1. Je sui Richelde de France, fille le roi de France!

      Полин потеряла право считаться человеком в возрасте двенадцати лет.       Но эта истори начнётся не с этого, и даже не с того момента, когда юный Робин Амбер стал оруженосцем сэра Тибольда Эссекского. Наша история берёт своё начало в Иль-де-Франс, двадцать первого августа, когда Адель Шампанская в окружении шести слуг и двух дворовых лекарей рожала долгожданного наседника короны. И пока вся французкая знать мысленно была обращенна в эти скрытые дубовыми дверями покои, настоящая драма творилась в другой комнате, куда далеко не каждому был доступен вход.       Это были покои маленьких принцесс: Алис и Рикельды. И в тот день Алис собиралась убить свою сестру, с которой долгие девять месяцев делила одну утробу, а затем и радостный миг рождения.       Это решение стало самым простым в жизни пятилетней Алис. Она не сомневалась ни минуты и с большей тревогой подходила к выбору хлеба на завтрак. Её даже не останавливало то, что если Рикельда умрёт, то утром придётся целый час простоять на ледянном каменном полу в часовне. А если её заметят за столь страшным грехом, а грех убийства не сомненно самый страшный, это Адель прекрасно знала, то любое наказание будет куда проще выдержать, чем провести ещё секунду жизни рядом с Рикельдой.       Это была вторая попытка убийства, прошлая, к сожалению, закончилась плохо: Рикельда даже не пострадала. Спустя много лет Алис, гонимая от одного венценосного жениха к другому, никому не нужная и обесчестенная, вспомнит этот августовский день и подумает, что может быть именно сегодня всё и началось. Но как она могла остановиться? Ведь Рикельда совершенно точно заслужила смерти. Хотя нет. Опять же: маленькая принцесса Алис понимала ошибочность и этоого суждения, потому что Рикельда не заслужила жить, а в этом заключалась огромная разница.       Рикельда не должна была существовать, и Алис понимала это с такой невыносимой точностью, словно была не пятилетним ребенком в широкой длинной рубашке, украшенной рюшами, а опытным дипломатом, что, скучая, взирал на людскую чехарду.       В чем же заключалась беда Рикельды? В её существовании. Алис не могла найти другой ответ. С самого их рождения, а может даже и раньше, кожа Алис покрывалась розовыми пятнами, когда сестра была рядом, а дышать становилось тяжело. Лекаря твердили, что это реакция на травы, которые для отдушки служанки клали в колыбель, но Алис знала, что это ложь. Она видела это. Рикельда выссасывает из неё жизнь, точно болотная пиявка, и ничего, совершенно ничего не даëт взамен. Значит, Рикельду надо убить.       План был достойный короля. Когда слуги из-за праздного любопытства отвлеклись на происходящее в покоях королевы, Алис взяла со стола тяжёлый для её слабогго тела чугунный подсвечник и ударила Рикельду, что сидела на полу и играла в деревянные куклы, по затылку. Шесть раз.       Тут, конечно, бы всё и закончилось, а история навсегда бы забыла, что у короля и королевы было трое дочерей, а не двое, как нагло врут книги, но Рикельда снова не умерла. Был у неё столь досадный изъян. Она не проонила ни звука и сидела, приглаживая кукле соломенные волосы. А затем, когда Алис, содрогаясь от ужаса, с грохотом уронила подсвечник на пол, повернулась. Кровь текла по её макушке и алой вуалью покрывала выпуклый лоб и тонкие бесцветные брови.       — Наигралась? — поинтересовалась Рикельда и ладонью вытерла кровь с лица. — Теперь помоги мне убрать здесь, а то няня поругает нас обеих.       Алис облизула губы, покрытые сухими бляшками, и кивнула. Ничего. Она попробует еще.       Как хорошо. Как замечательно, что не пришлось долго ждать!       Минуло не больше пяти лет, и вся королевская семья, вместе с полусотней слуг, десятью гвардейцами, шестью баронами и одним епископом уехали из парижской резиденции в Этамп, чтобы скоротать там осень и зиму. Шато Этамп всегда напоминал Алис сорванный клевер, и она верила, что это принест ей удачу.       Тихим вечером пятого сентября Алис и Рикельда в сопровождении няни и двух служанок поднялись на круглую башню де Гинетт, чтобы насладиться полночным звездным небом. Одна из служанок принесла корзинку с горячим хлебом, но Алис гнусаво пожаловалась, что на улице ветренно и отослала её за овечьим пледом. Няня и другая служанка остались на пыльной каменной лестнице.       Рикельда встала на белый выступ башни и посмотрела вниз. Если бы не факелы, озаряющие подъезд к Тур де Гинетт, то она бы совершенно точно увидела бы только тьму. А сейчас можно было разглядеть дорогу, окантованую короткой травой и кусты барбариса. Алис недовольно покосилась на ненавистную сестру. Старшая, Маргарет, конечно, будет злиться, но потом поймёт. И возможно даже пожалеет несчастную Алис. Когда узнает, сколько мук ей пришлось вытерпеть из-за того, что она родилась вместе с Рикельдой.       За эти пять лет Алис много думала о своём желании отнять жизнь сестры, но пришла лишь к одному выводу — иногда думать вредно. Воспитательница часто говорила ей, что если ответа нет в твоём сердце, то всегда можно спросить Бога, — он то, вне всяких сомнений, знает больше, чем может даже представить человек. И Алис спрашивала, но Бог упрямо, а быть может, даже мстительно молчал. Стал бы он слушать внимательнее в базилике Сен-Дени, или на вопрос Алис ни у кого нет ответа? Она не желала таскать в своей голове тяжесть этих размышлеий.       — Убьёшь меня здесь? — спросила Рикельда, обернувшись. Она стояла на каменном выступе, ночной ветер трепал её длинные светлые волосы.       Алис не знала, что ответить, потому что в этот момент на неё, наконец, нахлынул ужас от осознания происходящего. Ей десять. Она принцесса Франции. И она мечтает убить свою сестру.       — Да или нет? — Рикельда смотрела на неё сверху-вниз, и глаза её, ядвито-рыжие, казалось, принадлежали человеку очень-очень старому.       — Да! — выпалила Алис, чувствуя, как по щекам потекли слёзы, и, наконец, сказала то, что носила в сердце с того самого дня, как отец привёл её в базилику Сен-Дени к могиле матери. — Она бы осталась жива, если бы у неё родилась только я. Это ты убила маму!       Ей было горько осознавать, что тяжесть этих мыслей всë-таки проникла ей в голову, и возможно, покрыла сажей душу. Отец говорил, что каждый, имеющий власть рано или поздно совершает убийство, дело лишь в том, когда это убийство произойдёт. Алис хотела, что как можно бы раньше. Она не выдержала бы больше ни дня… нет! ни секуны рядом с Рикельдой. Алис зажмурилась, словно видеть сестру стало физически больно, и протянула вперёд руки, намереваясь то ли задушить ту, то ли столкнуть вниз. Ладони впечатались в мягкий живот.       — Вот как? — тихо поинтересовалась Рикельда. — Я не сделала тебе ничего плохого, моя дорогая сестра.       Алис раскрыла глаза. Рикельда смотрела на неё и мягко, точно мать, улыбалась.       — Ты не должна была рождаться.       — А кто решает? — Рикельда чуть склонила голову, — ты?       — Пусть даже я. Пусть! Богом клянусь, я никогда никому не желала зла, но ты верно послана мне Дьяволом!       Рикельда негромко замеялась.       — Хорошо, милая сестра.       Она скинула туфли и приподнялась на выступ выше. Алис заметила, что красная роба сестры испачкалась чем-то белым, а на щиколотке виднелся широкий шрам.       — Не пожалеешь? — спросила Рикельда, повернув голову. Ветер трепал её густую чëлку, и на миг Алис подумала, что у неё ведь точно такая же. И эта копна пшеничных волос — её же! В них всë совершенно одинаковое, кроме цвета глаз, и это ужасно, потому что Алис вдруг почудилось, что это она стоит на вершине башни и смотрит вниз, перегнувшись через белую каменную стену.       — Не пожалею, — ответила она упрямо.       Рикельда улыбнулась и наклонилась вниз так быстро, что перед глазами Алис промелькнули только юбки сперва шерстянная красная, затем нижняя белая, а потом она увидела голые грязные пятки, и раздался противный звук удара. Алис дёрнулась, точно внутри неё оборвался трос, который все эти годы держал её, и подбежала к краю. Глянула вниз. Оранжевый свет факела осветил распластаную на дороге Рикельду — ненавистная сестра лежала, раскинув руки, и ноги её были вывернуты в разные стороны, точно зубцы на короне Капетингов.       Поговорка была права — на третий раз Рикельда умерла.

***

      Полин открыла глаза.       В самое ухо уютно гудел вентиллятор, набирая обороты. Лето в Краснодаре невыносимо жаркое.       Полин приподнялась и провела рукой по шее сзади, стирая капли ночного липкого пота.       Июль. Снова пятое.       Она опустила босые стопы на овальный бежевый коврик с длинным ворсом, купленный ещё шесть лет назад на Тургеневском. Она провела ладонями по лицу, стирая остатки сна, и, вздохнув, посмотрела на свою маленькую комнату. Удивительно, как последние десять лет жизни превратились в сон. Полин засмеялась. Встала, стянула со спинки кресла халат, прошла в ванную комнату. Быстрый взгляд в зеркало — заметить глаза цвета янтаря и раздражённо отвернуться, пытаясь совладать с желанием пробить глазницы обратной стороной зубной щётки.       Паста со вкусом мяты. Как же приятно. Она засмеялась. Иногда после путешествия во времеии, а Полин называла эти моменты своей жизни именно «путешествиями», потому что правда была слишком жестока, банальные вещи кажутся невероятно полезными. Предметы быта, купленные в Магните внизу у дома, тихо гудящий холодильник, морозилка, набитая мороженным, господи, унитаз! — как этого не хватает во время путешествий в прошлое.       Она снова засмеялась и тут же вздрогнула, Это дурной знак. Бабушка говорила: смех без причины — признак дурачины! Эх, ба, если бы ты знала, если бы ты знала.       Полин вытрела лицо полотенцем. В зеркало не смотреть. Быстрый поворот направо к двери, но мозг всё-таки успевает поймать в отражении растёпанные светлые волосы и бледную скулу.       — Je sui Richelde de France, — нараспев сказала она себе, заходя на кухню. В одном месте пузырился линолиум. Ящик снова вывалился, точно язык изо рта висельника, — fille le roi de France!       Засмеялась в третий раз. Достала из шкафчика банку Якобса, включила чайник. Погремела посудой в поисках чайной ложечки, не нашла. Ладно, помешает вилкой. Сзади скрипнул стул, Полин тяжело вздохнула и закатила глаза, уже прекрасно представляя, что еë ждёт.       — Здравствуй, Полина.       Она обернулась. Никого, как впрочем и всегла.       — Я — Рикельда, дочь Людовика и Констанции. Ну на крайний случай — Поли́н.       На стуле возникла очень худая, словно вытянутая в длину женщина, в чёрном платье с высоким горлом.       — Я тебе, конечно, верю. — Она взяла со стола серебристый айфон Полин, — но хочешь, мы откроем Википедию и прочитаем сколько у Констанции Кастильской было детей? Я знаю только о двух прекрасных девочках: Маргарет и Алис.       — Пошла на хрен эта Алис!       — Что, — вздохнула женщина, — не смогла поладить с ребёнком?       — Она… — Полин потëрла пальцами лоб. — Она поняла, что я — ошибка, и вся её природа обернулась против меня. Ты говорила, что дети могут подобное…       — Жаль, — коротко произнесла женщина. — Попыток у тебя осталось немного. Иди-ка сюда, Полина.       — Ты же не станешь проверять меня сейчас, когда я даже не выпила кофе?       — Иди ко мне.       — Верóника.       — Полина? — чёрные глаза смотрели, не моргая.       Пришлось подчиниться. Чтобы не тратить время, Полин сразу распахнула халат и отвернулась. Вероника достала из кармана электронку и закурила, выпуская яблочный дым куда-то в область грудной клетки Полин.       — Вижу, сейчас обошлось без последствий. В прошлый раз у тебя, помнится, сильно болела шея.       — Мне отрубили голову! — возмутилась Полин. Палач тогда плохо наточил меч, и вся площадь перед Лувром с ужасом и восторгом наблюдала, как несчастная голова Полин с первого раза не слетела с плечей.       — Да-да, — безэмоционально кивнула Вероника, — но тогда был твой первый полноценный раз. — Её взгляд упал ниже на ступни Полин. — Шрам не проходит? Ты точно не помнишь, откуда он?       Полин поджала губы.       — Нет.       Вероника немного помолчала, покурила, раздумывая. А затем кивнула, позволяя Полин запахнуть халат.       — Налей-ка и мне кофе.       — Попьёшь в своей адской котельни, — буркнула Полин.       — Дорогая, я не…       Полин резко развернулась, указывая на грудь Веронике ножом для сливочного масла.       — О да, ты не демон, ты куда хуже. Потому что, я уверена, что даже Дьявол был бы милее и сразу бы убил меня.       Вероника устало прикрыла глаа.       — Ты же знаешь, что я не наказываю тебя, а пытаюсь помочь. Никто не виноват в том, что с тобой случилось…       Полина фыркнула и бросила нож в раковину.       — Иди к чёрту.       — Нам надо понять, что делать дальше, иначе…       — О Господи, Вероника, заткнись! Я прекрасно знаю, что будет, если мы не сможем преткнуть мою проклятую душонку. Поэтому, будь так добра, просто свали.       Глубокий шумный вздох. Полин поняла по тяжёлому взгляду чёрных глаз, что погорячилась, но совершенная глупость лезть к ней, когда она только вернулась из путешествия. Выдвинув стул, Полин села и опустила голову на раскрытые ладони. В прошлый раз её неделю мучила лютая мигрень, а сейчас ни боли, ни слабости. Только жуткая ненависть, жрущая тело. Полин казалось, что она недостойна жить, всё её существование в этом мире — большая ошибка Бога, возможно, именно это и понимала Алис. Кто-то парирует, что Бог не ошибается, но в случае с Полин ситуация полностью менялась. Ей было двенадцать, когда она потеряла право на существование. Ей было двенадцать…       — Давай ещё раз, — сказала Вероника и коснулась холодной рукой её запястья. — Я найду тебе место получше. Слово даю.       Полин усмехнулась.       — Если не выйдет, ты и твоё сучье племя оставите меня в покое.       — Хорошо.       Полин вздохнула, чувствуя, что глаза начинает щипать от слёз. Невыносимо жить с этим проклятьем, но впереди не просто адские муки — о, ад был бы чудом! — а такой ужас, который с трудом бы передал сам Лавкрафт. Душа человека весит совсем немного, проклятая душа становится неподъëмна для обычного тела. Полин не знала, куда деть себя от этой боли и как спастись, поэтому была готова оттолкнуть от себя единственного человека, что знал о её беде.       — Давай прямо сейчас, — отчётливо проговорила Полин, упираясь взглядом куда-то в область ключицы Вероники. — Выпью кофе и начнём.       — Погоди. Ты ещё не отдохнула.       Полин засмеялась. Но быстро подавилась смехом и упрямо посмотрела на собеседницу.       — Я сказала: сейчас.       — Ты можешь умереть, — после короткой паузы призналась Вероника и Полин уловила в её словах жалость. Ужас какой.       — А тебе не плевать?       Кофе был безвкусный. Полин влила его в глотку ещё горячим покрытым невесомой поволокой пара. Поморщилась, запрокидывая голову. Ужасно.       Вероника сидела всё эти несколько минут без движения и смотрела выпученными глазами в зелёную плитку на стене. Искала. Как она сказала в прошлый раз: прочёсывала историю.       — Нашла, — объявила Вероника и распрямила плечи. — Начало двадцатого века, Лондон. Родишься в семьи трубочиста. Шестой ребеной. Бедно, грязно, но может сработать.       — Ты говорила это и в прошлый раз, а меня трижды пыталась прикончить близняшка.       — Не начинай, — вздохнула Вероника и пристально посмотрела в глаза Полин. — Желаю тебе хорошей жизни и лёгкой смерти, дорогая.       Полин почувствовала горячий ветер на лице. Он приятно касался её кожи и губ, точно неопытный любовик. По виску стекла капелька пота, и Полин распахнула глаза. Бескрайняя пустыня, что предстала перед ней, напоминала огромное терракотовое покрывало. Барханы уходили в даль за края горизонта, а бледно-жёлтое солнце таяло на сером небе.       — Это не Лондон, — вздохнла Полин и осмотрелась.       Пустыня простиралась только впереди. Она шла волной, то опускаясь искрящимся на солнце велюром, то поднимаясь так высоко, что приходилось запрокидывать голову. Сзади же располагался песочно-жёлтый город, над которым вздымались грубо построенные башни из крупного камня, увенчанные зубчатой верхушкой. Некоторые стены покрывал тёмно-зелёный плющ. Откуда-то очень сильно несло помоями, но этот запах смешивался с солённым ароматом моря.       Закончив изучение местности, Полин решила осмотреть себя, и каково же было её удивление, когда она поняла, что снова попала в тело Рикельды Французской. Плоть, которая была ей знакома, — девочка лет девяти, немного пухлая, невысокая даже для своих лет, волосы, похожие на солому и цветом и фактурой, вечно обгрызаные короткие ногти (за это ей нередко попадало от учителей и монашек-воспитателей). Утопая босыми пятками в песке, Полин думала. Мысли её походили на цунами, что с оглушающей силой набрасывалось на берег. Вероника ошиблась, возможно, виной тому спешка или очередной промах Вселенной — Полин бы не удивилась! — но это всё не важно, суть одна: её душа снова попала в дремучее ужасное Средневековье, ведь, если судить по башням и виду города, это точно век одиннадцатый-двенадцатый, ну в самом крайнем случае тринадцатый. А ещё придётся таскать это хрупкое тело, не способное практически ни на что. Одна радость — здесь нет Алис с её вечным желанием забить Рикельду камнями за сам факт её существования. Распрямив плечи, с обречëнным вздохом Полин двинулась в сторону города.       Идти босиком по песку было ужасно. Полин старалась ставить ступни боком, чтобы меньше касаться кожей горячей поверхности. Она вспомнила, как ездила с родителями на море, странно, прожила всю жизнь в Краснодаре, а на море была раза три и то в раннем детстве. Очень захотелось рассмеяться и, весело подбрасывая ноги, побежать в прохладную воду. Мама бы, аккуратно перепрыгивая через чужие шлëпанцы, полотенца и панамки, бежала бы следом, всё ещё пытаясь надуть купленный по дороге к пляжу круг. Полин горько усмехнулась. Мама умерла очень давно, так давно, что Полин приходилось морщить лоб, чтобы вспомнить её лицо.       Напрасно. Напрасно прокручивать радостные моменты пошлого, ведь они никак не помогут сейчас. Полин злобно вытерла пот над губой. Чёртова жара! Она ненавидела лето. Слава Богу, сейчас есть вентиляторы и кондиционеры… Ну то есть, не сейчас. Полин мысленно застонала. Есть шанс, что ей придётся прожить очень долго здесь, кажется, на окраине мира, далеко от нормальной цивилизации. Сколько лет до первого кондиционера, а?       — Семья трубочиста уже не кажется мне чем-то плохим, — усмехнулась она.       Город вблизи был скрыт за двумя стоящими друг за другом стенами. Башни же располагались так близко друг к другу, что Полин с трудом могла разглядеть клочок неба между ними. Она не сомневалась, что стоит ей открыть рот, как местный незнакомый ей язык польётся из неё точно родной русский. Так было во Франции уже дважды. Поэтому Полин уверенна шла в сторону городских ворот, планируя зареветь на глазах у стражи и наплести грустную историю о том, как она заблудилась, а дурак-папаша куда-то пропал, видно, валяется после бочонка вина где-нибудь в кювете.       У ворот крутился рыцарь. Он был невысоким, несмотря на тяжесть доспех, осанку держал прекрасно. Шлем рыцарь сжимал подмышкой. Увидев Полин, он предупредительно взмахнул рукой.       — Ты что здесь делаешь, дитя?       Полин уже было раскрыла рот, чтобы посвятить его во все выдуманные горести своей юной жизни, как массивные деревянные врата со скрипом раскрылись, и сперва Полин услышала лошадиное ржание, а затем увидела других рыцарей, смотрящих на неё сверху-вниз. Но впереди на белой в крупных серых пятнах лошади сидел мальчишка. Он был худым и низким. Полин ни за что на свете не дала бы ему больше восьми лет. На нём была шёлковая красная туника с широкими длинными рукавами, украшенными золотыми лентами, и белые хосы из тончайшей шерсти. Полин, несмотря на солнце, что светило в ее сторону, вскинула голову и посмотрела на мальчика, желая разглядеть его лицо. Но это оказалось трудно, и Полин, сведя брови, отвернулась. Она запомнила только золотистые волосы мальчика.       Рыцарь, что стоял у ворот, вдруг словно опомнился и поклонился.       — Удачной вам дороги до Тира, Ваше Высочество! — зычно прокричал он.       Мальчик, как показалось Полин, чуть смущенно улыбнулся, а затем, будто не зная, куда девать взгляд, посмотрел на неё. Полин, чьё детство благодаря разным телам длилось дольше положенного, знала лучше многих, что детям свойственно задерживать взгляд. Она спокойно отнеслась к тому, что мальчик смотрит на неё дольше, чем нужно, чтобы оценить внешний вид незнакомца, и даже попыталась немного улыбнуться ему, но усталость, солнце и постоянная тяжесть в груди помешали ей это сделать.       — Я бы хотел узнать твоë имя, — сказал мальчик нарочито вежливо, словно не зная, как именно к ней подступиться.       Она ответила, не думая: — Поли́н.       Рыцарь громко кашлянул, а один из всадников, который находился по правую сторону от мальчика, по-доброму рассмеялся.       — Меня зовут Полин, Ваше Высочество, — тороливо исправилась она.       Он медленно кивнул, а затем пришпорил коня, и рыцари, поднимая в воздух песок, помчались в сторону пустыни.       — И я рада знакомству, — фыркнула Полин, стряхивая с одежды прилипший песок.