Эльм

Саурон пал, и наивные люди радовались свободе. Число орков в Белых горах выросло: некоторые бежали из Мордора и пытались скрыться здесь. Их встречал Амдир: ещё жива была память об Адаре, и, видя его копию, некоторые впадали в замешательство, но если не сбегали, то Амдир отводил их к сидящему на импровизированном троне отцу. Эстель ощущала странное отвращение, когда видела, как орки в изрубленных доспехах на коленях ползут к Адару, а тот поднимается с трона быстрым и плавным движением, показывающим, что он полностью вернул себе силы, и сам поднимает их на ноги, не позволяя себе кланяться. Это казалось ей дешёвым спектаклем. Мордорские беглецы, явно повидавшие на своём веку некоторый ужас, видя её и её детей, шарахались: война последнего союза сменила презрение к эльфам, которое воспитывал в уруках Адар, на панический страх. Амдир и Нэрвен с лёгкостью демонстрировали новоприбывшим свою чёрную кровь, чтобы те не обманывались их эльфийской внешностью, но все знали, что жена Адара как раз настоящая эльфийка. Адар заставлял её присутствовать, и Эстель казалось, что он просто выставляет её, как трофей. Мол, вы, последователи Саурона, эльфов боитесь, а мне, владыке-отцу, эльфийка стала покорной женой. О чём не знали дети Адара, но знала Эстель — далеко не все орки, приходившие в горы, становились их жителями. Те, кто решал уйти, умирали. Адар никогда не распускал собственную армию, даже когда был мирный век, и теперь его воины превратились в лазутчиков. Они выслушивали малейшие намёки на верность Саурону, и Адар потом ликвидировал тех, кто смел быть преданным хозяину. Именно лазутчики привели к Адару того, кто рассказал ему о кольце — Исильдур снял с отрубленного пальца Саурона золотое кольцо. — Кольцо… — проговорил Адар, раскуривая трубку прямо на троне. — Это не одно из девяти, потому что есть назгулы, у них те девять, о которых говорила мне Галадриэль. Эльфийские кольца не золотые. Он ещё одно сделал, видимо? А как, если у него не было подручных? — Ты про что вообще? — Эстель разбила серое облако дыма. — Какие кольца? — Власти кольца, — Адар, прежде при ней не куривший, видимо, забылся от раздумий. — Он давно вынашивал этот план, создать что-то, что позволит ему добиваться властью не силой плоти, а силой разума, то есть вызывать желание подчиниться ему. У эльфов были кольца, спасавшие их от истончения мира, людям кольца даровал сам Саурон, наверняка и гномам подкинул. И если кольца появились у всех народов, то он должен был сделать… единое кольцо, ну конечно! Которое должно подчинить всех тех, у кого другие кольца, а так как это короли, то он склонил перед собой и их подданных. И это кольцо сейчас у людей, у смертных! — Тот, кто сказал тебе о кольце Саурона, сам видел, что Исильдур забрал его? — спросила Эстель. — Или это слух? — И видел, как твой давний друг Элронд потащил его к Ородруину, видимо, хотел заставить уничтожить, но это же люди, — Адар ухмыльнулся. — И Исильдур забрал Саурона в Гондор, по сути, сделал то же, что и его глупые соотечественники, которые притащили Саурона в Нуменор. — Он может сказать ещё кому-то, кроме тебя, — Эстель только представила себе, что будет, если узнают Амдир и Нэрвен, они же отправятся на поиски кольца сразу же. — Надо, чтобы он молчал, надо как-то его… убедить? — Надо его похоронить, — тихо поправил Адар, глядя перед собой пустым взглядом. — Мне жаль, но я не мог оставить свидетеля. Эстель вздрогнула. Адар произнёс это без гордости, без вызова, с искренним сожалением, и ей почудилось, будто в его глазах блеснули слёзы. Она многое ненавидела в Адаре, но ей всегда казалось, что он на самом деле воспринимает уруков как своих детей, свой народ. Как же он мог просто убить одного из них из опасений, что тот откроет рот? Неужели это такая же ложь, иллюзия, как та, что он строит вокруг неё, изображая семью? Он вбил себе в голову, что ему нужны семья, народ, считает, что заботится и любит, но на самом деле он просто стремится к… к чему? Она не смогла бы дать ответ на этот вопрос. Она не могла понять, что все чувства и мысли, которые были в сердце и голове Адара, были искажены вместе с ним. Его любовь стала одержимостью, забота – контролем, ум – хитростью, а стремление к миру – желанием убить всех, кто угрожает его спокойствию. — Он же ничего никому не сказал, кроме тебя, — бесполезно, бессмысленно начала Эстель, не надеясь на понимание, но она не могла промолчать. — Ты убил того, кто принёс тебе весть, пришёл в горы, чтобы спастись и своими словами помочь тебе, а ты убил его? Адар медленно опустил руку с трубкой. — Уруков жалеешь? — едко спросил он. — Как неожиданно для эльфа, ты вроде должна радоваться, когда нас становится на одного меньше. — Когда будешь вспоминать о том, за что ненавидишь Саурона, просто посмотри в зеркало, — проговорила Эстель. — Ты даже хуже него. Он своё презрение не скрывал, а ты просто переименовал его в любовь. Тот орк искал дом, искал тебя, а ты просто убил его, потому что он не вписывался в твой порядок. Ищи кольцо, Адар, ты единственный, кто его достоин. Это был единственный раз, когда Адар почувствовал её ненависть к себе не за то, что он сделал с ней. Эстель вся сейчас была чистой ненавистью, и это испугало его. Пожалуй, это было первым, что действительно привело его в ужас после первой эпохи, даже мысли о возвращении Саурона, а потом и Моргота так не потрясали. Он когда-то сказал что-то подобное Галадриэль, так говорят, она теперь засела в своём тайном королевстве, носит платья и не берёт оружие в руки. Тот орк искал его и надеялся получить дом. Страх ослепляет, подумал Адар. Признать самого себя трусом было трудно, но он сделал это с мрачной жестокостью к самому себе. Трус, жалкий и презренный трус. Даже в Эрегион попёрся на одной своей трусости: убить врага поскорее, чтобы больше не бояться. Ещё над эльфами смеялся, что волосы режут из-за Глорфинделя и балрога, а сам – да будь они не на его стороне, ещё неизвестно, что бы он сам сделал. В конце концов, разве не из страха быть оставленным он сделал с Эстель всё это? Но беспощадная ненависть к самому себе в его душе быстро переродилась в злобу: пусть теперь боятся другие. Он не задумывался обычно о том, как влияет страх на врагов, полагался только на мощь своего оружия и ярость, не дающую чувствовать боль, но теперь понял, насколько могущественный инструмент игнорировал. — Кровь его на мне, и я не могу это исправить, — проговорил он. — Я похороню его как воина и никогда не забуду ни его имени, ни его лица. Но я клянусь тебе, что не убью никого из тех, кто приходит ко мне, ища покоя и мира. Ты сказала, что я достоин Кольца. Это самое страшное проклятие, которое ты могла произнести. Но я принимаю его, — он посмотрел Эстель в глаза. — Страх больше не будет владеть мной. Когда кольцо будет в моей власти, я сам уничтожу его. Не надену, даже не коснусь своей рукой. Адар практически пропал на берегах Андуина. Эстель смотрела на Нэрвен, сидящую на троне отца, и ощущала могильный холод, дышащий в спину. Амдир сопровождал отца, и Эстель то и дело прокручивала в памяти последний раз, когда видела их: отец и сын на огромных выносливых конях, похожие издали до неотличимости, но вблизи как два близнеца, одного из которых пытали и увечили, а второго берегли и любили. Амдир сиял улыбкой от радости – наконец-то битва, к которой он столько готовился, да ещё и против кого – против самого короля людей. Несколько десятков лучших воинов Белых гор и Мордора сопровождали своего владыку и его сына в первом за столько лет настоящем военном походе, и их радость ощущалась на физиологическом уровне жаркой волной. Адар не был радостным. Эстель проводила его пустым взглядом. Она не говорила ему ни слова, потому что знала: у него нет желания убивать, но он не видит выбора. Кольцо должно быть уничтожено. Адар с презрением на лице смотрел в полированный поднос, прилаживая доспех; Эстель даже не думала ему помочь, зная, что он отправляется устраивать бойню. Если чистоплюй Элронд не мог сбросить Исильдура со скалы в Ородруин и закончить всю эту историю раз и навсегда, то придётся всю грязную работу снова делать ему, Адару. Интересно, владыка новорождённого Имладриса осознаёт, что его милость к одному человеку обернётся сотнями смертей? Исильдур всё равно приговорён: но теперь его ждёт не смерть героя, а смерть труса, пытавшегося бежать и спасти свою жизнь, оставив на растерзание оркам своих воинов и сыновей. Эстель не хотела знать, как всё прошло, но Амдир не мог молчать, и теперь она знала, что орки выследили Исильдура и его сыновей со свитой у заводи. Люди устали, их бдительность усыпила иллюзия, что после победы войн не должно быть ещё хоть какое-то время. — Не дай им затрубить в рог, — едва слышно проговорил Адар. Амдир кивнул и скользнул в сторону поваленного заранее дерева, которым они с орками только позавчера преградили путь. Всадники шли цепочкой по двое; им не сбежать. Адар поднял кулак в железной перчатке; листва ощетинилась стрелами. Орки легко лазали по деревьям и устраивали засады в листве не хуже эльфов, но редко жили в лесах, поэтому об этом мало кто знал. Адар знал. Сам он по ветвям не прыгал, нога не позволяла, но всех остальных заставлял. Цепкий взгляд Адара обыскивал всадников из тени. Он видел Элендиля и рассчитывал, что его сын будет похож на него, но Исильдура он узнал не по сходству, а потому, что тот надел кольцо на цепочку и повесил его поверх доспеха. И в тот же миг любые признаки мук совести, которым Адар терзался с того самого разговора с Эстель, испарились. Он больше не видел перед собой благородного короля, которого вынужден убить, чтобы спасти мир от погибели. Он видел идиота, который играет со спичками в окружении пороховых бочек. Его настолько взбесил сам факт беспечного хвастовства трофеем, что он поднял собственный лук, тяжёлый, настолько тугой, что обычный человек не смог бы даже натянуть тетиву. Плечи лука были укреплены зазубренными накладками из чёрной стали, что позволяло использовать его как оружие в ближнем бою. Амдир и Нэрвен завидовали этому луку смертной завистью, но Адар им даже пострелять из него не позволял. Он дал ему имя Тхарак – «разрывающий» из-за того, что стрелы, выпущенные из этого лука, вырывали куски плоти. Адар редко использовал его, предпочитая меч или нож; использование лука он считал если не трусостью, то чем-то вроде того, и оставлял это другим. Дрожь восторга пробежала по листьям деревьев, где скрывались орки. О, они любили, когда Адар сам брался за оружие — одно зрелище воодушевляло их на сражение, а они давно не видели его нигде, кроме как на троне или в кузнице или на стройке крепости, которая так и не была завершена. Адар нашёл взглядом середину кольца на груди короля, выдохнул и выстрелил. Исильдур был в доспехе, но этому луку любой нуменорский доспех был нипочём. Но даже Тхарак не обладал такой мощью, чтобы пробить два тела сразу. Сын Исильдура Кирион подъехал ближе с отцу и старшему брату, только открыл рот, чтобы сказать, что он чувствует нутром скрытую угрозу, как тяжёлая стрела, выпущенная словно не из лука, а из осадного орудия, ударила его под лопатку. Тхарак оправдал своё имя. Раздался влажный, хрустящий звук разрываемой кольчуги, доспеха и плоти. Предупреждение так и застыло на губах Кириона — вместо слов из его рта хлынула густая кровь. Удар был такой силы, что юношу буквально выбило из седла; он опрокинулся навзничь, едва не задев плечо ошеломлённого отца. Первый выстрел Адара послужил сигналом к атаке. Орки молча осыпали воинов Исильдура тучей стрел, а потом так же беззвучно спрыгнули с деревьев на землю. Адар велел молчать, чтобы ничто не давало понять, сколько орков, откуда они атакуют. В темноте орки видели прекрасно, это давало им преимущество перед людьми, но крики могли всё испортить. Элендур в месиве тихого и оттого ещё более страшного боя вдруг выхватил два высоких стройных силуэта. «Эльфы! — успел подумать Элендур. — Эльфы Лориэна или Линдона!» Он хотел выкрикнуть имя отца, чтобы обрадовать его, но его отвлек напавший на него орк, а в следующий миг эльфов на прежнем месте уже не было. Подмога, подмога! Элендур старался не думать о том, что она прибыла слишком поздно, Кирион уже погиб — он погорюет потом, когда бой закончится победой. Но один из эльфов снова возник в поле зрения, появился прямо перед Элендуром, и тот, отбив выпад рядового орка, рванулся навстречу спасителю, высвечивая себе путь факелом: как некоторые другие, он отказался от щита в пользу света, чтобы хоть как-то сравнять шансы. «Сюда! — позвал он! — Мой отец здесь!» Позвал и замер, заметив, что клинок эльфа залит чёрной кровью, но эта кровь, густая, орочья, льётся из руки самого эльфа… — Ты звал? — негромко произнес он. Его голос был чистым, лишенным орочьего хрипа, но в нем слышалась такая издёвка, что у Элендура подкосились ноги. Элендур никогда не слышал о мориондорах, но почему-то сразу понял, что это искажённый эльф. Он и не отличил бы его, если б не увидел рану. — Всех убить, — мимо искажённого эльфа прошёл второй, почти такой же, но чуть припадающий на одну ногу. Лицо его было скрыто из-за того, что он смотрел в землю, завесившись волосами, плечи немного согнуты, как от усталости. — Никто не должен знать о нас. — Это сын короля, — сказал первый на эльфийском, указав на Элендура мечом. — Я сказал «всех». Адар произнес это без злобы, почти буднично, как отдают распоряжение об уборке пашни после жатвы. Он даже не взглянул на Элендура — его взор был устремлен куда-то вглубь леса, туда, где в темноте захлебывались криками последние верные воины Исильдура. Бой угасал, не успев как следует разгореться. Амдир слегка склонил голову, его длинные темные волосы скользнули по плечу, открывая вид на рваную рану на предплечье. Черная кровь продолжала капать на землю. — Постой, — вдруг подал голос Адар, остановившись в паре шагов. Он медленно повернул голову к Элендуру, и свет факела выхватил его изуродованное ожогами лицо. — Где твой отец, мальчик? — Он будет спасён, род короля не прервётся нашей гибелью, — гордо сказал Элендур. Адар глянул на своего сына и вдруг протянул ему окровавленный лук. — Смотри на воду, — велел он и подтолкнул Амдира в спину, оставаясь с Элендуром наедине. — Мне плевать на род короля людей, но твой отец хранит то, что нужно уничтожить, — спокойно проговорил он. — И я оставил бы тебя в живых, если бы мог, потому что обещал своей жене, что никогда не убью того, кто придёт ко мне с миром, что бы ни было между нами до этого. Скажи мне… как твоё имя? — Элендур. — Скажи мне, Элендур, ты мне враг? — почти с надеждой спросил Адар. — Я враг любому, кто поднял руку на моих братьев и мой народ, — голос Элендура дрогнул, но взгляд остался твердым. — Ты начал этот бой со смерти Кириона. Ты выпустил стрелу в моего отца. — Твой отец сейчас бежит к реке один, — тихо сказал Адар. — Он верит, что кольцо на его пальце спасёт его. Но оно не спасёт. Элендур посчитал себя мёртвым ещё с того момента, как заметил чёрную кровь Амдира. Он не знал, что есть такие существа, эльфы не говорили о них, но теперь он видел, что темнота ночи зачастую скрывает тех, кто куда страшнее орков. Смерти он не боялся, умереть в бою, защищая отца и короля — это честь. Но его мучило неизведанное, и хотя бы перед смертью он хотел получить ответы. — Кто ты? Эльф? — Урук, — ответил тот. — Вы называете нас орками, но это неверное слово. — Почему ты горел? — Потому что боль меняет. — Зачем тебе кольцо Саурона? — Чтобы уничтожить его. — Я не верю тебе. — Твоё право. И твоё право на смерть. Могу убить тебя в бою, могу быстро и безболезненно. — Бой, — у отца появится шанс против одного соперника, пока второй будет занят поединком с ним. — Так и думал. Элендур верно рассудил, что существо, покрытое ожогами, должно бояться огня, поэтому первым же движением ткнул Адару факел в лицо, но тот лишь отклонился, не выказав никакого ужаса. Адар был выше, тяжелее, но быстрее, и бой с ним напоминал Элендуру попытку заколоть туман. Он ускользал от света факела и выходил с другой стороны, заставляя Элендура тратить силы впустую. — Хороший был поединок, — почти мечтательно проговорил Адар и только после этого вонзил нож под сердце Элендура. Меч выпал из руки сына короля, и Адар словно обнял своего противника и медленно опустил на траву. Совесть его была чиста. Он услышал звон тетивы своего лука — Амдир заметил Исильдура, видимо, по ряби на воде. О том, что кольцо делает невидимым, Адар догадался, когда вспомнил рассуждения Саурона, тогда ещё Майрона, о природе мира теней. Насколько Адар понимал природу кольца, оно возвышало способности плоти: исцеляло, делало смертных невидимыми и практически бессмертными, потому он и отдал Тхарак Амдиру. Смерть не исцелить. Он уже приготовил легенду о том, как будет объяснять Амдиру и оркам незримость Исильдура, но Амдир, до визга счастливый, что выстрелил из Тхарака и не опозорился, сказал, что отец всё правильно подсказал, Исильдур действительно пытался переплыть Андуин, он увидел его и выстрелил. И попал! Убил короля людей! Вон его тело. Адар обыскал труп, заранее понимая, что ничего не найдёт. Кольцо, обладавшее волей Саурона, явно не желало идти к нему в руки. Он велел сжечь тело Исильдура, развеять прах, закопать место костра, а сам тем временем, раздевшись, прыгнул в холодные воды Андуина. Вода обожгла кожу холодом, напоминая о том, что он не переносит такое после Утумно, но Адар нырял снова и снова, ощупывая скользкое дно. Он искал безнадёжно, упорно, чтобы отсрочить признание своего поражения. На берегу Амдир и орки праздновали победу. Костер, в котором догорали останки Исильдура, бросал на реку длинные, дергающиеся тени. Амдир, сияя от восторга, пересказывал, как стрела Тхарака вошла точно в шею Исильдура и практически оторвала ему голову, когда тот уже практически коснулся пальцами берега. Для него это была славная охота и хорошая битва, хотя он даже не знал, с чего вдруг Адар объявил смерть людскому королю. Адар вернулся в Белые горы не просто с победой; уруки, верные ему с Эрегиона, мерзко ухмыляясь, говорили мордорским, что когда владыка-отец выходит из крепости в поход, короли мрут как мухи целыми династиями, несмотря на то, что победители Саурона. Почему он не убил Саурона сам? Потому что вы его предали, вонючие поганые крысы. Адар велел не трогать тела орков, павших в битве: все они заблаговременно надели мордорские доспехи, даже Амдир и Адар, чтобы в случае гибели виновных искали в Мглистых, а не Белых горах. Элронд прибыл на место бойни через несколько дней. Он никогда прежде не слышал такой тишины – ни птицы не пели, не пробегали звери, сама природа словно онемела от ужаса произошедшего. Сыновей Исильдура он нашёл практически сразу. Элендур лежал на спине, держа в руке погасший факел, и Элронд опустился на колени над его телом. Странный удар под сердце, как будто это была не рубка, а поединок. Но орки не вступают в поединки. Кириона увидели неподалёку, и Элронд воззрился на стрелу, которую достали из его тела, с ужасом: он не встречал прежде такого оружия. Человек не мог бы выстрелить из такого – но именно человек, скорее всего, убил Элендура… Орки Мглистых гор, которые валялись среди тел убитых воинов Исильдура, не объединялись бы с людьми. И ещё – орков было мало. Слишком мало для того, чтобы это выглядело как простой разбойничий набег. Все убиты, никто не ограблен, тела Исильдура нет, как и кольца, но следы короля ведут в Андуин. — Кольцо предало его, — заключил Элронд, и в его глазах отразилась вековая усталость. — Тот, кто стрелял отсюда, увидел его среди волн. Но кто это был? Я не видел таких стрел. — Это не их доспехи, — сказал Глорфиндель, подходя к нему. — Когда одному или двум воинам кольчуги коротки, а доспех жмёт, это случайность, трофеи… Но здесь практически ни одного нет, кто был бы в своей одежде. Это орки, но это не те, кто сражались за Саурона. Или те, но в чужих доспехах, и у меня нет этому объяснений. — Быть может, это какой-то резерв, который перерезал беглецов, забрал их доспехи, а потом напал на Исильдура? — неуверенно предположил Элронд. — Среди орков постоянно грызня. — Мало тел для простых разбойников, — продолжил гнуть свою линию Глорфиндель. — Или один их воин стоит пятерых людей, или они забрали своих раненых. Чего орки не делают с гибели Адара. — Или темнота помогла им справиться малыми силами, — Элронд и сам не знал, почему так страстно желает закончить с этой историей. Может, устал от войны, может, от потерь, может, побоялся докопаться до правды, которая заставит мир снова рухнуть. Смерть Исильдура была вопросом времени с тех пор, как он забрал кольцо, и Элронд похоронил его мысленно куда раньше его фактической гибели. Нэрвен обиженно сверкала глазами: положение наместницы самого Адара её не устроило, ведь Амдир участвовал в битве, Амдир застрелил людского короля из Тхарака, когда тот показался в волнах, ещё до того, как все остальные успели натянуть свои луки. Амдир теперь герой – убил короля! Самого короля людей! Эстель вышла из-за стола, не в силах выносить, что Амдир в третий раз принялся повторять про оторванную голову Исильдура, её мутило. Она любила Амдира, и его беспечная жестокость ранила её сильнее осознанной злобы Адара. — Слава — тяжкий доспех, — Адар проводил Эстель взглядом и резко перебил сына, как только за ней закрылась дверь. — Как бы он тебе хребет не сломал, раз ты в нём настолько ничего не видишь перед собой. Амдир осёкся, только сейчас заметив, что матери нет с ними. Нэрвен сжала губы, злорадствуя про себя, что Амдира наконец-то кто-то заткнул. — Нэрвен, твоя битва впереди. То, что дома, важнее, чем за его границами. Оставшись в одиночестве, Адар несколько минут молча сидел, не в силах выбрать, что делать: пойти заставить Амдира вернуть Тхарак, который тот под шумок оставил себе, пойти за Эстель, пока она снова не впала в отчаяние от деяний своего сына, или пойти покурить наконец-то, он ведь даже трубку не брал с собой в поход, чтобы не выдать себя дымом. Он выбрал Эстель. Как он и думал, она лежала лицом вниз на постели, как ребёнок, который пытается спрятаться от страшного мира: пока я под одеялом, ничего плохого не случается. — Я не нашёл кольцо, — сразу сказал он. — То есть ты убил Исильдура просто так, — отозвалась Эстель. — Хотя нет, раньше ты хотя бы знал, где кольцо и у кого, а теперь оно где, в Андуине? Не мне тебе говорить, что там, где были моря, может вырасти суша. — Я просто хотел его уничтожить, — устало сказал Адар. — Так, чтобы он не мог больше вернуться. — Но ты его не уничтожил, а Амдир теперь убийца. Мало того, что ты сам стал палачом, ты и моего сына таковым делаешь. Адар снял с себя поддоспешник и почувствовал, как его немедленно начинает бить дрожь. Он удивился, но не придал особого значения, просто подбросил ещё пару поленьев в очаг. Его не беспокоило то, что Амдир впервые убил, он сам уже и не помнил своей первой жертвы, даже не смог бы сказать, когда это было и кто как погиб. Важно было то, что он сам выжил, как сейчас было важно то, что ранение Амдира – простая царапина, никто из тех, кто видел его лицо, не остался в живых, а сам факт того, что Адар воцарился в Белых горах, никому не известен. Да, он навёл эльфов и людей на орков Мглистых гор, но те – потомки предателей и пока что не находились в зоне его интересов. Адар радел за свой народ. Но он заботился о них в Ангбанде, где у него были только меч и плеть, и он привык, что милосердие – это быстрая смерть, ласка – отсутствие удара или слабый удар, а главная цель – выживание. Эстель не могла понять его, не была способна. Она пришла спасать Галадриэль в его лагерь, обрекая себя на смерть, потому что более глупого поступка и придумать было нельзя. Но эльфы воспринимали это сумасшествие как подвиг, хотя Адар до сих пор едва сдерживал смех, когда вспоминал, что Эстель планировала его сразить. То, что он убил вестника, ударило по нему самому, но Эстель переживала это куда тяжелее, хотя это был всего лишь урук, а для эльфов не было свойственным жалеть их. Но Эстель пожалела. Тектонический сдвиг, подумал Адар. Ещё немного, и он останется единственным, кто вызывает в ней ненависть. — У меня было кольцо власти, — сказал он, упав на постель рядом с Эстель. Только сейчас он подумал о том, что она ведь не знает этой истории. — Кольцо Элронда. — Он забрал его у тебя? — Эстель даже забыла, что не собиралась с ним разговаривать больше никогда, приподнялась на руках. — Нет, я забрал его у него. Потом отдал Галадриэль. Мы заключили договор… Эстель смотрела на него, раскрыв рот, и он вдруг осознал, как это звучит для неё. Галадриэль, та, ради кого Эстель вообще пошла в орочий лагерь, заключила мирный договор с Адаром уже после того, как он взял её силой в своём шатре. — Договор? — едва слышно проговорила Эстель. — О том, что мы объединяем войско, уничтожаем Саурона, а после этого я отвожу всех уруков в Мордор, и больше нас никто не трогает, — объяснил Адар. — Я отдал ей эльфийское кольцо и корону Моргота, чтобы больше не было войн, чтобы моих детей никто не убивал. Ты винишь меня за то, что я убиваю ради своих целей. Я не только убиваю. Я делаю всё возможное для того, чтобы мои дети могли жить в мире, и мне всё равно, что я должен сделать: убить, сделать убийцей Амдира или заключить мир с той, кто убила тысячи моих детей. А ещё угрожала вывести их под солнце на моих глазах и убить меня последним, чтобы я видел их гибель. Что ж мне так холодно-то? — Она знала, что я… — Эстель не смогла это выговорить. Она вытащила из-под себя шерстяное одеяло и протянула Адару. — Она думала, что я тебя убил, — спокойно ответил Адар, накрываясь. Холод Андуина так и не вышел из его тела, но это был не просто холод воды: лёд Утумно, который всегда возвращался, стоило Адару хоть немного замёрзнуть. — Если бы я сейчас добыл кольцо, я отправил бы тебя в Лориэн, чтобы она подтвердила тот договор: смерть Саурона – и я получаю Мордор и вечный мир. Но я проиграл. Добей меня завтра своими праведными словами, у меня сейчас не осталось сил. У него застучали зубы. Эстель поднялась с кровати и дошла до скамьи, на которой лежали плащи, взяла один и набросила на него сверху. — Ты вернул моего сына домой живым, — тихо сказала она, снова ложась. Его слова о договоре кое-что прояснили, но не о нём самом; обо всех. Война с Сауроном истощила не только Адара, сделала его чудовищем, готовым пойти на что угодно, только бы заполучить своё. Все, включая светлых и мудрых эльфов, устали настолько, что у них не оставалось способности проявлять благородство и поступать по чести. Она понятия не имела о том, что существует договор о Мордоре между Адаром и Галадриэль, заключённый над дымящимся Эрегионом: убить Саурона, и эльфы забудут о ещё не высохшей крови на камнях, а Адар не станет вспоминать охоту на орков. Убить его, уничтожить саму память о нём, и между эльфами и орками не будет войн. Только такая могущественная владычица, как Галадриэль, могла пойти на такой шаг, переступив через природное отчуждение; только такой авантюрист без тормозов, как Адар, мог додуматься не только гору обстрелять, но и отдать своему заклятому врагу своё и трофейное оружие, единственное, способное убить Саурона. Галадриэль думала, что она умерла. Эстель знала, что Адар прямо из шатра отправился на поле боя, пешком, с мечом наголо в руке. Его победа началась ещё там, на его постели, когда тысячелетнее прозвище «отец» наконец-то стало правдой, и она не представляла, насколько его подстёгивало ощущение, что у него получается вообще всё, что бы он ни захотел. Это была вершина его могущества: Мордор в его власти за спиной, корона Моргота, кольцо Элронда, Эстель в его шатре, уже знающая о ребёнке, и поверженный Эрегион. И в этом положении он пошёл на переговоры! Чтобы заключить вечный мир, он готов был поступиться своей властью, и сделал это легко. Наверное, он был эльфом, которому свойственна жертвенность, подумала Эстель. И похоже, что он был горд. Его чувства искажены, и это превратилось в беспринципность и самодовольство. — Кем ты был? — спросила Эстель, зная, что он не спит. — Глупцом, — отозвался Адар. — Был бы умнее, молчал бы. Эстель, повинуясь неясному порыву, положила руку на его шею и поцеловала его в лоб. «Спи, — тихо проговорила она. — Завтра мне тебя ещё добивать». Адар усмехнулся, на миг приоткрыв веки, но смежил их снова. Нэрвен тихо отступила от двери. Она подошла только сейчас, хотела пожаловаться отцу, что Амдир притащил Тхарак в пещеры, и теперь там творится чёрт знает что, но увидела, как Эстель укрывает Адара тёплым плащом и целует, и решила не нарушать их покой. Увиденная сцена согрела ей душу: после блестящей победы над королём людей, отец не пошёл праздновать с воинами, а просто тихо лёг в постель с супругой, чтобы свой триумф принести только ей. Это было не по Нэрвен, но так похоже на её представление о родителях — она и вообразить не могла, чтобы мама бурно радовалась победе, при которой кому-то голову оторвали, и отец пошёл ей навстречу, как и всегда. «Принимает её любой и любой любит», сказала себе Нэрвен. Ей тоже хотелось так, пусть кому-то и придётся принять не эльфийскую тишину, а яростный огонь. Вечер начался с того, что Адар, решивший наконец-то покурить, увидел дыру в воротах. Бесценные стрелы Тхарака, которые вряд ли кто-то сможет повторить, количеством не достигали и тридцати, две стрелы были утрачены в бою, а третьей Амдир пробил ворота. Адар даже не помнил, как в его руке материализовался кнут: он его практически не трогал, испытывая неприятные ассоциации с балрогами-надсмотрщиками Моргота, но сейчас он словно сам собой появился перед ним. Амдир, напившийся утром до рвоты, вылетел из пещеры в одних штанах и вихрем пронёсся по узкой улице, трезвея на ходу. — Ворота чтоб были целые до утра! — рявкнул Адар. — И в кузницу, пока не сделаешь такую же стрелу! Нэрвен проводила брата злорадным взглядом и невинно поинтересовалась, не жалеет ли отец о том, что не доверил такое знаковое оружие ей? Она никогда не натягивала бы тетиву без крайней необходимости и уж точно не стала бы портить ворота и позволять улететь стреле, которую могут опознать, сопоставив с той, которой был убит Кирион. Адар выругался и отправился искать стрелу, в результате вернулся только в полночь. Амдир в одиночку чинил ворота под хохот уруков, которые столпились вокруг и подсказывали, за какую часть молоток держать. Нэрвен куда-то исчезла, и последнее, чего хотел бы знать Адар, это с кем она проводит время на этот раз. Он вошёл в дом с мыслью, что если сейчас увидит горькое презрение в глазах Эстель, то просто не вынесет. Поражение, когда все празднуют победу, беспечность Амдира и Нэрвен, крах надежды на исполнение договора – Адар знал, что выдержит, должен выдержать, просто пока не понимал как. У него даже появилась мысль провести утро и день в пещерах среди орков, хотя это уже было бы официальной капитуляцией. Орочихи через ночь выгоняли супругов из домов за малейшую провинность, но Адар считался среди уруков тем, кто всегда спит у себя дома, из-за чего уважение к нему росло едва ли не сильнее, чем из-за бессмертия. Эстель спала, обняв угол покрывала. Её волосы рассыпались по постели, а лицо было так безмятежно, что он вспомнил миг её первого пробуждения. Адар стянул сапоги и босиком прошёлся по комнате, поглядывая в сторону Эстель, но не приближаясь. Жить в её присутствии, не ощущая ежесекундно её печали и обиды – вот было истинным счастьем. Что-то сломалось тогда между ними после появления Нэрвен, что-то, возникшее после рождения Амдира. Адар не осознавал, что тогда у Эстель была надежда на побег, и это держало её, давало ей силы жить. Он стянул через голову тунику, даже не расстёгивая ворот: он был растянут так, что в этом уже не было смысла. Ему вспомнилось, как Эстель однажды пошутила, что владыка орков с половой тряпкой мог бы произвести впечатление, если бы только его не видели с ней каждый день – правда, он почему-то называет тряпку своей одеждой… Он уже лет двадцать не слышал её смеха. Адар осторожно лёг, как всегда, у стены: с первого дома, первой постели повелось, что он всегда ложился так, чтобы быть между ней и холодной стеной. Волосы её он убирать не стал, лег на них щекой и чуть не застонал от блаженства: память мгновенно отнесла его снова в первые дни жизни, когда они с Эстель, ещё не имеющие тогда имён, лежали в траве у озера, разглядывая звёздное небо. У Эстель были волосы до пояса, немного волнистые, тёплые. У Нэрвен сейчас такие же, только тяжелее и цвета воронова крыла – от него. Он хотел обнять её, но передумал: знал, что рука у него тяжёлая, она всегда задыхалась в его объятиях. Пусть спит спокойно. Он никогда не проигрывал. Поражение Мелькора он своим поражением не считал, это была не его война. Он мог не победить, но вот так проиграть, чтобы вдрызг и без надежды на реванш в ближайшем будущем – никогда. Когда его предали его же дети, он не считал это победой Саурона: Эрегион захватил Адар, договор заключил тоже Адар, а главное, он остался жив, а это одно само по себе уже означало поражение Саурона. Но сейчас он был раздавлен. Кольцо потеряно в Андуине, утрачена малейшая надежда найти его, оно будет лежать на дне, пока не позовёт его проклятый хозяин. Да лучше бы оно у людей осталось, их убить можно в любое время. А так он просто истребил династию и нарушил хрупкое спокойствие, воцарившееся после войны. Вечер настал слишком скоро. Адар так и не заснул, словно боялся упустить мгновения тишины и покоя, и когда Эстель открыла глаза, он сразу же приподнялся, чтобы не держать её волосы. «Разденься», тихо сказал он, пытаясь вернуть память о священном озере. У них не было тогда одежды, её ещё не придумали. Эстель несколько мгновений смотрела ему в глаза, потом отвернулась и послушно стянула домашнее платье, в котором спала, через голову. Он обнял её, чувствуя, как она вздрагивает от его впервые за всё время холодных рук. Её тело кажется невесомым – эльфы гости в этом мире, поэтому земля словно не держит их. Хотя, возможно, это только теперь: Адар помнил, как ходил по новой для него земле, и та сама ложилась ему под ноги. Так было и сейчас: стоило ему пройтись по земле, как он начинал чувствовать себя лучше. Эстель наблюдала за ним из-под прикрытых ресниц – как всегда молча, она ни разу ещё не проронила ни слова, кроме того дня в храме, когда она, кажется, даже умоляла его не останавливаться, а сам он, рыча, вдавливал её всем весом в чёрный алтарь. В свете поражения его поступки даже по отношению к ней теперь казались мелочными и какими-то бессмысленными. Отчаяние заставило Адара отбросить всё второстепенное, и осталось только то, что было дорого ему на самом деле: покой и принятие. Эстель не сопротивлялась ему сейчас, когда он был жалким проигравшим, но когда он был всесильным победителем, ему пришлось привязывать её к кровати. Он двигался с осторожностью, боясь, что одно лишнее движение разрушит этот хрупкий морок. Смотрел в её лицо, пытаясь поймать хотя бы искру того огня, что горел в ней когда-то и который он сам в ней погасил. Но Эстель оставалась безмятежной, словно её дух парил где-то далеко, за пределами этих стен, оставляя ему лишь прекрасную, покорную оболочку. — Назови меня по имени, — неожиданно для самого себя попросил Адар и даже опешил, услышав резкое и категоричное «нет»: привык, что в постели она ему не возражает. — Почему? — Твоё прозвище означает «отец», и — нет, я никогда не назову тебя так… тут, — Эстель посмотрела на него с таким гневом, что до него не сразу дошло. А когда понял, то губы у него дрогнули, и он затрясся от практически истерического смеха. — Не подумал как-то, — едва выдавил он, задыхаясь. Он понял, что Эстель тяжело под ним, но напряжение, державшее его столько времени, вдруг отступило, и он едва нашёл в себе силы скатиться в сторону, продолжая умирать от смеха и облегчения. — Это худшее имя, которое ты мог взять, — Эстель скрестила руки на груди, словно забыв, что обнажена. — Даже орки это понимают, потому и добавляют «владыка-отец», чтобы совсем уж не позориться. И я молчу о том, что ты называешь их своими детьми, из-за чего вообще невозможно понять, про кого ты говоришь, про Амдира с Нэрвен или про десять тысяч остальных. — Начинаю понимать, почему Галадриэль, спросив моё имя, упорно звала меня просто орком, — Адар снова рассмеялся, глядя в потолок. — Вот пока ты не сказала, даже не думал. — Даже Моргот так не издевался над окружающими. Ты вообще понимаешь, что ставишь в неловкое положение всех вокруг? Кстати, включая того же Моргота. Он тоже называл тебя папой? Нэрвен и Амдир, только вернувшиеся в дом, переглянулись. Они не различали слов, но слышали, что Эстель что-то сказала, после чего отец рассмеялся — это было что-то невообразимое. Они бы не смогли ответить, слышали ли они его смех раньше. — Мелькор звал меня старым именем, — Адар немного успокоился. — Знал, что оно причиняет боль. Он повернулся набок, с удивлением отмечая, что согрелся, и привычным жестом закинул руку Эстель на талию. В одно мгновение она вытащила его из самой тёмной глубины отчаяния, даже, наверное, не заметив. Когда-нибудь он скажет ей, что если бы она любила его, его сейчас, он бы сошёл с ума от собственного могущества, но пока ему хватит и того, что она любит его призрак, а его самого пытается терпеть. В нём снова загорелся былой азарт: да, кольцо на дне Андуина, и вода несёт его в море. Мир и он сам получили передышку, время, которое можно провести с пользой, организовав задел на случай возвращения Саурона. Адар ещё во время своего правления собирался сделать нормальную карту Мордора со всеми перевалами и схемой пещер, но руки не доходили, теперь же пора: рано или поздно это будет его земля снова. Дух Саурона вряд ли обитает в Мордоре, а это значит, что пришло время туда наведаться. Эстель потянула на себя покрывало, поворачиваясь спиной к Адару. Он, погасший и серый от осознания поражения, внезапно словно исцелился. Глаза снова загорелись, какая-то даже робкая нежность, с которой он касался её, сменилась привычным собственническим инстинктом. Пропал прозрачный запах речной воды, от его тела снова вело сухим жаром, как от огня. — Ты вернула меня к жизни, — шёпотом подтвердил Адар, давая понять, что связывает своё состояние с ней. Эстель и сама видела его зависимость и не могла понять природы его привязанности. Поначалу она думала, что из неё и Галадриэль, обеих его пленниц, он выбрал её лишь потому, что Галадриэль была слишком плотно вплетена в ткань эльфийского мира: никто не поверил бы в её смерть, не увидев тела. Потом — Галадриэль воин, убившая множество орков, возможно, Адар не желал приводить в свой дом убийцу своих детей, даже если его дети и не стали бы ему перечить. Но Адар вёл себя так, словно у него вообще не было выбора, и до её появления в лагере он и вовсе не рассматривал никого на роль своей супруги. Быть может, искажённая привязанность эльфа так сработала, что он мгновенно понял, кто теперь объект его желаний раз и навсегда? Никто ведь никогда не думал о мориондорах как о тех, кто сохранил чувства, просто видоизменённые. Галадриэль заключила с ним договор, а он добровольно отдал ей кольцо власти. Это не укладывалось в голове. Эстель никак не могла понять, как ей смотреть на Адара: как на чудовище, по собственной прихоти решившее не причинять боль её телу, или как на того, кто пережил сам такую душевную и физическую боль, что уже не может не причинять её другим. Она стала задумываться, каким он был до искажения, у него ведь была жизнь, может быть, и семья. Она пыталась видеть в его нынешних чертах то, что их породило. Какой бы стала она сама, пройди она его путь? Он ведь последний из мориондор, все другие умерли, оставив его одного жечь бесконечные погребальные костры... Амдир пропадал в кузне, тщетно пытаясь повторить шедевральную стрелу, которую испортил. Нэрвен, обиженная на весь мир, что лук отправился в тайник Адара, дома появлялась редко. Мир за пределами Белых гор бурлил: Мглистые горы заливала чёрная кровь убитых за короля людей орков, но в городе Адара царило безвременье, достойное эльфийских лесов. Мордорские орки потихоньку осваивались, с удивлением перенимая местные порядки, а Адар с горечью осознавал, что всё, что он делал веками, Саурон стёр начисто за одно поколение. Уруки под его собственным началом были сплочённые, злые и жестокие, но друг друга выручали, у них были мастера, лекари и шаманки. Сауроновские были теми, кто убивает и умирает, и обычная жизнь приводила их в уныние и озлобленность. Адар после своей неудачи оправился достаточно быстро. Об Исильдуре он старался не вспоминать, да и некогда: крепость сама себя не построит, город сам собой не образуется. Амдир проникся кузнечным делом, и теперь с молотом его можно было увидеть чаще, чем с луком. Уруки дубили шкуры с той же яростью, с какой раньше душили врагов. Эстель в какой-то момент подумала, что жизнь её такой и будет теперь: Адар правит и строит, тридцатилетняя Нэрвен сидит на его троне, разбирая мелкие ссоры между орками, Амдир куёт доспехи, а она... Она существует, раскрывая объятия своим детям, когда они приходят к ней за безусловной любовью, и не позволяя Адару скатиться до мысли, что он теперь местное божество, вольное делать всё, что заблагорассудится. Он лишь раз за тот век позволил ей выйти из крепости. Орки ловили рыбу в Андуине, раскидывая сети. Амдир, один из немногих, кто умел плавать, нырял и закреплял, и Адар предложил Эстель съездить проверить, как они справляются: скоро осень, бочки для засолки давно готовы, нельзя допустить, чтобы запасы не были готовы в достаточном количестве. — Ты всегда так хозяйничал? — удивилась Эстель. У неё было представление об Адаре как о полководце, она и не думала о том, кто занимается подготовкой к долгой зиме, когда снег валит так, что даже охоту приходится прерывать на пару месяцев. Голод был в первую зиму, когда они только пришли в горы — Адар рассказывал Амдиру, а Эстель слушала, для неё тоже было новостью узнать, что когда она лежала в забытьи, Адар и орки по пояс в снегу пробивались сквозь метель в лес. Адар ненавидел холод, поэтому готов был на всё, только бы не охотиться зимой. Конечно, сейчас у него были Нэрвен и Амдир, но всё равно он предпочитал сделать запасы с лихвой. — Сейчас нас восемь сотен, но под моим началом были и пятнадцать тысяч, — сказал Адар. Вместе с Нэрвен Адар разводил лошадей. Несколько украденных у людей дали потомство, и теперь в его городе было около десяти особей двух пород: лёгкие и быстрые гнедые и свирепые вороные великаны, на которых ездили только сам Адар и Амдир, даже Нэрвен предпочитала «мамину» породу. Эстель животных любила, как все эльфы, лошадей особенно, несмотря на отсутствие возможности выходить куда-то за пределы города и крепости, она много времени проводила со своей лошадкой, сама её чистила, велела Нэрвен выезжать на ней на прогулки на лёгкую дорогу. Когда Адар предложил ей отправиться к Андуину, Эстель уже предвкушала, как наконец поедет со своей любимицей на прогулку, но Адар усмехнулся, что не выйдет, бери второго. — Я не уследил за своим, — Адар потрепал своего коня по холке, успел отдёрнуться, чтобы тот его не укусил. — И скоро будет жеребёнок. Наверняка огромный и чёрный, в этого бандита. — Они же разные, зачем? — Эстель болезненно сжала губы. Ей стало почти до слёз жаль свою лошадку. — Просто не дам родиться второму поколению, а первое берёт от родителей лучшее, — безразлично повёл плечом Адар. Эстель даже не сомневалась, что он нарочно отдал своему чудовищу её лошадь, чтобы в очередной раз без слов напомнить, кто здесь кому принадлежит. Он часто делал такие знаки: перекладывал её вещи – недалеко, но чтобы были не на тех местах, на которых она их оставила, напоминал одеться теплее, если на улице холод – как будто она сама не понимала этого. Это было вроде как безобидно и незначительно, но выматывало Эстель осознанием, что она здесь ничего не может решать. Второго гнедого забрала Нэрвен, и Эстель пришлось сесть верхом на одного из двух коней Амдира. Кобылу забрал тот сам, когда поехал с орками к реке, и ей достался конь. Адар даже не скрывал удовольствия, подгоняя под неё сбрую: Эстель ездила по-эльфийски, без поводьев и седла, но и Амдир, и Адар предпочитали нолдорскую езду и коней своих приучали к тому же. — Заупрямится, ударь его, — Адар засунул за её ремень тонкий кнут. — Я не умею, — растерянно сказала Эстель и добавила. — И не буду. Она опустила поводья, давая коню свободу. В седле она совершенно не чувствовала связи с животным, даже не могла понять, в каком оно настроении. Попыталась погладить — конь резко прянул вперёд, она едва удержалась. Адар мгновенно оказался прямо перед ними, перехватил поводья и рванул, конь остановился как вкопанный. «Не давай ему воли, — посоветовал он, снова вручая ей поводья. — Почувствует слабость, попытается скинуть». Эстель демонстративно выронила кнут на землю и опустила поводья, но не отпустила. Адар одним прыжком оказался в седле. Конь шарахнулся от него, но не успел: он уже сунул ноги в стремена и намотал на руку поводья. Снисходительно глянул на Эстель, которая снова наклонилась и принялась гладить своего, и поехал вперёд шагом, зная, что конь Амдира последует за его — за своим вожаком. Он был уверен, что Эстель из седла не вылетит, а это главное. Вопреки его словам, этот конь был к всадникам бережный и сбрасывал только Амдира, если тот был пьян. Эстель не сдавалась. Она тихонько запела, продолжая ласково гладить блестящую шею, наклонилась, стараясь приблизиться, принялась распутывать пальцами жёсткую гриву. Конь под ней сначала прядал ушами, дергал головой, пытаясь получить привычное обращение, жёсткую руку, но голос Эстель, мягкий и вибрирующий, проникал глубже его выучки. Эстель легко перешла на рысь, вслед за Адаром, также просто на галоп — Адар заметил, что она снова бросила поводья, а стремена подтянула так, чтобы не мешались. Пусть в седле, но она снова нашла способ уйти от контроля, дав коню самому решать, что делать, и своенравный и достаточно злобный конь Амдира, которого тот решил оставить, взяв более спокойную кобылу, вдруг присмирел, а на привале принялся за ней ходить, фыркая ей в плечо. Эстель каждый раз оборачивалась и гладила его, иногда по носу, и тот даже не думал пытаться укусить. Амдир, встречавший их, удивлённо наблюдал за этой картиной, а потом ухмыльнулся в сторону отца, что, видимо, за мамой все вороные и свирепые ходят как на верёвочке, чтобы их погладили. Адар хмуро глянул на сына, и тот со смехом отскочил, подошёл к Эстель — и конь вдруг преградил ему дорогу, словно защищая эльфийку от своего хозяина. — Это ещё что такое, — удивился Амдир, протянул руку и поймал коня за уздечку. Тот рванулся раз, другой – и вдруг покосился на Эстель. — Оставь его, Амдир, — попросила она, мягко отстраняя руку сына. — Лучше разнуздай, я не могу больше ехать в седле. — Ты без седла на нём ехать хочешь? — переспросил Амдир. — Он тебя убьёт. Даже не смотри, что он сейчас вытворяет, это он понял, что на тебя его игра действует. Давай хотя бы поводья оставим? — Я поеду по-эльфийски, — Эстель сама принялась расстёгивать пряжки на боках коня, и Амдир её сменил. Адар сел в траву и закурил, глядя на то, как сын возится со сбруей, которую он старательно прилаживал всё утро, но ничего не сказал. — Тут до реки пол-лиги всего, — сказал Амдир, подходя к нему со снятым седлом. — Земля мягкая, если что. — Она не упадёт, — уверенно ответил Адар, наблюдая за тем, как Эстель обнимается с вороным. — Ну да, в жизни бы не подумал, что его можно приручить, — вздохнул Амдир, тоже глядя на мать. — Меня сколько раз выкидывал, у меня вся спина чёрная была, пока я его не объездил. Может, подарю его ей, раз такая любовь? — и пошёл дальше к своей кобыле. — Конь — не игрушка, — в спину ему сказал Адар. — Он боевой, я его сам тренировал на верховые сражения. Её лошадь через полгода разродится, вообще не до твоего будет. — Ну да, — легко согласился Амдир и забрался в седло. — Поедем, уже солнце садится. Я полдня крепил сети, улов должен быть огромный. На берегу Андуина уруки разбили целый лагерь, и Эстель вдруг поняла, что если бы не знала, где они, в жизни бы не заметила их присутствия. Маскировка палаток была эльфийской, костры горели в глубоких ямах. Адар рассказывал, что вёл пятнадцать тысяч через чужие земли, и его народ не видели ни люди, ни эльфы, только в моменты сражений, она всё недоумевала, как же так, ведь орки громкие, их много, и только сейчас Эстель поняла, что это было вполне возможно. Ни единого звука, пока Адар не показался на фоне неба и реки: уруки узнали его, и словно загудел разозлённый улей, замелькали огоньки костров. Амдир показал, где его палатка, и Эстель заглянула: всё лежало вперемешку, ножи с мешками, обрывки сетей, толстые иглы были воткнуты в ремень… она поскорее отошла. Привычка орков к беспорядку, в котором только они сами знают, где что лежит, до сих пор вгоняла её в тоску. Адар любил порядок в оружии и инструментах, но легко носил одну и ту же тунику по полвека и чистил сапоги раз в десятилетие. Эстель с бесконечной стиркой и шитьём его только развлекала. Эстель вернулась к Адару и Амдиру и заметила, что Адара снова начинает трясти. Вечер был прохладный, но не настолько, чтобы дрожать; видимо, он вспомнил. Заметив, что Эстель увидела его состояние, Адар ушёл к огромным валунам на берегу, уселся на один из них и снова закурил, наблюдая за тем, как уруки снуют туда-сюда, расстилают мешки, готовятся. Сети тащить будут уже под утро, по улову поймут, надо ли оставаться ещё на сутки. Амдир слазал в свою палатку и вышел оттуда с удочкой, направился к отцу, но устроился ниже, у самой воды. — Грохнешься, — предупредил Адар, вынув трубку изо рта. — Тут крупная не водится, — отмахнулся Амдир, но сапоги на всякий случай снял. Эстель спустилась к самой воде, наслаждаясь шумом руки и ощущением влаги в воздухе. Эльфы любят воду, а она пробудилась возле самого озера, поэтому для неё это было особенно важно. Амдир и Адар сидели чуть выше по течению, ещё выше находились сети — здесь она была совсем одна. Адара было видно, но ни он, ни сын на неё не смотрели. Эстель расшнуровала узкие тонкие сапожки и подобрала подол, заходя в воду по колено. Вода была холодной, но этот холод только бодрил и радовал. Амдир, как и она, воду обожал, поэтому уезжал на рыбалку в свободное время и возвращался с двумя рыбинами через сутки, потому что всё время плавал. Адар затянулся, поглядывая в её сторону. Совсем как тогда, под звёздным небом первых дней их жизни здесь – она по колено в воде, а он смотрит на неё с берега. Только тогда она то и дело оборачивалась на него, улыбалась и снова возвращалась к воде. Всегда, когда её не было рядом, он точно знал, что она купается. И даже тогда, когда его жизнь разделилась на до и после, она пропадала в водах очередной речки, только поэтому её не было с ним, поэтому она не попала в руки Мелькора… Амдир приподнялся, заметив, что клюёт, всмотрелся в воду. Адар плотнее завернулся в плащ и заранее ухмыльнулся, точно зная, что сейчас произойдёт. Амдир наклонился, поскользнулся и в следующий миг полетел в реку, успев только выругаться на чёрном наречии. Эстель резко обернулась и увидела, как Адар покатывается со смеху, глядя на то, как Амдир барахтается в воде. — Я удочку потерял, — пожаловался Амдир и нырнул. Эстель успела обойти валуны, когда он вынырнул, отплёвываясь; удочки в его руках не было, но он явно что-то нашёл и теперь рассматривал в вечерней полутьме. Адар и Эстель одновременно заметили золотой отблеск на его ладони. Эстель с места прыгнула вперёд и без брызг ушла в воду, появилась на поверхности прямо возле Амдира. Адар вскочил, болезненно всматриваясь, но не двинулся с места. — Что это, Амдир? — тот вздрогнул от неожиданности, увидев мать рядом с собой: только что она была возле берега. — Кольцо какое-то, — Амдир промыл ладонь, и в пальцах у него остался крупный перстень с лункой под большой камень. Эстель оглянулась на Адара, который так и застыл на камне с погасшей трубкой, и качнула головой. Эстель с сыном выбрались на берег, когда уже окончательно стемнело. Амдир разочарованно показал Адару сломанное кольцо и посетовал, что утопил отличную удочку ради какого-то барахла. Эстель увидела, что Адар только сейчас выдохнул, когда понял, что это другое кольцо. Он велел Амдиру забрать необходимые вещи из палатки и перенести их к кому-то другому, чтобы Эстель могла снять платье и спокойно дождаться, пока оно высохнет. — Вот зачем за мной прыгнула, я же тебе первой показал бы, — Амдир посмотрел на Эстель со снисхождением и любовью, как на ребёнка. Она замечала порой, что оба, и Амдир, и Нэрвен так ведут себя по отношению к ней, очевидно копируя Адара. Вот и сейчас мгновенно охвативший её ужас, что Амдир нашёл кольцо Саурона, сын принял за неудержимое любопытство. В палатке было теплее, чем снаружи, но ненамного. Эстель с трудом стянула с себя плотное платье, потом нижнюю рубашку, огляделась — в палатке не было ничего, кроме тонкого лоскутного одеяла, в которое с трудом завернулся бы и ребёнок. Эстель кое-как прикрылась им, раздражённо спрашивая себя, как Амдир вообще тут жил несколько дней, видимо, спал в чём ходил, а грелся исключительно выпивкой. Адар заглянул в палатку, бросил у входа её забытые сапоги и забрал платье, чтобы высушить у костра. Эстель села, поджав ноги и обеими руками придерживая края одеяла. Волосы неприятно липли к спине, но она даже не могла их собрать, потому что стоило поднять руку, как одеяло падало с неё вниз. Адар снова вернулся, задернул за собой полог и повесил тусклый фонарь. — Тебе холодно? — спросил он. — Я плащ Амдиру отдал, чтобы он тут голый не ходил. — Мне мокро, — раздражённо ответила Эстель. — А этим одеялом можно накрыть щенка, да и то слишком мало. Адар растянулся на накрытых шкурой ветках и закинул руку за голову. — Я думала, это то самое кольцо, — проговорила Эстель. — Даже не помню, как прыгнула. Хотела забрать у него, пока он не надел. — Я тоже так подумал, — отозвался Адар. — Потому не полез сам. Амдир тебе сегодня даже коня своего готов был подарить, что там какое-то сауроновское кольцо. — Ты злишься, что его конь не сбросил меня? — усмехнулась Эстель. — Настолько не любишь ошибаться? — Ты всеми силами доказываешь мне, что всё, что я делаю, неправильно в корне. Так кто из нас не любит ошибаться? Он повернулся набок, поморщился, когда какая-то ветка впилась в плечо в прорезь кожаной подстилки. Кольчугу, без которой он не покидал крепости, он снял ещё снаружи, и теперь лежал в штанах и тунике. Эстель с отвращением заметила разводы высохшей грязи по воротнику и рукавам. — Ложись, — предложил Адар. — Твоё платье сохнуть будет часа два. Эстель торопливо улеглась, стараясь не распахнуть ненароком одеяло. Адар со скучающим видом смотрел мимо неё, пока она не устроилась, тщательно укрывшись, и как только она успокоилась и приготовилась подремать, пока сушится одежда, одним движением сорвал одеяло с неё и отбросил в сторону. Это было худшее в его характере. Он давал иллюзию того, что не тронет, ждал момента, пока она успокоится и расслабится, думая, что у неё есть своё время. Эстель даже не успела перевернуться, как он уже навис над ней, коленями раздвигая ей ноги. "Я хочу, чтобы ты подарила мне ещё одного ребёнка", — сказал Адар, кладя ладонь ей на спину и не позволяя даже приподняться. В тусклом свете мигающего фонаря его чёрная тень казалась настолько непроницаемой, что словно имела вес. И она тоже давила. Эстель лежала щекой на шершавой подстилке, чувствуя кожей упругие рёбра веток под ней, и у неё было ощущение, что Адар обнимает её одновременно спереди и сзади, сдавливая, как змей сдавливает добычу. Холодно больше не было, тело словно обрадовалось близости, но к этому предательству она уже привыкла. Скосив глаза, Эстель увидела руку на своём плече: Адар, словно заметив, ослабил хватку, замедлился. Он даже не разделся, напомнив о той самой ночи в военном лагере под Эрегионом, и у Эстель горели плечи и лопатки от жёсткой ткани его туники, а на ноге точно отпечаталась металлическая острая пряжка от его ремня. Эстель страстно желала, чтобы ребёнок не появился. Даже не потому, что надеялась, что зачатия не произойдёт, нет, она прекрасно понимала, что Адар высказал ей своё желание и пойдёт на всё для его исполнения. Ей просто хотелось, чтобы не сейчас, не сразу после того, как он сказал. Пусть хоть что-то будет не по его воле. Но небо не было к ней милостиво. Лёжа под Адаром на ветвях и шкуре, Эстель чувствовала то же самое, что и в шатре под Эрегионом. Новая жизнь, ещё одна цепь, связывающая ей руки. Она думала, что не почувствует ничего, но маленькое созвездие внутри неё тепло разгорелось любовью, и она не могла не ответить взаимностью. — Почему ты носишь эльфийское кольцо? — неожиданно спросила Эстель, с трудом справляясь с удушьем. Он приподнялся на руках и вышел из неё, заставив прерывисто вздохнуть. Эстель с трудом свела дрожащие ноги; она всегда чувствовала чудовищную усталость после него, словно он выпивал все силы. — Кольцо говорит о том, что я в браке, — тихо ответил Адар, укрывая её ноги одеялом. — Разве тебя не жжёт эльфийский металл? — Я ношу его на полоску из кожи, но всё равно иногда обжигаюсь, — Адар посмотрел на свою руку. Эльфийское кольцо было на указательном пальце правой руки, как и положено, и на среднем пальце в месте, где кольцо соприкасалось с кожей, чёрной полосой выделялся незаживающий ожог. Амдир из палатки уруков вылез за полночь, чтобы помочь им вытащить сети. Одежда его высохла, как и платье Эстель, но он даже не стал трогать, а отправился к Андуину как есть: всё равно придётся нырять, ни разу ещё не было так, чтобы сети не зацепились. Когда он вылез из воды уже почти под утро, сразу увидел отца, сидящего на вчерашнем месте на камне и смотрящего на реку. — Сегодня сворачиваем лагерь, наловили на пару лет вперёд, засолить бы всё ещё, — сказал Амдир, выходя из воды. — Я поеду с вами. — Как хочешь, — отозвался Адар, не отрывая взгляда от противоположного берега. — В сетях пара мечей. Людских. — Один тебе, один твоему брату, — тем же безразличным тоном сказал Адар. — Ого, брату? — Амдир растерянно потёр лоб. — Мама не говорила. — Поедешь на своём коне, а её отдай кобылу, она спокойнее, — Адар наконец-то перевёл на него взгляд. — Если захочет ехать по-эльфийски, ладно, пускай, но не на этом бешеном. — Да уж конечно, — пробормотал Амдир. Молчаливое недовольство отца тем, что он вчера помог Эстель распрячь вороного, теперь стало объяснимым: она ждёт ребёнка, но капризничает, а отец, как ни беспокоится, всё равно позволяет ей поступать по-своему, не возражает. А он помогал, как дурак. — Если бы я знал, в жизни бы не распряг его вчера. Я же не знал. — Не вини себя, — Адар опять уставился на реку. — Но когда я что-то делаю, помни о том, что у меня есть причины. О которых ты можешь не знать, потому что я тебе не сказал. Но причины есть. Эстель открыла глаза в одиночестве. Платье, аккуратно сложенное, лежало рядом с ней, там же стояла деревянная плошка с мокрым платком, чтобы она могла освежиться, не выходя к реке перед орками. Эстель с отвращением смыла с бёдер подсохшие потёки, надела рубашку и платье и вышла, чтобы не оставаться в палатке ни секунды лишней. Из-за этого надевать сапоги пришлось снаружи, но она хотя бы смогла вдохнуть речной воздух и запах леса. Адара она увидела сразу, он сидел на валуне у воды с погасшей трубкой во рту. Амдир седлал коней: Адарово чудовище уже грызло уздечку, косясь на Амдира кровожадно. — Я поеду без седла, — сказала Эстель, подходя к сыну. Она развернула его к себе и поцеловала в лоб. — Поезжай на кобыле, я её не седлал специально для тебя, — Амдир кивнул в сторону. — Она спокойнее, да и поменьше. — Я вчера проехала весь день, и наш путь был вполне мирным, — улыбнулась Эстель. — И с моей стороны, и со стороны коня. Давай меняться обратно. — Мама, прошу тебя, — протянул Амдир. — Я уже знаю ведь. Лучше возьми кобылу, или я до дома только и буду делать, что за тебя переживать. — Он уже сказал тебе, — тихо произнесла Эстель, оглянувшись на Адара. Это был не вопрос. — Конечно! — Амдир бережно взял её под локоть, помогая подойти к лошади. — Я теперь понимаю, почему он так переживал вчера. Прости, мама, я ведь не знал... Вчера. Эстель снова обернулась на Адара. Вчера ещё ничего не было! Он опять перетасовывает всё, чтобы выставить себя правым, на сей раз перед сыном. Конечно, Амдир считает теперь её вчерашнюю поездку капризом, а Адара – заботливым и в то же время уступающим ей во всём. От этой лжи хотелось кричать. Но что, что она может сказать, не ранив самого Амдира? Он не должен знать. Никто не должен знать. Амдир – плод насилия, Нэрвен появилась в храме Моргота, второй сын – дитя страха. Все они защищены лишь стеной её молчания, ценой её правды. Адар думает, что хорошо знает её, он слишком уверен в том, что она ради своих детей пойдёт на всё, и плевать, что это будет для неё самой. И прав проклятый урук. — Поводья, может, всё-таки…? Ладно-ладно, я понял. Но тогда поезжай со мной рядом. Эльм родился спустя ровно год и один день. Эстель словно погрузилась в себя на это время, пытаясь справиться с мыслью, что её воля снова растоптана. Если бы только сын появился под её сердцем хотя бы на неделю позже! Хотя бы на день! Не сразу после слов Адара, что у него теперь появилось желание завести ещё одного ребёнка. Ей было бы в сто раз легче, если бы мир не подчинялся его слову, если бы её воля значила бы хоть что-то. — Там мамина любимица жеребёнка родила, — сказала как-то Нэрвен. — Я не видела ещё, Хараб сказал. Хочешь посмотреть, мам? — Да, — Эстель впервые оживилась, быстро поднялась со скамьи. — Раньше срока же, — нахмурился Адар. — Еще несколько недель должно быть. — Но вроде живой, — протянула Нэрвен, теперь не уверенная, что сделала правильно, озвучив новость. Ей было сложнее всех. Амдир к тому, что у него будет брат, отнёсся с радостью. Он знал, что после появления девочек орки больше детей не заводят, но мама эльф, наверное, ей не нравится эта традиция. К тому же ему было тепло, когда он видел проявления любви между родителями. Орки скалились за кострами, когда слышали специфические звуки из той или иной пещеры, ещё пуще насмешничали, если звуков не было. Про Адара никто ничего не говорил в таком духе, не смели, но когда видели, как он бережно поддерживает её или заворачивает в свой тяжёлый плащ, отводили глаза. Это было для них более интимно, чем любая страсть. А теперь – дитя. Амдира и Нэрвен орки воспринимали как взрослых детей владыки-отца, словно не беря в расчёт его бессмертие, поэтому для них появление нового ребёнка после того, как выросли старшие, выглядело как безрассудная любовь, не подчиняющаяся здравому смыслу. Нэрвен ревновала. Она слушала, как орочихи сплетничают, говоря, что эльфийка своей бледной печалью заставляет великодушного владыку быть отцом ещё и ей. Разве жёны такие? Жёны соратники, равные. А эльфийка? Молчит, когда что не по ней, пусть Адар сам догадывается, а если чуть улыбнётся, так он, считай, победу одержал. «Опять он к ней пошёл… Амдир ему вчера меч двуручный показывал, так он замер и слушал, что там в доме, не рыдает ли опять его бледная тень? Жалко владыку, сильный ведь, как скала, как гора, а тут – как привязанный. То ей холодно, то света нет, то горько, то звёзды ей не так светят… — и хохот. Орочихи к Адару относятся по-матерински, признавая его абсолютную власть в своём матриархальном мире. Нэрвен слышит и молчит. Орочихи знают, что она здесь, но безупречно считывают её истинное отношение к положению матери и продолжают. — Капризная, как все эльфы. Разве ж это жена? Жена в походе и доспех починит, и врагу нож в рёбра сунет, пока ты спишь. А эта сидит у окна, растит свою чахлую яблоню и стирает, всё ей грязно тут… Хорошо ещё, старшие родились уруками, один Амдир чего стоит! И Нэрвен – истинная дочь тьмы, не зря её Адар с двадцати лет на трон сажает. А сейчас что родится, непонятно. Адар говорил кому-то, что сын…» Нэрвен возвращалась в дом и видела Эстель, действительно бледную тень, и сердце её разрывалось от обиды, любви и жалости. У самого стойла воздух казался застывшим. Хараб, старый урук с перебитым носом, попятился, освобождая проход. Он даже не решался поднять глаз на Адара, но когда увидел, что тот пришёл с женой, замотал бесформенной головой. Адар, заметив, уже потянулся за Эстель, чтобы остановить её, но было поздно, она увидела. Все трое застыли. Эстель шагнула вперед первой. Радостное предвкушение в её глазах погасло мгновенно, сменившись ледяным ужасом. Жеребенок лежал на соломе — он был живым, но это была жизнь, за которую стоило просить прощения. Тонкие ноги были вывернуты под неестественными углами, морда была слишком короткой, а один глаз был подернут мутной пленкой. Он пытался вздохнуть, но каждый вдох сопровождался клокочущим хрипом. Нэрвен за спиной матери шумно втянула воздух. Эстель подошла ближе, ведомая каким-то мазохистским порывом. Она увидела, как жеребенок тщетно пытается поднять голову, и его мышцы сводит судорогой. Её повело в сторону. Мир перед глазами подернулся черной пеленой, и Адар мгновенно подхватил её, не давая упасть в грязь конюшни. — Убей это, — бросил он застывшей Нэрвен на чёрном наречии, но Эстель услышала и поняла. Темнота в комнате была настолько непроницаемой, что даже Адар бы с трудом различал в ней очертания предметов. Эстель не могла уснуть. Она слушала ровное, тяжелое дыхание Адара рядом: он спал, положив её руку себе на грудь, и она ощущала под пальцами жёсткий шрам в форме треугольника и под ним биение его сердца. Она дотронулась другой рукой до живота, чувствуя внутри осторожное несмелое движение: её маленькое созвездие, зажжённое вопреки её воле, но оставшееся единственным светом. Перед глазами всё ещё стояла солома конюшни и тот хрипящий, изломанный комок плоти, который Адар приказал уничтожить. Она пыталась отогнать это видение, выжечь его из памяти, но страх ледяными иглами прошивал её насквозь. А если и её сына ждёт такое будущее? Что, если он будет так же неприспособлен к дыханию, как тот жеребенок? Значит, я буду любить его таким. Не позволю Адару убить его, каким бы он ни был. И даже если ему суждено прожить лишь несколько дней, он проживёт их в свете её любви, и она навсегда сохранит в себе огонь этой любви. Или если он станет вторым Адаром, она не станет любить его меньше. Эстель посмотрела туда, где в темноте скрывалось лицо Адара. Она убрала руку с его груди, зная, что малейшее движение заставит его проснуться, даже будить не придётся. Адар мгновенно перегнулся через неё, схватил с пола свой сапог и со всей силы швырнул его в сторону двери, та распахнулась – огонь очага в соседней комнате даровал немного света, и Адар всмотрелся в её лицо: — Что? Тебе плохо? — Нет. Я знаю, кто он. Адар замер. Эстель облизнула пересохшие губы. — Его зовут Эльм, — произнесла она, и это имя прозвучало как заклинание. — Наш сын — Эльм. — Эльм… — повторил Адар, пробовав имя на вкус, и медленно опустился на постель, привычно закинул руку за голову. — Красивое имя. Нэрвен сидела за конюшней на корточках, отмывая руки. Амдир нашёл её там, несколько минут смотрел, потом сел рядом. «Пошли подерёмся? — предложил он. — На людских мечах. Пока у мамы никто ещё не родился». «Пошли, — Нэрвен шмыгнула носом. — Он на меня посмотрел так… как понял, что я сделаю». «Первый раз, — догадался Амдир. — Охота не считается. Ну, в первый раз всегда так тяжко. Это как в постели, — он с ухмылкой толкнул её локтем в бок. — Тут-то ты получше меня знаешь. Тоже сопли роняла на своего первого? Я после того короля людей неделю не просыхал, типа праздновал, а на деле… Он обернулся, когда я выстрелил, я ему в лицо смотрел. Хорошо, отец Тхарак забрал, или я бы его заблевал, когда протрезвел». «Это потому что ты слабак, — огрызнулась Нэрвен. — Нашёл с кем сравнивать. Король людей и бедный жеребёнок». Амдир встал и протянул ей меч. — Когда ты родилась, мама чуть не преставилась, — сказал Амдир Нэрвен внезапно. Они сидели на улице, ожидая, пока кто-то выйдет и скажет, что всё закончилось и им можно вернуться в дом. Нэрвен посмотрела на него абсолютно круглыми глазами. — Ты к чему это мне сказал сейчас?! — Что ещё один ребёнок — это очень тяжело. — Ну и зачем им ещё один сын? Ты не удался? — Я к тому, чтоб ты заткнулась и не сказала ей ничего, — Амдир привычно пропустил мимо ушей оскорбление. — Я когда её увидел, думал всё. Адар вышел из дома и несколько мгновений просто стоял, глядя на закрытую дверь, потом повернулся к детям. — Меня выгнали, — сообщил он и сел рядом с Нэрвен. Амдир прыснул и тотчас же замолчал, почувствовав, как сестра пихнула его локтем. — Да? — тонким голосом спросила Нэрвен. — Почему? — Потому что из-за меня, по её словам, в комнате темно, — издевательски сообщил Адар и беспомощным жестом развёл руками. — Впрочем, ещё пара таких дней, и я поседею и перестану оскорблять её взор своей тьмой. Не судьба мне принять своего ребёнка, ни одного. Ладно. Женщина, дарующая жизнь, это существо… — Сумасшедшее, — закончила за него Нэрвен. — …непостижимое, — договорил Адар. — Ещё раз скажешь так о матери, и я тебя накажу. Он достал трубку, горестно посмотрел на неё и убрал обратно в карман. Амдир, который с готовностью полез за своей, тоже вспомнил, что они потом собираются войти в комнату к новорождённому. Нэрвен закатила глаза и откинулась на стену. — А ведь это тебя когда-нибудь ждёт, — внезапно ухмыльнулся Амдир, глянув на неё. — Тоже будешь лежать в кроватке и шипеть, что глаза потенциального папаши тебе слишком светятся, пусть выйдет или зажмурится. Адар беззвучно рассмеялся, покосившись на дочь. — Ну нет уж, — Нэрвен посмотрела сначала на одного, потом на второго, внезапно подумав об их невероятном внешнем сходстве. — Никогда. Мне Амдир сказал, что мама чуть не умерла, когда меня рожала. Чтобы я ради какого-то вшивого детёныша… — Ты говоришь о моей крови, — напомнил Адар. — Подумай дважды. — Мама год от дома на пять шагов не отходила! — воскликнула Нэрвен. — Да я повешусь, если придётся так сидеть. — Год из вечности, — Адар дотронулся до своего кольца, дождался, пока место прикосновения зажжёт, и отдёрнул палец. — Это не так много, Нэрвен. — Много! — горячо возразила та. — Верхом нельзя, меч нельзя, пить нельзя, ничего нельзя. — Ты ещё слишком юная, — снисходительно сказал Адар. — Эстель десять тысяч лет. Год за то, чтобы принести в мир новую жизнь, — это не так много. — Десять тысяч?! — опешила Нэрвен. — А тебе? Адар вдруг вспомнил, что Мелькор говорил ему о разрыве восприятия времени и том, почему нельзя считать годы одним и тем же отрезком времени, если находишься в разных условиях. Век во льдах не равен веку в мире, где сменяются времена года. Минута боли и минута блаженства несравнимы. — Я уже и не помню, — ласково сказал он, снова прижимая палец к кольцу. — И всё равно не понимаю, зачем рожать с риском умереть, особенно если тебе десять тысяч лет, — упрямо сказала Нэрвен. — Не жалко столько прожить и умереть ради того, кого даже не знаешь? — Она любит вас, — Адар неожиданно для своих детей выпрямился, подобрался. — Это великий дар: ваше бессмертие – это её дар вам. Наш народ смертен, вы это знаете. Пока слишком молоды, чтобы осознать, но вы знаете. Они – потомки таких как я, бессмертных уруков. А вы – дети мориондор и эльдар. Я не мог бы дать вам своё бессмертие, а она смогла. Нэрвен и Амдир смотрели на него, раскрыв рты. Никогда в жизни они не задумывались о природе своего бессмертия, оно просто было. Они знали, что Адар и Эстель бессмертны оба и не предполагали, что их вечность – это дар лишь одного из них. Нэрвен даже Адара опередила, ворвавшись в комнату, где Эстель, белее снега, прижимала к себе пищащий свёрток. Амдир и Адар остановились в дверях, не переступив порог. Эстель что-то тихо сказала Нэрвен, качнула свёрток; Нэрвен, ещё час назад жарко утверждавшая, что дети – это бессмысленно, заглянула в лицо Эльма и просияла улыбкой, с нежностью погладила Эстель по волосам. Адар посторонился, пропуская повитуху. Нэрвен щебетала на эльфийском, едва ли не вытанцовывая вокруг матери, на миг обернулась к Амдиру и велела ему принести воды, если он не хочет быть совсем уж бесполезным хотя бы один день своей никчёмной жизни, и снова склонилась над ней. Адар знал, что сказал всё правильно: Нэрвен всегда бросается в крайности – от жгучей и почти детской обиды до доходящей до благоговения благодарности. Как он и предполагал, Нэрвен буквально вывернулась наизнанку, пытаясь угодить матери и загладить вину за своё поведение в течение года. Эстель, глядя на то, как её дочь преданно заботится о своём брате, воспряла духом. Она видела ту самую семью, которую тщетно пыталась создать. Нэрвен поёт песни на эльфийском, качая Эльма, Амдир, с непривычки изрезав себе все руки, пытается выточить из дерева лошадку для братика. Адар, глядя на то, как у Эстель глаза светятся от радости, отмечал про себя, что всё рассчитал правильно. Дети без прямого приказа поняли и приняли правила игры: «при маме мы все эльфы». Эльм рос залюбленным и избалованным всеми ребёнком. Он понял, как себя вести, ещё в первый год своей жизни. Адар порой чувствовал холод по спине, когда замечал наблюдающий, практически препарирующий взгляд своего младшего сына. Эльм едва ли не с того момента, как случайно оказался на тренировочной площадке, поинтересовался, как ему сделать так, чтобы не сражаться самому, а отдавать приказы тем, кто сражается. Он был ловким и сильным мечником, хорошим лучником, но душа его не лежала к сражениям, только к их теоретической стороне. Ему нравились беседы с Эстель об эльфийских легендах, строительство и кузнечное мастерство. От некоторых его вопросов по тактике даже Адар немного терялся, особенно когда сын обвинил его в том, что он не продумывает и половины своих действий, просто полагается на везение и собственную реакцию, но это-то как раз то, что порой обеспечивает успех, потому что враг не сможет нарушить планы, если планов нет. Его не тяготило говорить дома на эльфийском, как не претило чёрное наречие среди орков. Он иногда писал стихи для собственного удовольствия, что безмерно нравилось Эстель, и с радостью шёл за отцом в Мглистые горы, когда тот решил сходить туда на разведку. Он не был воинственным, хотя и его заражал азарт в хорошем поединке или даже драке. С Нэрвен у него была нежная дружба. Ни Адар, ни тем более Эстель ни слова не сказали своим детям о кольце Саурона. Амдир до самого конца третьей эпохи практически не вспоминал имя Исильдура, пока не услышал, как эльф Леголас назвал человека его наследником. Наследник Исильдура, наследник трона Гондора. Амдир мысленно пожал плечами: вот это совпадение, надо же, как бывает. Он почти забыл о тех, кто обитал в подземном храме.