Часть 2

Гарри не спал. Он лежал на узкой скрипучей кровати, завернувшись в колючее шерстяное одеяло, и слушал, как внизу, под его комнатой, глухо перекатываются голоса. Сначала — неразборчивый гул, будто ветер в трубе. Потом — отдельные слова, резкие, как щелчки. Вернон говорил громко, с нажимом, срываясь. Петуния — тише, но упрямо, с той особой сталью в голосе, которая появлялась у неё, когда она решалась на невозможное. Гарри не хотел слушать. Но не мог не слышать. — …ты вытащила его из клиники! — гремел Вернон. — Без разрешения, без врачей, без плана! Просто — в глушь! В чёртову Сибирь! — Я не могла больше ждать, — спокойно, но твёрдо отвечала Петуния. — Он угасал. Ты сам это видел. — Видел?! — Вернон почти захлебнулся. — Я видел, как за ним ухаживали профессионалы! А теперь он в доме, где туалет на улице, а медведи, прости господи, — духовные сущности! Пауза. Тишина. Потом — голос Вернона, тише, но с ядом: — Признайся. Ты просто хочешь, чтобы всё закончилось. Чтобы он… ушёл. Только не в палате, а красиво. На фоне ёлок. Так? Гарри сжал кулаки под одеялом. Он не плакал. Просто лежал и слушал. И чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, ледяной ком. Я правда обуза? Может, он прав… Он отвернулся к стене, уткнулся лбом в холодную деревянную стенку и сжал зубы. Сон не пришёл.

***

Утром в доме пахло дымом, хлебом и мёдом. Петунии не было — ушла за водой. Вернон сидел у печки, уткнувшись в старую газету, и делал вид, что читает. Газета была неделей давности, но он листал её с видом человека, которому больше нечего контролировать. Гарри сидел у окна, завернувшись в плед, и наблюдал, как на стекле медленно тают снежинки. Он ждал, пока Дадли завяжет шнурки. Тот собирался идти с Петром Михайловичем — смотреть, где можно ловить рыбу. — Дадли… — тихо сказал Гарри. — А? — тот не обернулся, продолжая возиться с ботинком. — Ты… тоже считаешь, что я обуза? Дадли застыл. Потом медленно выпрямился, сел обратно на лавку и посмотрел на брата. В его лице не было злости — только усталость и что-то похожее на тревогу. — Ты это к чему? — Я слышал, — Гарри опустил глаза. — Вчера. Ночью. Как дядя Вернон с тётей ругались. Про меня. Дадли вздохнул. Потёр лицо ладонью, будто хотел стереть с него всё, что накопилось за последние месяцы. — Слушай… — начал он, — я не знаю, как тебе это сказать. Но, наверное, честно будет так: да, я злился. Раньше. Сильно. Ты болеешь, мама всё время с тобой, папа орёт, мы переехали в чёрт знает куда… Я потерял школу, друзей, нормальную жизнь. И да, я думал: «А зачем всё это? Ради него?» Гарри кивнул. Он ждал именно этого. Не утешения — правды. — Но потом… — Дадли пожал плечами. — Я понял: ты же не виноват. Ты не просил болеть. Не просил, чтобы тебя спасали. И уж точно не просил, чтобы мы сюда переехали. Он замолчал, глядя в пол. Потом добавил, уже тише: — Я не святой, Гарри. Иногда я бешусь. Иногда хочу всё бросить. Но ты — не обуза. Ты мой брат. И если уж мы здесь, в этой дыре, то будем выкарабкиваться вместе. Понял? Гарри кивнул. Медленно. Но с облегчением. Будто кто-то снял с его груди камень, который он носил годами. — Спасибо, — прошептал он. — Не благодари, — буркнул Дадли, вставая. — Лучше одевайся. Пошли со мной. Пётр Михайлович сказал, что видел следы росомахи. Хочешь — покажу. — А она… опасная? — спросил Гарри, чуть улыбаясь. — Ага. Но ты же не один, — Дадли усмехнулся. — Я с рогаткой. Гарри рассмеялся. Впервые за долгое время — по-настоящему. Смех вышел хриплым, но живым. И в нём было что-то новое. Не слабость, а надежда.