша, и провел ладонью по коротко стриженному затылку. Я заметил, как ходуном ходят его плечи. Он боролся с желанием сорваться и побежать прямо сейчас, в одиночку, но здравый смысл или животный страх перед тем, что скрывается в лесу, удерживал его. Вчерашняя вылазка сломала что-то в нём. Он больше не был тем бесстрашным вожаком. Он видел Чёрный Гараж. Он слышал вопли Бяши. И, хоть он и сваливал всё на маньяка, подсознательно Ромка понимал: в темноте у них нет шансов. — Сука... — выдохнул он, глядя в пол. — Сука, сука, сука. Он резко поднял голову. Взгляд стал колючим, злым, но уже более осмысленным. — Восемь утра, — повторил он мой слова, пробуя их на вкус, как горькое лекарство. — Ладно. Ладно, Тоха. Твоя правда. Ночью мы там сами шеи свернём. Он подошёл вплотную, нависая. От него разило дешёвым табаком и немытым телом — запахом страха и бессонной ночи. — Но если мы придём... а он там... — Ромка сглотнул, кадык дёрнулся. — Если мы опоздаем из-за того, что спали в тёплых кроватках, пока его резали... Я тебе этого не прощу. И себе не прощу. Зазвенел звонок на урок, резкий, требовательный, возвращающий в реальность школьных будней, которые теперь казались декорацией из картона. — На мосту. В восемь. — Ромка ткнул в меня пальцем. — Опоздаешь хоть на минуту, пойду один. И пушку батину возьму. Мне теперь плевать. Он резко развернулся и пошёл прочь по коридору, ссутулившись, засунув руки глубоко в карманы. Люди расступались перед ним, чувствуя исходящую от него волну агрессии, но он никого не замечал. Я остался один у стены. План был принят. У меня было время. Время до завтрашнего утра, чтобы подготовиться к поискам Бяши. И время до вечера, чтобы реализовать свою безумную идею со свининой. «Свинина...» — пронеслось в голове. Где её достать? В магазине? У родителей денег в обрез, каждая копейка на счету, да и как объяснить маме, зачем мне кусок сырого мяса? Украсть? Мысли лихорадочно метались. Нужно было что-то придумать. И нужно было сделать это до наступления темноты. Потому что с темнотой придёт она. Или другие. И тогда договариваться будет поздно. Я побрел в класс, механически переставляя ноги. В голове зрел план, такой же дикий и кровавый, как и мир вокруг. Нужно найти мясо. И нужно найти способ незаметно сцедить свою кровь, чтобы пропитать его. Сделать "конфетку" для лисички.

***

В классе настроение было могильным, одноклассники будто смирились со своей участью и мысленно хоронили всех вокруг и себя в том числе. Я перебирал мысли в голове придумывая как достать кусок чертовой свинины, единственным выходом мне виделась кража из мясного отдела, но это было пол беды нужно еще было залить свою кровь. Я понимал где нужно было резать и сколько, но вот задача была в том, чтобы не переусердствовать и не потерять большое её количество. И в таком состоянии еще оказать себе первую помощь. Так же нужно в кратчайшие сроки восстановить потерянное, ибо я буду просто в ослабленном состояний пару дней. А это очень рискованно, хм, какие пищевые добавки помогают в таком случае? Я стал вспоминать и перебирать в голове все возможные варианты. Учительница что-то бубнила у доски, вычерчивая мелом бесконечные графики, но для меня эти белые линии были лишь бессмысленным шумом. В семнадцать лет мир должен открываться перед тобой, манить перспективами, а не сжиматься до размеров гробовой доски. Я сидел, уставившись в одну точку, и в голове моей, словно часовой механизм бомбы, тикал план. Безумный, кровавый, но единственно верный. Свинина. Генетически самый близкий к человеку материал. Если верить учебникам биологии, ткани свиньи и человека настолько схожи, что возможна даже трансплантация. Для Алисы, для её звериного, извращённого голода, это должно стать спасением. Не обманом — подношением. Я не собирался её дурачить, я собирался накормить её собой, но так, чтобы самому остаться в живых. Кусок мяса, пропитанный моей кровью. Моя сущность, впитавшаяся в волокна. Этого должно хватить, чтобы зверь внутри неё умолк, хотя бы на время. Я машинально потрогал левое предплечье через рукав рубашки и пиджака. Кожа там была нежной, вены проступали отчётливо — синие реки жизни. Резать придётся там. Вдоль, не поперёк, чтобы кровь шла обильнее, но рана не зияла так страшно. Глубокий надрез, но не задевая сухожилия. Мне нужны рабочие руки. Сколько крови я могу отдать? Стандартная донация — пол-литра. Но я истощён. Стресс, недосып, постоянный страх выжигают ресурсы быстрее, чем печь сжигает дрова. Если я потеряю слишком много, я просто свалюсь в сугроб по дороге к лесу. Грамм двести-триста. Этого хватит, чтобы пропитать мясо насквозь, сделать его «живым». Но как восстановиться? Завтра в восемь утра меня ждёт Ромка. Я не имею права быть слабым. Мне нужно железо. Глюкоза. Я начал перебирать варианты. Аптека. Гематоген — эти сладкие плитки из бычьей крови. Дёшево и сердито. Куплю штук пять, сожру прямо на ходу. Ещё аскорбинка для усвоения. Дома, если повезёт, найду гречку. Мать вечно варит её целыми кастрюлями. Придётся давиться, запихивать в себя через силу. Мне нужны силы. Мне нужна кровь. — Антон? Тихий голос вырвал меня из медицинских расчётов. Я вздрогнул и поднял глаза. Перемена. Класс гудел, но этот гул был каким-то приглушённым, траурным. Рядом с моей партой стояла Полина. Она прижимала к груди учебники, и в её взгляде читалась такая неприкрытая тревога, что мне стало стыдно за свои мысли о разделке мяса. Она была слишком чистой для всего этого дерьма. Слишком светлой для нашего проклятого посёлка. — Ты в порядке? — спросила она, понизив голос. — Ты весь урок сидел, не шелохнувшись. Даже не моргал. Бледный, как мел. Она потянулась было к моей руке, но я инстинктивно отдёрнул левое предплечье, словно оно уже было исполосовано. Полина заметила этот жест, и в её красивых глазах мелькнула обида, тут же сменившаяся пониманием. Она, наверное, думала, что я всё ещё переживаю из-за школьной травли или из-за пропавших ребят. — Всё нормально, Полин, — соврал я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Просто голова болит. Давление, наверное. — Ты не ходи сегодня через лес, ладно? — вдруг быстро зашептала она, оглядываясь, не слышит ли кто. — Дедушка говорит, там неспокойно. Волки, наверное. Или... кто похуже. Если бы она знала. Если бы она только знала, что я сам собираюсь идти к этим «волкам» на кормление. Что я сам становлюсь частью этого кровавого круговорота. — Я буду осторожен, — уклончиво ответил я. — А Рома... — она запнулась, теребя уголок учебника. — Вы ведь с ним... дружите? Я видела, вы разговаривали. Он какой-то дёрганый сегодня. Не сказал, куда собирается? Я вспомнил перекошенное лицо Пятифанова, его нож, его отчаяние. Завтрашнее утро на мосту. Поиски Бяши, которые могут закончиться чем угодно. Нет, Полина не должна об этом знать. Это знание только подвергнет её опасности. — Нет, — я посмотрел ей прямо в глаза, вкладывая в этот взгляд всю свою убедительность. — Мы просто перекинулись парой фраз. Ничего серьёзного. Он, наверное, своими делами занят. Не переживай. Она кивнула, но я видел, что она мне не верит. Не до конца. — Береги себя, Антон, — тихо сказала она, и звонок на следующий урок разорвал нашу близость, как нож разрезает ткань. Она ушла на своё место, а я остался наедине со своим планом. Всё решено. Сейчас, после уроков, я иду в магазин. В мясной отдел. Там работает тётка Клава, огромная, как скала, с красными, распухшими от ледяной воды и крови руками. Украсть у неё кусок вырезки задача не из лёгких, это почти самоубийство. Но денег у меня нет, а просить родителей — значит вызвать лавину вопросов. Я должен это сделать. Я должен добыть мясо. Вернуться домой, пока никого нет, запереться в ванной. И пустить себе кровь. Это не жертва ради спасения мира. Это плата за входной билет. Плата за то, чтобы Алиса осталась со мной. Чтобы она не превратилась окончательно в чудовище, пожирающее детей. Я накормлю её зверя, чтобы спасти ту девочку, которая прячется под маской. Я чувствовал, как пульсирует вена на левой руке. Тук-тук. Тук-тук. Скоро. Совсем скоро.

***

Звонок прозвенел, как выстрел стартового пистолета, эхом отзываясь в пустой голове. Я не стал дожидаться, пока учительница закончит фразу, и одним из первых сгрёб учебники в рюкзак. Молния заела, я рванул её с такой силой, что чуть не вырвал «собачку» с мясом. Нервы были натянуты до предела. Я выскользнул из класса, стараясь не смотреть в сторону Полины. Я чувствовал её взгляд спиной — вопросительный, тревожный, — но сейчас я не мог позволить себе остановиться. Любое промедление, любой лишний разговор могли разрушить ту хрупкую решимость, которую я выстраивал в себе весь день. У меня была миссия. Кровавая, безумная, но необходимая. Школьный двор встретил меня промозглым ветром. Снег, утоптанный сотнями ног, стал серым и скользким, как старая кость. Я натянул шапку поглубже и быстрым шагом направился к поселковой аптеке. Она находилась в старом деревянном здании с облупившейся голубой краской, похожем на склеп для лекарств. Звякнул дверной колокольчик — тонко и жалобно. Внутри пахло стерильностью, корвалолом и старостью. Этот запах всегда вызывал у меня тошноту, но сегодня он казался спасительным. Запах подготовки. За прилавком скучала пожилая провизорша в очках с толстыми линзами. Она медленно перекладывала какие-то коробочки, словно играла в тетрис. Я подошёл к витрине, делая вид, что изучаю ассортимент, а сам лихорадочно пересчитывал мелочь в кармане. Денег было в обрез. На мясо точно не хватит, но здесь... здесь я должен уложиться. — Мне, пожалуйста, бинт, — голос прозвучал хрипло, пришлось откашляться. — Стерильный. Широкий. И перекись водорода. Женщина медленно, шаркающей походкой направилась к шкафам. — И гематоген, — добавил я, стараясь звучать буднично. — Пять штук. Нет, давайте семь. Она обернулась, блеснув очками. — Сладкого захотелось, молодой человек? Или гемоглобин низкий? — Низкий, — буркнул я. — Очень низкий. Она выложила передо мной глянцевые коричневые плитки. Спрессованная бычья кровь с сахаром. Ирония происходящего заставила меня криво усмехнуться. Я собирался набивать себя чужой кровью, чтобы потом выпустить свою. Круговорот жизни и смерти в отдельно взятом организме. Я сгрёб покупки, высыпал на тарелочку для мелочи горсть монет. Хватило впритык. Сунув аптечный скарб в рюкзак, я вышел на улицу. Первый этап пройден. У меня есть чем залатать себя и чем поддержать силы. Теперь предстояло самое сложное. «Продуктовый». И свинина. Я глубоко вдохнул морозный воздух, представляя, как холодный нож входит в мякоть моего предплечья. Рука отозвалась фантомной болью, но я лишь сжал кулак. Это для неё. Всё для неё. Небо над посёлком стремительно наливалось свинцом, будто кто-то наверху смешал грязный снег с сажей. Ветер, ещё недавно просто колючий, теперь выл, как раненый зверь, швыряя в лицо горсти ледяной крупы. Казалось, сама природа ополчилась против людей, стараясь загнать их в норы до наступления темноты. Новость о еще одном пропавшем ребенке разлетелась быстрее чумы. Те самые дети, что ещё вчера беззаботно играли в «царя горы» или кидались портфелями, теперь жались к заборам, перебегая от одного пятна света к другому. Я видел, как матери буквально выдергивали своих чад с площадок, волокли их за руки, озираясь по сторонам безумными глазами. В воздухе висел страх — липкий, осязаемый, пахнущий сыростью и тревогой. Они боялись Невидимку. Маньяка. Абстрактное Зло, которое похищает их друзей. Они не знали, что Зло имеет вполне конкретную форму, носит рыжую шубку и любит танцевать под луной. И уж тем более они не могли представить, что я, Антон Петров, очкарик и тихоня, иду сейчас не прятаться под одеяло, а готовить для этого Зла ужин. Я шёл против течения. Навстречу ветру, опустив голову, чтобы снег не забивался за линзы очков. Рука в кармане сжимала шуршащие упаковки гематогена, напоминая мне о том, что обратного пути нет. Я чувствовал себя чужим на этом празднике паники. Их страх был простым — страх жертвы. Мой страх был сложнее — это был страх сообщника, страх человека, который переступает черту. Магазин «Продукты» выплыл из метели мутным жёлтым пятном. Окна были засижены изнутри конденсатом и казались больными, гноящимися глазами здания. Дверь то и дело хлопала, выпуская редких покупателей, которые спешили раствориться в сумерках. Я остановился на крыльце, сбивая снег с ботинок. Сердце бухнуло в горло. Сейчас или никогда. Внутри меня ждала тётка Клава, её мясной прилавок и кусок свинины, который должен стать суррогатом моей жизни. — Ради неё, — прошептал я одними губами, чувствуя, как мороз сковывает лицо. — Только ради неё. Я толкнул тяжёлую дверь и шагнул в тепло, пропитанное запахом хлеба, дешёвой колбасы и моей будущей кражи. На удивление в магазине было довольно оживленно. Толпа гудела, как растревоженный улей. Люди толкались локтями, скупая крупы и консервы, словно завтра наступит конец света. Впрочем, судя по новостям о пропавших детях, для нашего посёлка он уже наступил. Эта суматоха была мне только на руку: в хаосе проще стать невидимкой. Я проскользнул к мясному отделу, стараясь не встречаться ни с кем взглядом, высматривая открытые прилавки с мясными изделиями, возле каждого красного куска была картонка, подписанная карандашом с названием и ценой за сто грамм. За стеклом, в металлических поддонах, лежала моя цель. Свинина. Бледно-розовая, с прожилками жира. Куски выглядели омерзительно, но для моей задачи они были идеальны. Ценник, написанный кривым почерком на картонке, безжалостно гласил: «Свиная вырезка — 3300 руб/кг». Я хмыкнул. Инфляция сжирала деньги быстрее, чем моль старую шубу. У отца в кошельке сейчас, наверное, мышь повесилась, а я тут планирую банкет для лесного чудовища. За прилавком возвышалась тётка Клава — монументальная женщина в окровавленном фартуке. Она рубила чьи-то рёбра с таким остервенением, будто сводила личные счёты. Её маленькие, глубоко посаженные глазки то и дело сканировали очередь. Подойти и просто взять кусок, пока она отвернулась? Не выйдет. Она заметит движение боковым зрением и отрубит мне руку тем же тесаком. Нужен отвлекающий маневр. Я огляделся. Возле стеллажа с макаронами отиралcя паренёк младше меня, лет двенадцати кажись. Потёртая куртка, шапка набекрень, скучающий вид. Он то и дело косился на прилавок со сладостями, явно не имея ни гроша в кармане. Типичный местный беспризорник, каких полно в каждом дворе. Идеально. Я нащупал в кармане шуршащую упаковку гематогена. Сладкая кровь в обмен на услугу. Символично. Подойдя к мальчишке, я встал так, чтобы нас прикрывал стеллаж с консервами. Он вздрогнул и посмотрел на меня исподлобья, готовый дать дёру. — Спокойно, — тихо сказал я, стараясь, чтобы голос звучал по-свойски. — Дело есть. Я вытащил плитку гематогена, лишь наполовину показав её из кулака. Глаза пацана тут же прикипели к коричневой обёртке. Он сглотнул. — Хочешь? — А чё надо? — буркнул он, шмыгнув носом. Голос у него был ломающийся, сиплый. — Видишь тётку за мясом? — я кивнул в сторону грозной продавщицы. — Мне нужно, чтобы она отвлеклась. На минуту. Подойди к ней, спроси какую-нибудь глупость. Или, лучше... — я огляделся и заметил пирамиду из банок с килькой на соседнем прилавке, — ...урони что-нибудь. Случайно, конечно. Мальчишка перевёл взгляд на тётку Клаву, потом на банки, потом снова на гематоген. В его глазах боролись страх перед крикливой бабой и детский голод. Голод победил. — Давай сюда, — он протянул руку. — Сначала дело, — я спрятал батончик обратно в карман. — Как только она заорёт и выбежит из-за прилавка — получишь. Жду на выходе. Пацан кивнул, подтянул спадающие штаны и, напустив на себя вид невинной овечки, двинулся вглубь магазина. Я же занял позицию сбоку от мясной витрины, напрягшись, как пружина, готовый в любой момент схватить тот самый кусок, который уже мысленно пометил своей кровью. Секунды потекли, вязкие, как сироп. Я смотрел на розовую плоть за стеклом и думал, что скоро она станет частью меня. А потом — частью её. Я приоткрыл рюкзак, заранее расправив внутри целлофановый пакет, чтобы не возиться с шуршащим полиэтиленом в решающий момент. Ладони вспотели, и я вытер их о штаны. Каждая секунда ожидания растягивалась в вечность, натягивая нервы, как леску. Я чувствовал себя сапёром, который вот-вот перережет не тот провод. Мальчишка не подвёл. Он подошёл к пирамиде из консервных банок с килькой в томате, выстроенной с претензией на величие прямо у края прилавка. Сделал вид, что поскользнулся, неловко взмахнул руками, и навалился на конструкцию всем весом. Грохот стоял такой, будто рухнула крыша. Жестянки покатились по кафельному полу, звеня и подпрыгивая. Одна из банок лопнула, брызнув красным соусом на белый халат тётки Клавы. — Ах ты ж паразит! — взревела она басом, перекрывающим шум толпы. — Не видишь куда идешь?! Мясницкая туша пришла в движение. Забыв про свой пост, она, размахивая полотенцем, выскочила из-за прилавка, чтобы схватить мелкого вредителя. Толпа ахнула и подалась назад, образуя вокруг места катастрофы кольцо любопытных зевак. Это был мой шанс. Единственный. Я метнулся к витрине. Время словно сжалось. Я не смотрел по сторонам, надеясь, что все взгляды прикованы к погрому. Моя рука скользнула за стекло, пальцы сомкнулись на осклизлом, ледяном куске плоти. Свинина была тяжёлой и влажной, на ощупь — как мёртвое тело. Отвращение комом подступило к горлу, но я подавил его. Резкое движение, и мясо перекочевало в недра моего рюкзака. Глухой шлепок о дно пакета показался мне громче выстрела. Я дрожащими пальцами застегнул молнию, чувствуя, как по спине течёт холодный пот. — ...мать твою где….?! — орала тётка Клава, пытаясь ухватить увёртливого пацана за ухо. Я, стараясь не бежать, но и не мешкать, двинулся к выходу, смешиваясь с потоком возмущённых покупателей. Рюкзак оттягивал плечи, и мне казалось, что все вокруг видят сквозь ткань этот кусок мертвечины, который я прижимал к спине. Казалось, что от меня уже пахнет кровью. На крыльце меня обдало ледяным ветром. Я остановился за углом магазина, тяжело дыша. Через минуту дверь хлопнула, и на улицу выскочил мой маленький подельник. Шапка съехала ему на глаза, но вид у него был довольный, он явно наслаждался произведённым переполохом. — Ну чё? — он шмыгнул носом, озираясь по сторонам, готовый в любой момент дать дёру. — Видал, как я её? Грохоту-то было! — Видал, — выдохнул я. Руки всё ещё тряслись, когда я лез в карман за наградой. — Держи. Заслужил. Я протянул ему плитку гематогена, как мы и договаривались. Мальчишка жадно схватил батончик, его глаза блеснули в свете уличного фонаря. Он тут же надорвал зубами фольгу, не обращая внимания на мороз. — Спасибо, — прошамкал он с набитым ртом, уже собираясь исчезнуть в сумерках так же внезапно, как и появился. — Постой, — окликнул я его, когда он сделал первый шаг в сторону гаражей. Он замер, настороженно обернувшись. — Тебя как зовут-то? Мальчишка на секунду задумался, словно решая, стоит ли доверять своё имя странному парню, который подбивает на хулиганство ради куска мяса. — Игорёк, — буркнул он наконец. — Спасибо, Игорёк, — кивнул я. — Ты мне очень помог. — Да ладно, — он махнул рукой в варежке. — Бывай. И, не прощаясь, рванул в темноту, оставляя за собой лишь хруст снега. Я остался один. В рюкзаке лежала свинина. В кармане, бинты и перекись. Всё было готово к ритуалу. Оставалось только дойти до дома, пока он пуст, и совершить то, что окончательно отделит меня от нормальных людей. Я поправил лямку рюкзака и шагнул в метель. Теперь я был не просто школьником Антоном Петровым. Я был кормильцем зверя.

***

Бежал до дома как умалишенный, меня переполняло чувство успеха и безнаказанности. Ледяной ветер бил в лицо, пытаясь остудить мой пыл, но я горел изнутри. Адреналин бурлил в крови, превращая страх в пьянящее чувство всемогущества. Я — вор. Я — преступник. Я только что обвел вокруг пальца огромную, страшную тётку с тесаком и растворился в сумерках, как призрак. Рюкзак ритмично бил по спине, и каждый глухой удар ощущался как одобрительный хлопок. Мимо проносились заборы, покосившиеся столбы, тёмные окна домов. Обычно этот путь вызывал у меня дрожь, заставлял вжимать голову в плечи и ждать нападения из каждого сугроба. Но сейчас я сам чувствовал себя хищником, несущим добычу в нору. Я бежал не от опасности, я бежал к цели. Дом встретил меня тишиной и темными окнами. Идеально. Отец, скорее всего, еще на работе, мать, возможно, зашла к соседке или задерживается в магазине. Главное, чтобы Оля не вышла из своей комнаты в самый неподходящий момент. Я влетел на крыльцо, едва не поскользнувшись на обледенелых ступенях. Ключ не слушался замерзших пальцев, царапал металл замка, но наконец, провернулся. Щелчок, и я внутри. Тепло прихожей обволокло меня, пахло старой обувью и пылью. Я не стал разуваться сразу. Прислушался. Тишина. Только старый холодильник на кухне привычно тарахтел, да тикали часы в гостиной. Оля, наверное, сидит у себя, рисует или смотрит в окно, ожидая моего возвращения. Лучше ей пока не знать, что я пришёл. Я на цыпочках прокрался на кухню. Сердце колотилось так сильно, что казалось, его стук слышен во всем доме. Вытащил из рюкзака тяжелый, холодный сверток. Пакет был скользким от конденсата. Теперь нужно действовать быстро. Я схватил со стола глубокую эмалированную миску, ту самую, в которой мама обычно замешивала тесто на блины. Прости, мам, сегодня у нас другое меню. Затем выдвинул ящик со столовыми приборами. Глаза скользнули по ряду лезвий. Тесак — слишком грубо. Хлебный нож — пила, только рвать кожу. Вот он. Небольшой нож для овощей, остро заточенный отцом на прошлой неделе. Схватив миску и нож, я, прижимая пакет к груди, скользнул в ванную комнату и защёлкнул шпингалет. Только здесь я мог быть уверен, что никто не ворвётся. Включил воду. Шум струи, бьющей о фаянс, должен заглушить любые звуки. Дыхание перехватывало. Я посмотрел на свое отражение в зеркале: взъерошенные волосы, горящие безумным блеском глаза, перекошенные очки. Я выглядел как маньяк. Но я не маньяк. Я — спаситель. Я развернул пакет. Кусок свинины плюхнулся в миску с влажным чавканьем. Бледная, мертвая плоть. Розовая, безжизненная. Она выглядела жалкой. Ей не хватало цвета. Ей не хватало жизни. — Сейчас, — прошептал я, закатывая рукав рубашки на левой руке. — Сейчас я тебя оживлю. Я положил руку над миской, прямо над куском мяса. Вены на предплечье вздулись, синие и беззащитные. Кожа была бледной, тонкой. Я поднес острие ножа к самому заметному сосуду. Рука не дрожала. Странно, но страха боли не было. Было только холодное, расчетливое понимание необходимости. Это всего лишь физика. Гидравлика. Перелить жидкость из одного сосуда в другой. Из меня — в неё. В эту жертву для моей лисички. Я сжал зубы и надавил. Я ожидал боли — резкой, ослепляющей, — но лезвие вошло так легко, что я почувствовал лишь холодок стали, а затем мгновенное, обжигающее тепло. Кожа разошлась беззвучно, обнажая влажное, тёмное нутро, и в следующую секунду красная, густая жидкость хлынула из вены, словно прорвало плотину. Струя ударила в миску, забрызгав белую эмаль и бледную свинину. Звук был тихим, но для меня он гремел, перекрывая шум воды из крана: кап-кап-шлеп. Я завороженно смотрел, как моя кровь стекает по куску мяса, заполняет прожилки жира, впитывается в волокна. Свинина на глазах менялась. Из мёртвого, магазинного продукта она превращалась во что-то пугающе настоящее. Она теплела. Она краснела. Она становилась... живой. — Ешь, — прошептал я, обращаясь то ли к куску мяса, то ли к образу Алисы, который пылал перед глазами. — Насыщайся. Это я. Это моя жизнь. Крови было много. Больше, чем я ожидал. Она лилась уверенным потоком, и я начал ритмично сжимать и разжимать кулак, работая как насос. Голова слегка закружилась, стены ванной качнулись, а кафельный пол будто стал мягким. Во рту пересохло, появился тот самый металлический привкус, который я чувствовал, когда Алиса пыталась накормить меня в Гараже. Только теперь я кормил её. Миска наполнялась. Мясо плавало в багровой луже, впитывая её, как губка. «Хватит, — скомандовал здравый смысл где-то на задворках гаснущего сознания. — Если продолжишь, тебя найдут здесь на коврике, бледного, как этот кусок вырезки». Я с трудом оторвал взгляд от завораживающего зрелища. В глазах плясали чёрные мушки. Дрожащей правой рукой я схватил флакон с перекисью. Жидкость зашипела, вскипая белой пеной прямо в ране. Вот теперь стало больно. Жгло так, будто к руке приложили раскалённый утюг. Я закусил губу до крови, чтобы не завыть, не выдать себя. Слёзы выступили на глазах, смешиваясь с потом на лбу. Кое-как, зубами и одной рукой, я наложил бинт. Первый слой мгновенно пропитался алым. Второй. Третий. Туго затянул узел. Рука пульсировала, наливаясь тяжестью, но кровотечение, кажется, остановилось. Теперь — самое главное. Я достал пакет, в котором принёс мясо, и вылил из миски всё содержимое обратно. Свинина теперь выглядела жутко. Она потемнела, набухла. Если бы я не знал, я бы поклялся, что это кусок только что убитого человека. Запах крови, густой и приторный, заполнил тесную ванную. Меня замутило, но я сдержал позыв рвоты. Нельзя. Не сейчас. Я завязал пакет на три узла, потом сунул его в ещё один, и ещё в один, чтобы ни капли не просочилось наружу, чтобы запах не выдал меня раньше времени. Спрятал сверток на самое дно рюкзака. Затем я тщательно, с маниакальной дотошностью, вымыл миску, нож и раковину. Каждая капля, каждое пятнышко были уликой. Холодная вода смывала следы моего безумного ритуала, унося их в канализацию. Когда я, наконец, взглянул в зеркало, оттуда на меня смотрел призрак. Бледный, с синяками под глазами, с каплями пота на висках. Но в глазах этого призрака горел торжествующий огонь. Я сделал это. Дрожащими пальцами я разорвал упаковку гематогена и жадно, давясь, проглотил сладкую, вязкую плитку. Потом вторую. Сахар ударил в мозг, проясняя зрение. Я вышел из ванной, прижимая к себе раненую руку. В доме по-прежнему было тихо. Никто не узнал. Никто не увидел. Теперь у меня было угощение. Завтра, когда мы пойдём искать Бяшу... или если Алиса придёт ко мне ночью... я буду готов. Я откуплюсь. Я куплю нам жизнь. Заходя в свою комнату, я спрятал пакет за шкаф. За ночь мясо не должно протухнуть, только пропитается моей кровью. Пакет глухо шлепнулся в пыльный зазор между стеной и задней стенкой шкафа. Я пнул его ногой поглубже, туда, где валялись старые, скрученные в рулоны ватманы и потерянные носки. Там темно и прохладно — идеальный тайник для моего кровавого секрета. Запах. Мне казалось, что вся комната теперь пахнет бойней — сырым мясом и железом. Я принюхался, но нос, забитый гематогеном и морозным воздухом, уже ничего не различал. Надеюсь, тройной слой полиэтилена удержит этот смрад внутри. Я поспешно натянул свитер. Грубая шерсть царапнула бинт, и левую руку прострелило острой болью, отдаваясь пульсацией в пальцах. Я стиснул зубы, подавляя стон. Рукав скрыл повязку, но рука теперь казалась чужой, тяжёлой, налитой свинцом. Я прижал её к боку, стараясь двигать ею как можно меньше. Дверь скрипнула. — Тоша? Я резко обернулся, сердце пропустило удар. На пороге стояла Оля. В своей пижаме с зайчиками, с растрёпанными после дневного сна волосами, она казалась такой хрупкой и неестественно чистой в этом проклятом доме, пропитанном ложью и страхом. Мой маленький лучик света. Еще одно единственное, ради чего стоило резать вены и воровать мясо. Она смотрела на меня своими огромными глазами, и в них читалось беспокойство. Дети чувствуют. Они всегда чувствуют, когда что-то не так, даже если не могут это назвать. — Ты вернулся, — выдохнула она и, шлёпая босыми ногами по полу, подбежала ко мне. Я инстинктивно сделал полшага назад, пряча левую руку за спину. Не дай бог она решит обнять меня или схватит за запястье. Я не смогу сдержать крик, и тогда всё пропало. — Вернулся, Оленька, — я постарался улыбнуться, но губы слушались плохо, лицо словно застыло от потери крови. — Всё хорошо. Просто гулял. Она остановилась в шаге от меня, смешно сморщив нос. — Ты пахнешь... странно, — заявила она. — Как в больнице. И как... — она запнулась, подбирая слово, — ...как будто ты упал в лужу. Меня бросило в жар. Неужели я плохо отмылся? Или запах крови просачивается сквозь поры? — Это... это я в аптеку заходил, — быстро соврал я, кивая на рюкзак. — Гематоген купил. Хочешь? При упоминании сладости её подозрительность на секунду отступила. — Хочу! — она протянула ладошку. Я здоровой рукой выудил из кармана последнюю, седьмую плитку, которую оставил специально для неё, и протянул сестре. Оля схватила батончик, но есть не стала. Она вдруг внимательно посмотрела мне в лицо. — Тоша, ты такой белый... Как мел. — тихо сказала она. — Тебе плохо? Ты опять видел их? Она кивнула в сторону окна, за которым сгущались ранние зимние сумерки. Лес за стеклом уже превратился в чёрную стену. — Нет, Оль. Никого я не видел, — я опустился на край кровати, чувствуя, как кружится голова. Слабость накатывала волнами. — Просто устал. В школе... трудный день был. — А Ромка с Бяшей? — не унималась она. — Они тебя не обижали? — Мы помирились, — ответил я, и это была, пожалуй, единственная правда за сегодня. — Завтра мы пойдём... гулять. С утра. Оля подошла ближе и положила свою тёплую ладошку мне на колено. Я смотрел на неё и думал о том куске плоти, что лежит сейчас за шкафом в метре от нас. О том, что я совершил. Я чувствовал себя грязным рядом с ней. Осквернённым. Но я знал: если бы пришлось, я бы сцедил из себя всю кровь до капли, лишь бы этот свет в её глазах не погас. — Ты ложись, Тоша, — серьёзно сказала она, звуча совсем как маленькая мама. — А я тебе почитаю. Или просто посижу рядом. Чтобы тебе не было страшно. — Мне не страшно, Оль, — прошептал я, закрывая глаза. — Пока ты здесь, мне не страшно. «Мне страшно только за то, что будет, если этот пакет найдут. Или если его содержимого окажется недостаточно для той, кто ждёт в лесу». — Давай я тебе что ни будь почитаю. – произнес я перебивая Олино предложение — Ну...хорошо. — без долгого сопротивления она согласилась. Выбор пал на «Алису в стране чудес». — Хм — как символично…За чтением я не заметил как сестра провалилась в сон, я тихонько взял ее на руки и отнес в её же комнату. Время уже позднее, сегодня Алиса точно не придет, да и после нашего разговора думаю ей тяжело меня видеть. Завтра утром отправлюсь на её поиски, встану по раньше, думаю успею её найти до встречи с Ромкой.

***

Будильник под подушкой пискнул придушенно, словно умирающий цыплёнок. Я тут же хлопнул ладонью по кнопке, обрывая звук. Ровно шесть утра. В комнате стояла густая, ватная тьма — зимнее утро в наших краях мало чем отличалось от глубокой ночи. Дом спал. Стены мерно дышали, изредка поскрипывая от мороза, будто старый скелет. Я сел на кровать, и сон моментально слетел, сменившись острой вспышкой боли. Левая рука. За ночь она отекла и теперь пульсировала тяжёлым, горячим ритмом в такт сердцу. Я щёлкнул настольной лампой, стараясь не шуметь. Жёлтый круг света выхватил из темноты стол, стул и мои дрожащие пальцы. Снятие старого бинта превратилось в пытку. Марля намертво присохла к ране, и отдирать её пришлось буквально с кожей. Я шипел сквозь сжатые зубы, поливая руку перекисью. Жидкость зашипела, вскипая грязной розоватой пеной. Разрез выглядел жутко — воспалённые, припухшие края, тёмная корка свернувшейся крови. Но, к счастью, ничего не гноилось. Кое-как, помогая себе зубами, я наложил свежую повязку. Затянул потуже. Сверху натянул шерстяной свитер. Грубая вязка скрыла безобразие, оставив лишь ноющую тяжесть, которая теперь будет моим постоянным спутником. Теперь — самое важное. Я опустился на колени перед шкафом и пошарил рукой в пыльном зазоре между задней стенкой и стеной дома. Оттуда тянуло ледяным сквозняком — идеальный тайник-холодильник. Пальцы наткнулись на холодный, скользкий полиэтилен. Я вытащил свёрток на свет лампы. Запах. Даже сквозь три слоя пакета просачивался этот сладковатый, тяжёлый дух железа и сырой плоти. За ночь мясо изменилось. Свинина потемнела, впитав мою кровь, стала почти чёрной, бордовой, глянцевой. Теперь это не выглядело как еда из магазина, которую можно бросить на сковородку. Это выглядело как вырванный кусок чьей-то жизни. Как сердце, которое только что перестало биться. Меня слегка замутило, но я подавил позыв. Это для неё. Я сунул тяжёлый, влажный свёрток на самое дно рюкзака. Туда же отправились остатки гематогена, мой завтрак и обед на сегодня. Застегнул молнию, чувствуя, как внутри растёт холодная, злая решимость. Осторожно, стараясь не скрипеть половицами, я вышел из комнаты. Дом был погружён в тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем часов в гостиной. Я прокрался в прихожую. Родители с Олей мирно спали, они даже не подозревали на какую авантюру отправился их сын. Я натянул куртку, стараясь действовать осторожно. Сначала просунул правую руку, затем, стиснув зубы, медленно продел левую. Грубая ткань подкладки, даже через свитер, задела свежую рану. Боль прострелила предплечье горячей иглой, отдаваясь пульсацией в кончиках пальцев. Я замер, пережидая приступ, и вытер испарину, выступившую на лбу. «Терпи, — приказал я себе. — Это плата». Шарф, шапка, ботинки. Я двигался механически, как заведённая кукла. Взгляд упал на зеркало в прихожей: из полумрака на меня смотрел бледный, осунувшийся парень с лихорадочным блеском в глазах за стёклами очков. Я был похож не на школьника, идущего на уроки, а на вора, выносящего последнее из горящего дома. Щелчок замка прозвучал в тишине оглушительно громко, но дом не проснулся. Я выскользнул на крыльцо, и морозный воздух тут же ударил в ноздри, прочищая мозги. На улице было пусто и темно. Фонари отбрасывали жёлтые конусы света на искрящийся снег, но за их пределами мир тонул в черноте. Деревня спала сном праведников, не ведая, что по её улицам идёт человек с рюкзаком, полным кровавого мяса. Я двинулся в сторону леса. Туда, где вчера Алиса кричала на меня, где её маска дрожала от ярости и голода. Каждый шаг давался с трудом. Рюкзак за спиной казался неподъёмным, словно я нёс не килограмм свинины, а кирпичи. Или, может быть, это давил груз того, что я совершил? Я чувствовал фантомное тепло на спине — мне казалось, что кровь просачивается сквозь пакеты, сквозь ткань рюкзака и куртки, пачкая кожу. Это был бред, я знал, что упаковал всё на совесть, но воображение рисовало страшные картины. Я прошёл мимо крайних домов. Окна были темны, лишь кое-где за шторами мерцал голубоватый свет телевизоров, ранние пташки смотрели утренние новости. Им и в голову не приходило, что настоящие новости, страшные и кровавые, творятся прямо у них под носом. Вот и опушка. Сосны стояли неподвижной стеной, подпирая низкое, тяжёлое небо. Здесь, на границе миров, ветер стих, словно боясь потревожить покой Хозяина. Я узнал то место: истоптанный снег, сломанная ветка кустарника. Следы нашей вчерашней ссоры уже припорошило свежей позёмкой. Я остановился. Тишина звенела в ушах. — Алиса! — позвал я. Голос прозвучал хрипло, неуверенно, и тут же утонул в ватном безмолвии сугробов. Я откашлялся и попробовал снова, громче, вкладывая в зов всю свою надежду и страх: — Алиса! Я знаю, ты здесь. Ничего. Только скрип дерева где-то в глубине чащи. Я снял рюкзак здоровой рукой и поставил его на снег перед собой. Расстегнул молнию. Запах, вырвавшийся наружу, был едва уловим на морозе, но для чуткого звериного носа он должен был быть подобен взрыву. Сладковатый, густой дух железа. Запах моей жизни. — Я принёс угощение, — сказал я пустоте. — Выходи. Ветви огромной ели метрах в десяти от меня дрогнули, хотя ветра не было. Снежная шапка с мягким шуршанием осыпалась вниз. Из темноты, бесшумно, как рыжее пламя, отделилась фигура. Оранжевая шубка горела ярким пятном на фоне черно-белого леса. Маска лисы смотрела на меня пустыми прорезями, и я физически ощутил на себе этот взгляд — тяжёлый, оценивающий, голодный. Она не спешила подходить. Стояла, наполовину скрытая стволом, словно дикий зверь, решающий: напасть или бежать. — Ты... — её голос долетел до меня тихим шелестом. В нём не было вчерашней истерики, только настороженность и... удивление? Она втянула носом воздух, и маска чуть дёрнулась. Она почуяла. — Зачем ты пришёл, дурак? Я же сказала тебе... Она запнулась, её голова резко повернулась к расстёгнутому рюкзаку. Янтарные глаза в прорези вспыхнули. — Что это? — прошептала она, делая неуверенный шаг вперёд. — Чем это... пахнет? — Тебя хотел увидеть. Я кое-что принес, думаю тебе понравится. — Я отчитывался, доставая пакет из сумки. Пакет зашуршал в морозной тишине, как сухие листья, но этот звук был заглушен тем, что вырвалось наружу, стоило мне развязать узлы. Запах ударил плотной, горячей волной. На морозе он казался густым, почти осязаемым. Запах сырого мяса, смешанный с тем сладковатым, металлическим душком, который ни с чем не перепутать. Алиса дёрнулась, словно её хлестнули. Её фигура напряглась, вытянулась струной. Она подалась вперёд, ведомая инстинктом, но тут же замерла в полушаге. Её маска, обычно такая неподвижная, сейчас казалась живой — ноздри жадно раздувались, втягивая воздух, анализируя молекулы, разбирая аромат на составляющие. Янтарные глаза расширились, заполняя собой почти все прорези. В них вспыхнул дикий, неконтролируемый голод, но тут же сменился чем-то другим. Недоверием. И... узнаванием. — Свинина... — выдохнула она. Голос её дрожал, срываясь на низкое рычание. — Мёртвая, холодная свинина... Она сделала ещё один шаг, склоняясь над раскрытым пакетом, но не касаясь его. Её нос дёргался. — ...но пропитанная кровью, — продолжила она, и шёпот её стал похож на шипение масла на сковороде. — Слишком много крови. И она... она не свиная. Она резко вскинула голову. Жёлтые огни её глаз встретились с моими. Зрачки сузились в вертикальные иглы, пронзая меня насквозь. Ей не нужно было быть детективом. Ей не нужно было спрашивать. Её нос уже рассказал ей всю историю — от кражи в магазине до лезвия ножа в моей ванной. Она чуяла меня в этом пакете. Мою соль, моё железо, мой страх и мою решимость. Тишина стала тяжелой, давящей. — Дурак... — выдохнула она. Это слово вырвалось из неё с протяжным, тяжёлым стоном, в котором не было злости, только безграничное, усталое изумление. В следующую секунду она оказалась рядом. Я даже не успел моргнуть. Её рука в жесткой перчатке метнулась к моей левой руке — той самой, что безвольно висела вдоль тела. Хватка была крепкой, но странно осторожной. Она не сжала рану, не дёрнула. Она лишь зафиксировала моё запястье. Другой рукой она медленно, словно боясь увидеть подтверждение своим догадкам, потянула вверх рукав моей куртки, а затем и свитера. Белый бинт, проступивший на бледной коже, выглядел как флаг капитуляции. На нём, сквозь слои марли, проступило свежее, алое пятнышко — рана открылась, пока я нёс рюкзак. Алиса смотрела на бинт, не отрываясь. Я видел, как дрожат её плечи. От неё пахло не только лесом, но и теперь — острым, возбуждающим голодом, который она изо всех сил пыталась подавить. Она медленно подняла взгляд на моё лицо. Маска была так близко, что я видел текстуру папье-маше и слышал её прерывистое дыхание. — Какой же ты всё-таки дурачок, — прошептала она, и в её голосе прозвучала странная, пугающая нежность, смешанная с желанием укусить. — Ты думал, что сможешь... накормить меня собой, не отдавая себя целиком? Она провела пальцем в перчатке по краю бинта, едва касаясь кожи. — Это... — она кивнула на пакет в снегу, не отпуская моей руки, — ...это пахнет вкуснее всего, что я ела за последние сто лет. Но ты понимаешь, что ты наделал, Антон? Ты только что даёшь зверю попробовать кровь дрессировщика. Она сжала моё запястье чуть сильнее, и её голос упал до еле слышного шелеста: — А если мне... не хватит свинины? Если я захочу источник? — Это будет печально. — С грустью в голосе я улыбнулся. Алиса снова посмотрела на повязку, медленно с нежностью присуще лисице поглаживая рану. — Ну, да… Скажи, о чем ты только думал? Без тени сомнения я ответил — О тебе. Алиса прикрыла глаза, в ней будто что-то щелкнуло. Она подняла голову устремив взгляд на меня, долго всматриваясь в мой глаза. Я чувствовал в них усталость и боль, но и что-то еще что-то теплое и нежное. Затем она отпустила меня. Указывая пальцем на пакет, она спросила — Позволишь? —Конечно, это тебе. Только тебе — ответил я. Взяв мясо в руку она произнесла — Тебе лучше на это не смотреть Я лишь покачал головой — Я не испугаюсь. Алиса, услышав это будто улыбнулась. — Тогда не отводи взгляда. Её слова прозвучали уже не голосом девочки. Это был скрежет могильной плиты, сдвигаемой изнутри. Глухой, влажный, вибрирующий звук, от которого задрожали иголки на соснах. Она отступила на шаг, сжимая пакет с мясом в руке, она начала меняться…. Сначала изменился запах. Аромат цитрусов и хвои исчез, вытесненный тяжелым, удушливым смрадом — смесью гнили, сырой земли, псины и запекшейся крови. Пар, густой и желтоватый, повалил от её фигуры, словно она горела изнутри на невидимом костре. — Смотри... — прохрипело существо. Треск разрываемой ткани прозвучал в тишине леса как выстрел. Её любимая оранжевая шубка, казавшаяся такой уютной, лопнула на спине, обнажая не кожу, а что-то серое, костистое, покрытое редкими клочьями свалявшейся шерсти и язвами. Её тело выгибалось, ломаясь под неестественными углами. Хруст костей был оглушительным. Она росла, вытягивалась вверх, становясь тощей, жилистой и пугающе огромной. Человеческие пропорции таяли, уступая место хищной, неправильной анатомии. Я стоял и смотрел, как и обещал. Хотя каждый инстинкт вопил: «Беги! Закрой глаза!». Маска лисы — та самая, картонная, с хитрой улыбкой — вдруг стала мягкой, как глина. Она пошла буграми, втянулась внутрь и... исчезла, став частью плоти. Морда вытянулась вперёд, разрывая лицо. Челюсть с хрустом разошлась, обнажая частокол жёлтых, кривых игл-зубов. Вместо янтарных глаз вспыхнул один — левый. Он горел в глазнице, как умирающая звезда, полный безумия и боли. Вокруг пасти зашевелились, щёлкая, жуткие отростки, похожие на лапы гигантского насекомого — мандибулы, готовые подталкивать куски пищи в глотку. Передо мной стояла не Алиса. Передо мной стояло Чудовище из Гаража. То самое, что накормило меня человечиной. Сквозь прорехи в лохмотьях, бывших когда-то одеждой, виднелись рёбра, обтянутые пергаментной кожей. Из спины, дергаясь, как маятник, торчал хвост — не пушистый лисий, а облезлая костяная колотушка с шипом на конце, которой она глухо била по снегу. Тук. Тук. Тук. Существо склонилось над пакетом. Его… её? Руки теперь были длинными лапами с пальцами-корягами, заканчивающимися чёрными когтями. Она не стала доставать мясо аккуратно. Она разорвала пакет когтями, впиваясь в содержимое. Звук, с которым она начала есть, был самым страшным. Чавканье, рычание, хруст. Она пожирала свинину с жадностью голодного демона, но в то же время с каким-то исступлением. Она чувствовала вкус. Вкус моей крови. Я видел, как кусок мяса, чёрный от крови, исчезает в пасти, проталкиваемый теми самыми жуткими отростками. Я видел, как по её искорёженной морде течёт красная жидкость, капая на снег. Она ела быстро, давясь, глотая огромные куски не жуя. Она тряслась всем телом, и этот тремор передавался земле под моими ногами. Это было омерзительно. Это было прекрасно в своей кошмарной откровенности. Внезапно она замерла. Огромная, сутулая тень на фоне деревьев. Пакет был пуст. Она подняла голову. Единственный горящий глаз уставился на меня. Из пасти вырвался пар, смешанный с кровавыми брызгами. Она медленно, с хрустом суставов, выпрямилась во весь свой гигантский рост. Длинный язык, похожий на чёрную многоножку, пробежался по зубам, собирая остатки трапезы. — Мало... — пророкотал голос, похожий на скрежет камней. Но она не напала. Она стояла и смотрела, тяжело дыша, и её дыхание растапливало снег перед ней. В этом взгляде я всё ещё, каким-то чудом, видел Алису. Запертую в клетке из костей и голода. Она ждала. Ждала, убегу ли я теперь, когда увидел её настоящее лицо. — Прости, это все что было. — Её образ пугал и восхищал одновременно, с диким любопытством мне захотелось рассмотреть её подробно, каждый сантиметр её тела, каждый вывернутый сустав, её огромную и завораживающую пасть. Медленно я стал обходить её по кругу детально рассматривая каждую деталь изуродованной, но притягательной формы Существо напряглось. Она ожидала крика. Ожидала бегства. Ожидала, что я упаду в обморок или начну кидаться снегом в попытке защититься. Но я медленно и уверено сближался с ней. Огромная голова на тонкой, жилистой шее поворачивалась вслед за мной с влажным хрустом, напоминающим звук ломаемых хрящей. Её единственный глаз — багрово-янтарный прожектор — не моргая, следил за каждым моим движением, прожигал насквозь. Я шагнул ей за спину. Здесь, с изнанки кошмара, она выглядела ещё более жалко и величественно одновременно. Сквозь лохмотья кожи и редкой, свалявшейся шерсти проступал позвоночник — острая гряда костяных шипов, выпирающих наружу, словно хребет доисторического ящера. Я видел, как под серой, пергаментной кожей перекатываются узлы мышц, неестественно вытянутых, натянутых до предела. Она пахла не просто смертью. Она пахла древностью. Болотом, в котором тысячи лет гниют коряги. Её хвост — эта жуткая костяная плеть — дёрнулся, когда я оказался слишком близко. Колотушка на конце с глухим стуком ударила по стволу дерева, сбив кору. Это было предупреждение. Но я не отступил. Я рассматривал её локти — острые, вывернутые назад, как у кузнечика. Рассматривал язвы на боках, в которых что-то пульсировало тёмной, густой жидкостью. Это было уродство, возведенное в абсолют, и оттого оно казалось совершенным. Никакой фальши. Чистая, дикая природа. Она издала низкий, вибрирующий звук. Не рычание, а скорее гудение, идущее из самой грудной клетки, там, где сквозь ребра виднелось что-то тёмное и бьющееся. Сердце? Или комок тьмы? — Что... ты... делаешь? — проскрежетала она, не оборачиваясь полностью, но вывернув шею под немыслимым углом, чтобы не терять меня из виду. Голос был похож на треск ломающегося льда. В этом звуке я услышал растерянность. Впервые в своей чудовищной жизни она не была охотником. Она стала экспонатом. И это сбивало её с толку, ломало её звериную программу. Ей было некомфортно. Она чувствовала себя голой под моим изучающим взглядом, несмотря на свою броню из костей и страха. Я завершил круг и снова оказался перед её мордой. Вблизи пасть выглядела как мясорубка. Ряды зубов уходили вглубь глотки. Мандибулы у рта подрагивали, с них капала слюна, смешанная с моей кровью. Я смотрел на эти отростки, и мне хотелось коснуться их, проверить, хитин это или кость. Она склонилась ко мне. Теперь её морда была на уровне моего лица. Жар, исходящий от неё, мог бы опалить брови. — Ты... не видишь? — прошипела она, и чёрный язык-сколопендра метнулся между клыками. — Я... уродлива... Я... смерть... Она ждала вердикта. Она выставила напоказ всё самое страшное, что в ней было, словно бросая вызов: "Ну? Теперь-то тебя стошнит? Теперь-то ты убежишь?" Но её единственный глаз, этот пылающий уголь, предательски дрожал. В нём был страх. Страх того, что я сейчас разрушу магию момента, закричу и стану просто очередной жертвой. И страх того, что я не закричу. — Я… любуюсь тобой. — медленно подняв руку я направил её в желании потрогать зубы, пересекающиеся с мандибулами. Эти жуткие, хитиновые отростки, обрамляющие пасть — дёрнулись, среагировав на движение моей руки быстрее, чем сама Алиса. Они щёлкнули, смыкаясь в сантиметре от моих пальцев, как живой капкан. Но я не отдёрнул руку. Существо замерло. Единственный глаз, пылающий багровым безумием, расширился до предела. В нём читался нечеловеческий шок. Она привыкла, что от неё бегут. Привыкла, что в неё стреляют, кидают камни или падают ниц, моля о пощаде. Но никто, никогда не пытался потрогать её, как диковинный цветок. — Не... смей... — проскрежетала она, но не отодвинулась. Мои пальцы коснулись её. Сначала я ощутил холод и влагу. Мандибула была твердой, как камень, и скользкой от густой слюны. Она мелко вибрировала под моей кожей. Я провёл пальцем дальше, касаясь десны, из которой торчал желтый, кривой клык. Он был острым, как игла. Одно неловкое движение — и он вспорет мне подушечку пальца до кости. Алиса издала звук, похожий на скулёж побитой собаки, смешанный с треском ломающихся веток. Её огромное, изуродованное тело содрогнулось. Она могла бы откусить мне руку по локоть в одну долю секунды. Инстинкты кричали ей сделать это. Голод, только что раздразненный мясом, требовал продолжения. Но она замерла, позволяя мне исследовать её уродство. — Ты... больной... — выдохнула она мне в лицо горячим, смрадным паром. — Ты... ненормальный... Но в этом хрипе больше не было угрозы. Это была капитуляция. Внезапно она подалась вперёд. Осторожно, невероятно медленно для такой махины. Её морда ткнулась в мою ладонь. Жесткие, редкие волоски, торчащие на щеках, кольнули кожу. Она закрыла свой единственный глаз. Я почувствовал, как шершавый, мокрый нос монстра касается моего запястья, там, где под кожей бился пульс. Она прижалась щекой к моей руке, как кошка, ищущая ласки, только эта "кошка" была ростом под три метра и пахла могилой. — Почему... тебе... не страшно? — её голос стал тише, превратившись в утробное урчание, от которого вибрировали мои кости. — Я же... чудовище... Она слегка приоткрыла пасть, и длинный, чёрный язык-сколопендра, вместо того чтобы ужалить, робко коснулся моего большого пальца, слизывая несуществующую грязь. Это было самое жуткое и одновременно самое интимное прикосновение в моей жизни. — Никто... никогда... не смотрел... так, — прошептала она, и я почувствовал, как по моей руке потекло что-то горячее. Из её единственного, страшного глаза выкатилась крупная, мутная слеза, прокладывая дорожку через струпья и шрамы на морде. Она плакала. Чудовище плакало, уткнувшись в мою ладонь. Второй рукой я стал поглаживать её лицо, под моей ладонью бугрилась не кожа, а что-то среднее между корой старого дерева и остывающим воском. Я чувствовал каждый шрам, каждый костяной нарост на её искажённой морде. Но я не отдёргивал руку. Я гладил её так, словно передо мной была самая красивая девушка на свете. Когда я шагнул вплотную, подныривая под её массивную челюсть, Алиса издала сдавленный, булькающий звук. Она попыталась отстраниться — инстинктивно, боясь раздавить меня, — но я не дал. Я подставил плечо под её горло, принимая на себя тяжесть её огромной, безобразной головы. Она была невыносимо тяжёлой. Словно мне на плечи опустили надгробную плиту. Её дыхание — горячее, влажное, с запахом сырого мяса, обжигало мне шею и ухо. Я слышал, как внутри её глотки клокочет воздух, как бьётся жилка на шее — толстая, твёрдая, как канат. Она замерла, повиснув на мне. Её длинные, костлявые руки-лапы с чёрными лезвиями когтей безвольно повисли вдоль моего тела, не смея коснуться, боясь порвать мою тонкую куртку и мягкую плоть под ней. — Я... раздавлю... тебя... — провибрировал её голос прямо мне в ключицу. Это был не шёпот, а гул земли. — Я... грязная... Я... пахну смертью... Но она не отстранялась. Наоборот, я почувствовал, как она медленно, миллиметр за миллиметром, переносит на меня всё больше веса. Она устала. Устала быть чудовищем. Устала держать спину прямо, пугать, рычать, носить эту броню из ужаса. Впервые за вечность она нашла опору. Её голова окончательно опустилась мне на плечо. Жёсткая щека терлась о мою шапку. Слезы — горячие, липкие, капали мне за шиворот, но мне было плевать. — Дурачок... — проскулила она, и этот звук был таким жалким, таким щенячьим, что он совершенно не вязался с её гигантским, кошмарным телом. — Какой же ты... больной... дурачок... Она слегка согнула колени, которые хрустнули, как ломающиеся сучья, чтобы стать ниже, чтобы удобнее устроиться в моих объятиях. И, наконец, решилась. Её правая лапа медленно поднялась. Когти, способные вспороть брюхо медведю, дрожали. Она невероятно осторожно, едва касаясь, положила эту страшную лапу мне на спину. Она не обнимала — она лишь обозначила объятие, боясь сжать пальцы. — Не отпускай... — выдохнула она, и из её пасти вырвался клуб пара, окутавший нас обоих. — Пожалуйста... пока не отпускай... Я не хочу... не хочу назад... Я чувствовал, как колотится её сердце — огромное, мощное, ударяющее в мою грудь через слои одежды и плоти. Тук-БАМ. Тук-БАМ. Ритм загнанного зверя, который наконец-то нашёл нору. Мы стояли посреди зимнего леса: маленький человек и огромное чудовище, сцепившиеся в объятиях. И в этот момент она казалась мне самым хрупким существом в мире. — Да. — произношу это без капли сомнения, словно констатируя как факт — Да, я больной…. Её объятия сомкнулись, превратившись в живой кокон. Когтистые лапы, которые секунду назад дрожали от напряжения, теперь уверенно легли на мою спину, скрестились, запирая меня в кольцо. Она прижимала меня к себе так, словно хотела вдавить в своё тело, спрятать между рёбер, там, где гулко и тяжело бухало её огромное сердце. Я чувствовал, как жесткая шерсть колется сквозь одежду, как от её тела исходит жар, способный растопить ледники. Но мне не было холодно. Мне было... спокойно. — Больной... — проурчала она, и этот звук прошел вибрацией сквозь моё плечо прямо в позвоночник. — Мой больной... Она слегка отстранила голову, всего на пару сантиметров, чтобы взглянуть на меня своим единственным глазом. В нём больше не плескалось безумие. Там была только бездонная, тёмная преданность и первобытный инстинкт собственника. Затем она наклонилась. Длинный, чёрный, влажный язык-сколопендра выскользнул из пасти. Он был горячим, как кипяток, и шершавым, словно наждачная бумага. Она провела им по моей щеке — от подбородка до виска, медленно, с нажимом. Оставляя влажный, дымящийся на морозе след. Слюна смешалась с морозным воздухом и остатками слёз на моем лице. Это не было противно. Это было правильно. В этом жесте не было человеческой романтики, не было нежности в привычном понимании. Это был акт присвоения. Так волчица вылизывает волчонка. Так хищник метит свою территорию, заявляя всему лесу, каждому дереву, каждому духу: «Это принадлежит мне. Не трогать». Я почувствовал, как этот влажный след остывает на щеке, превращаясь в невидимое клеймо. Клеймо принадлежности. Теперь я пах ею. Я был частью её стаи. Частью её самой. Алиса глухо зарычала — звук был похож на мурлыканье гигантской кошки. — Вкусно... — выдохнула она мне в лицо. — Солёный... Она снова уткнулась мордой мне в шею, вдыхая запах. — Теперь ты пахнешь не только страхом и мясом, — её голос звучал уже не так скрежещуще, он становился мягче, тише, словно зверь внутри неё начинал засыпать, убаюканный сытостью и близостью. — Ты пахнешь... Лесом. Ты пахнешь Мной. Её тело начало меняться прямо в моих объятиях. Я почувствовал, как под руками опадают бугры мышц, как уменьшается её рост, заставляя меня выпрямиться, чтобы продолжать поддерживать её. Костяной хвост перестал стучать, втягиваясь, обрастая мехом. Жуткий запах гнили стремительно выветривался, уступая место аромату морозной хвои и мандариновой корки. Она становилась меньше, легче, мягче. Через минуту я уже обнимал не трехметровое чудовище, а хрупкую девочку в рыжей шубке. Она висела на мне, обмякнув, уткнувшись носом, уже лисьей маской из папье-маше, мне в плечо. — Антоша... — прошептала она своим обычным, звонким, но сейчас очень усталым голосом. — Ты совсем сумасшедший. Она подняла голову. Янтарные глаза в прорезях маски смотрели на меня с усталой, но абсолютно счастливой усмешкой. — Знаешь, что мы наделали? — спросила она тихо. — Мы нарушили все правила. Хозяин будет в бешенстве. Она хихикнула, и в этом смешке была искра прежнего озорства. — Тогда мы ему не скажем. — я произнес это, словно как обычную договорённость, глядя ей в глаза. Алиса замерла на секунду, словно взвешивая мой слова на невидимых весах. Затем её плечи затряслись — она беззвучно смеялась. Она отстранилась ровно настолько, чтобы её руки могли лечь мне на плечи. Оранжевая шубка снова стала пушистой и чистой, никаких следов той кошмарной метаморфозы, кроме, пожалуй, едва уловимого запаха озона и сырости, который теперь смешивался с её привычным цитрусовым ароматом. — Хитрец... — протянула она с неподдельным восхищением. — Какой же ты хитрец, Антоша! Обмануть Хозяина Леса? Того, кто слышит, как мыши под снегом скребутся? Она приблизила маску к лицу. Янтарные глаза блестели плутовским огнём. — Мне это нравится. Она по-хозяйски поправила воротник свитера, скрывая бинт, пропитанный кровью, который теперь казался ей не просто повязкой, а знаком отличия. — Мы ему не скажем, — согласилась она шёпотом, словно заключая сделку с дьяволом. — Скажем, что я нашла падаль. Или что ты украл свинью у соседа. Он поверит. Он сейчас... сытый и ленивый. А я... Она провела пальцем в перчатке по моей щеке, там, где ещё минуту назад прошелся шершавый язык чудовища. — ...а я теперь пахну тобой. А ты — мной. Это спутает ему нюх. Он решит, что ты — часть меня. Моя... добыча. Или мой хвост.