Часть 6

Однажды я не встану,

И перестану дышать.

В снегу навеки останусь,

Здесь буду замерзать.

Лес укроет молчанием,

Тьма сомкнёт свои уста.

И лишь ветер рыданием

Напомнит: я жил… и ушёл туда.

Снег ляжет мне на веки,

И скроет следы пути.

Я стану частью реки,

Что в вечность будет идти.

И если кто-то услышит

Мой тихий последний зов,

Пусть знает — лес не отпустит,

Он жаден до слабых снов.

Здесь нет ни спасенья, ни света,

Лишь холод и вечный страх.

И память моя — примета,

Что слабых он держит в руках.

***

Не имеет значения, что ты будешь делать в лесу — кричать, бежать, молить о помощи. Если ОН уже решил тебя не выпускать, то все твои усилия лишь помогут ЕМУ загнать тебя в тупик, в безысходность. Лес не прощает ошибок. Он терпелив, он хищен, и особенно любит пожирать больных и слабых — детей, животных, да кого угодно, но только тех, кто не способен сопротивляться. Гарри шёл. Нет, он не превратился в «супер ребёнка», как надеялась Петунья, уверяя, что свежий сибирский воздух укрепит его. Он не бегал, не прыгал, не смеялся. Он шёл, хромая, опираясь на деревья, каждое движение давалось с усилием. Снег хрустел под ногами, холод пробирал до костей, а дыхание превращалось в белый пар, растворяющийся в мраке. Дорога была чужой и враждебной. Ветки тянулись к нему, царапали лицо, словно пытались остановить. Туман стелился низко, скрывая тропу, и Гарри казалось, что он идёт не по земле, а по зыбкой границе между миром живых и миром теней. Каждый шаг отзывался болью в груди, слабость грозила повалить его в снег. Сибирский лес был безжалостен: деревья стояли тесно, их стволы покрыты инеем, словно мёртвые стражи. Ветер завывал так, будто сам лес смеялся над его страданиями. Снег ложился тяжёлым покрывалом, прилипал к одежде, тянул вниз. Гарри чувствовал, как ноги становятся ватными, как дыхание превращается в мучение — каждое вдыхание воздуха было словно глоток ледяных игл. Он ясно помнил тот миг, когда лес подменил его в руках Дадли, навеяв морок. Гарри видел, как брат прижимает к себе не его, а полено, и сердце сжалось от боли. Но он верил: как только Дадли поймёт, что в руках не Гарри, он вернётся. Он не может бросить его. Однако шёпот, липкий и чужой, тянулся к нему из глубины леса: — Он ушёл… он бросил тебя… Гарри зажмурился, стиснул зубы и прошептал сам себе, чтобы не сойти с ума: — Пусть у нас не так гладко, как в других семьях… Дадли любит меня. Он вернётся. Но лес слушал. Лес улыбался своей беззвучной улыбкой. И каждый шаг Гарри становился всё тяжелее, будто сама земля пыталась удержать его, не отпустить. И в этой тишине, среди скрипящих деревьев и давящего холода, Гарри чувствовал — он не один. Лес шёл рядом. Лес наблюдал. Лес ждал, когда он оступится. Именно когда, а не если. Лес знал, что Гарри слаб, что он скоро начнёт задыхаться. А сколько он уже шёл? Час? Минуту? Месяц? По ощущениям прошла вечность. Время растворилось в белом мраке. Гарри падал, снег обжигал кожу, но он вставал и снова шёл. И снова, и снова — всё начиналось заново. Лес водил его по кругу, подбрасывал миражи, дурил и шептал на ухо. Каждый мираж был мучением: то он видел силуэт Дадли впереди, протягивающего руку, то слышал голос тёти, зовущий домой. Но стоило приблизиться — и всё исчезало, оставляя лишь пустоту и смех ветра. Гарри страдал. Его тело ломило от холода, дыхание превращалось в пытку, сердце сжималось от боли и страха. Но он продолжал идти, потому что верил — Дадли вернётся.