11/2

— Привет, как дела? — Нормально, у тебя как? За замшелыми стенами, под забивающимися в поры кожи песками. Там, где много говорили, смеялись и сулили: яркого будущего, безоблачных надежд, свадьбы, жизни. Неба. И дышало постоянство, и сквозили впечатления. Занимались тригонометрические функции в проекциях формул, разверзались пасти разваливающегося порядка. Мир. Целостный, полный — он. Мир. — Живем потихоньку. Дочка двойню родила, представляешь? Пузатые, по пять кило, представь? «2/11» — грозным ликом высится на грязных кирпичах, печатается на изнаночной стороне черепа. Под крики чаек и пышущий ветер. Солдаты опустили винтовки, войне конец. Пакт о ненападении подписан. Так и пройдены бесконечные коридоры, а сожители те, два недоброжелателя, поднялись из гробов своих, ощупали, боясь, рук чужих — неуверенно перехватили, милясь. Бывшие смертоубийцы, подговоренные иностранным, чужим, забежным эмиссаром — они свободны. Два месяца. — Да, — вяло, — здорово. Одиннадцать дней. — Мы их вырастим — здоровых умняг. Они на работу пойдут. Меня вот повысили. Ты, — говорит, — заслужился, — говорит, — добросовестный работник, — говорит. Начальником, — говорит, — терь будешь. Как сказал босс, скажи? Теперь они не здесь. Теперь в них ревет море огнедышащего дракона, живет свет протяженно вянущих лесов и поет наливистая сочность земных глубин. Красота. Одухотворенная звезда их на открывшемся взорам небосводе горит — ненастоящая — горит! Озаряет светом, светом — фальшивым — улыбки на лицах их, щурящиеся глаза их, простирает руки, богоявленная, воссиянная, и истово кричит — кричит под бой прибоя — кричит под вой мотора — кричит обезличенным главным героем: — Друг? Что с тобой? Ты будто не здесь. — Не здесь. — И не был. — И не буду. Знаешь, я думаю. Много думаю. О жизни. О смысле. И вообще. Как много я упускаю, находясь здесь и сейчас. Говоря с тобой. Об обыденном и простом. Пустом. Когда в голове — ад, война. Друг, ты знаешь, я не здесь. Давно не здесь. Я в голове — а в голове война прошла, сменилась власть. Мне снилось, друг, что я не здесь. Что в камере не я, не он, не ты — другой. И правительственный эмиссар чертил мне невидимыми чернилами приговор. И я там. Стою бездной целованный, вылюбленный и облюбованный. Дали мне два месяца и одиннадцать дней. И пока я — не я — бежал под строй конвойный по коридору вдаль. В реальности считал дни, месяцы. Секунды. Час. Когда пройдут два месяца, одиннадцать дней — одиннадцать секунд и два часа. Вырывал листы из календаря, рисуя в них — себя. Ждал конца. А там, в Новый год, когда родились твои сыновья. Выпил таблеток. Горсть. Молил эмиссара, молил себя. Русскую рулетку. Таблетку-дуру. Подействуй. Действуй. Давай. Убивай меня. Попади пуля-дура в меня — под винтовки в темницах. Темница — моя голова. Я. Я сам. И то, что я стою здесь, перед тобой, слушаю о твоих сыновьях — разве не чудо ли, а? Пятьдесят на пятьдесят — размеренно вымеренная доза. Не умереть и не встать. Погибнуть и дать себе шанс. Я закрыл глаза. Бежал под гул солдат. Бежали мои «я» — она и он. И я. Считал — до истечения одиннадцати минут, двух часов. Заснул. Кома. Скользит ботинок — упал. А когда проснулся, то не понял, где я. На берегу ли моря — свободы, свободы от вервий жизни и того себя. Или сплю. Навсегда. Но я свободен. Теперь — да. А сокамерник говорит: — Старший-то какой молодец вырастет — карапуз ученый не по годам! Младшего погоняет «Папа» говорить. Ух какой! Звезда бросила распинаться в пылких речах. Замолчала, упала перед сокамерниками, плеснув напоследок коротким отблеском хвоста. На небосводе. Свободы от собственного «я». Несказанные слова, недобитые разговоры. Пустая трепня. Вся любовь, воодушевление и страсть — в голове. И правда похоронена под слоями выспренных улыбок. Тоскливых мыслей. Ответов ради галочки. Навсегда. А Он говорит: — Поздравляю. Да.