Часть 1

Дом, в который их поселили, стоял на пригорке, чуть в стороне от остальных строений посёлка. Сруб из тёмного, почти чёрного бревна казался частью леса — не построенным, а выросшим из земли. Веранда покосилась, будто устала держать крышу, а резные наличники изображали то ли птиц, то ли зверей — неясных, словно вырезанных по памяти. Окна были заклеены плёнкой, и только один угол стекла оставался чистым — как глаз, наблюдающий за миром. На крыше трепетал выцветший лоскут ткани, привязанный к антенне. То ли флажок, то ли оберег. — Это?.. — Вернон застыл, вылезая из машины. — Это и есть «жильё»? Вы серьёзно? — Он обвёл взглядом окрестности, нахмурившись. — Где тут вообще цивилизация? Где магазины, где дороги? Где, чёрт возьми, хотя бы асфальт? — Здесь воздух, — отрезала Петуния, не оборачиваясь. — А не выхлопные газы и сосед с дрелью под окнами. — Воздух, — передразнил он, — прекрасно. А ещё, может, и электричества нет? Или мы теперь в пещере жить будем, как эти… как их… отшельники? Дадли молчал. Он стоял, вцепившись в рюкзак, и смотрел на лес, как на врага. Его пуховик был новенький, с биркой, но уже казался неуместным — слишком ярким, слишком городским. Он не понимал, зачем они здесь. Никто ему толком не объяснил. Гарри же, наоборот, будто оживился. Он вышел из машины сам, без просьб и без помощи, и, шатаясь, пошёл к крыльцу. Снег под его ногами хрустел — звонко, как будто приветствуя. Он остановился, вдохнул морозный воздух и вдруг улыбнулся — едва заметно, но искренне. — Осторожно, ступенька гнилая, — раздался голос. Из-за угла дома вышел мужчина лет пятидесяти, в ватнике, с седой бородой и глазами цвета льда. Он держал в руках вязанку дров и смотрел на них без удивления — будто знал, что они приедут именно сегодня, именно в этот час. — Вы, значит, и есть англичане, — сказал он, кивнув. — Ну, добро пожаловать. Я — Пётр Михайлович. Дом ваш, пока не обживётесь. Печка топится, вода в колодце, туалет — во-он там, за сараем. Дрова под навесом. Если что — стучите. Вернон замер. Потом медленно повернулся к Петунии: — Он сейчас пошутил, да? Скажи, что пошутил. — Всё в порядке, — спокойно ответила она. — Мы справимся. — Справимся? — Вернон повысил голос. — Справимся?! Ты привезла нас в чёртову глушь, где туалет на улице, а вода — в колодце! Это не лечение, Петуния, это… это каторга какая-то! — Это шанс, — сказала она, глядя на Гарри. — И я не позволю его упустить. Внутри было тепло. Пахло дымом, сушёными травами и чем-то ещё — терпким, как смола, как старое дерево. На стенах висели фотографии: охота, рыбалка, чёрно-белые портреты с серьёзными лицами. В углу стояла пузатая печка, на дверце которой был вырезан медведь — не мультяшный, а настоящий, с тяжёлой лапой и мудрыми глазами. Гарри подошёл ближе, провёл пальцем по узору. — Это он, — вдруг сказал Пётр Михайлович, — хозяин здешний. Медведь. Не тот, что по лесу ходит, а другой. Старый. Умный. Смотрит. — Вы имеете в виду… духа? — осторожно спросила Петуния. — А вы, значит, не совсем городская, — усмехнулся Пётр. — Да, духа. Здесь без них никак. Лес — он живой. Он не любит, когда к нему с шумом. А если полюбит — может и помочь. Вернон фыркнул, но уже без прежней уверенности. Он чувствовал себя лишним, как человек, которого не спрашивали, но всё равно привезли. Петуния смотрела на Гарри. Тот всё ещё стоял у печки, и впервые за долгое время не выглядел уставшим. Не просил лечь. Не жаловался на головную боль. Просто стоял. И дышал. — Он будет здесь в безопасности? — спросила она тихо. Пётр Михайлович посмотрел на неё долго, потом кивнул: — Если лес примет — будет. А если нет… ну, тогда никто не поможет.

***

Вечером, когда дети уже спали, а в печке потрескивали дрова, дом наполнился вязкой тишиной. Петуния сидела у окна, завернувшись в старый плед, и смотрела, как за стеклом медленно кружится снег. Вернон ходил по комнате, как зверь в клетке. Он не мог уснуть. Не мог успокоиться. — Я всё думал, — начал он наконец, голосом, в котором дрожала злость, — может, я сошёл с ума. Может, это я один вижу, что происходит. Но нет. Это ты. Ты сошла с ума, Петуния. Она не ответила. Только сильнее сжала чашку в руках. — Ты вытащила его из клиники, — продолжал он, — без разрешения, без консультации, без плана. Просто… собрала вещи и увезла нас в чёртову Сибирь! В деревню, где туалет на улице, а электричество — по расписанию! — Я не могла больше ждать, — тихо сказала она. — Он угасал. Ты сам это видел. — Видел?! — Вернон вскинул руки. — Я видел, как за ним ухаживали профессионалы! Как его лечили! А теперь он в доме, где стены продувает, где волки воют по ночам, и где ты, мать твою, спрашиваешь у местных про «духа медведя»! Он подошёл ближе, навис над ней. — Признайся. Ты просто хочешь его угробить. Ты устала. Ты решила, что лучше пусть умрёт здесь — красиво, на фоне ёлок и снега, — чем в палате. Так? Петуния медленно подняла голову. В её взгляде не было ни страха, ни слёз. Только усталость. И что-то ещё — холодное, как лёд в колодце. — Я хочу, чтобы он жил, — сказала она. — А не умирал под лампами, в одиночестве, среди трубок и приборов. Я хочу, чтобы он хотя бы раз вдохнул полной грудью. Чтобы почувствовал, что он — ребёнок, а не пациент. — А если он умрёт здесь? — прошипел Вернон. — Если ты ошиблась? Если твои сказки про «целебный воздух» окажутся бредом? — Тогда я буду знать, что сделала всё, что могла, — ответила она. — А не пряталась за чужими решениями. Он отшатнулся, как будто она его ударила. — Ты не подумала о Дадли. О нём ты подумала? Он тоже ребёнок. Он не просил жить в этой дыре. Он не просил делить мать с твоим племянником, которого ты десять лет держала на расстоянии вытянутой руки! — Я не делю, — прошептала она. — Я просто… я не могла раньше. Я боялась. А теперь — поздно бояться. Вернон отвернулся. Он чувствовал, как внутри всё сжимается — от бессилия, от страха, от того, что он больше не узнаёт женщину, с которой прожил половину жизни. Она изменилась. Или, может, наконец стала собой. — Ты не права, — сказал он глухо. — Это не забота. Это… фанатизм. Ты поставила всё на одну карту. И если ты проиграешь — мы все проиграем. Петуния не ответила. Она подошла к печке, подбросила полено. Огонь вспыхнул, осветив её лицо. Оно было бледным, но спокойным. Как у человека, который уже принял решение. — Я не прошу тебя понять, — сказала она. — Только не мешай. Вернон молчал. Он смотрел, как пламя отражается в её глазах, и впервые за много лет чувствовал: она ушла куда-то, куда ему не дотянуться. И, может быть, Гарри — уже не его враг, а его замена.