2/11

Стены молчали. Стены не говорили. — У вас есть два месяца и одиннадцать дней, — ручка неровно скребла по бумаге, следуя за монотонным голосом эмиссара. Он говорил: — Не рассчитывайте на спасение свыше. Всё, что у вас есть, — вы сами. Ищите выход, ройте подкопы ложками, зубами, руками, но никто, кроме вас самих, вас отсюда не вытащит. Стены имели черный в подоттенке, сочились влагой мхов и плесени. Сидеть здесь равно что неспешно разлагаться — тюремная камера. — Либо же, — шарик в ручке предсмертно взвизгнул, плеснулся чернилами и обмер. Эмиссар аккуратно подвернул бумагу для подписи. — …Вы можете покинуть камеру. Два месяца и одиннадцать дней. Дверь откроется, и вы сможете сбежать. Вероятность, что вас расстреляют, — пятьдесят процентов. В любом месте, где бы ни было, здесь за ноги цеплялись руки полуневидимых сожителей камеры — они впивались; впивались, настойчиво скребли, так, что под их ногти забивались чешуйки мертвой кожи, и вновь. Вяло обкольцовывали пальцами голень. Одна любила: лежала под матрацем, и ее острые локти, шевелясь, даже через слои дешевой перины елозили по худым бокам. А второй так: шмыгал носом да кашлем заходился — незримый, о его существовании говорил лишь тонкий шлейф из человека, смазанное пятно, его неосязаемое присутствие. И шмыгающий нос и сухой лающий кашель. — И что же? — улыбался эмиссар с длинными болезненно пунцовыми пальцами, переворачивавшими для подписи бумагу. — Готовы испытать судьбу? Через два месяца и одиннадцать дней. Оно на молчаливых, но слушающих стенах написано: «2/11». Когда время выйдет, если иной выход не найдется, придется выйти. Эта тяжелая зеленая дверь откроется, и за ней протянется вереница дул винтовок. Пятьдесят на пятьдесят. Всё или ничего. Отсчет идет.