Энель

В жизни Эстель были свои радости. Снежные зимы укрывали всё белым покрывалом, и она словно оказывалась в царстве тишины и чистоты: уруки сидели по пещерам, благословляя запасливого Адара и бездонные кладовые, сам Адар не отходил от очага, ненавидя холод. Искажённые существа страдали от холода и жары куда сильнее эльфов, потому в городе становилось пустынно. Только орчата, которых было не удержать никаким морозом, мрачные дозорные и дети самой Эстель пропадали на улице. Эстель научила сыновей, и теперь по одному из склонов целыми сутками скатывались дети всех возрастов, от уже разменявшего два века Амдира до двухлеток. Прежде Эстель зиму любила меньше других времён года: вода застывала в лёд, холодно, нужно больше одежды, природа впадает в дремоту... Но теперь зима означала тишину и уединение, то, без чего эльфам крайне сложно, и Эстель целые дни проводила под туманным светом зимнего горного солнца, светом, который даже орков не ранил, но те всё равно его сторонились. Порой Эстель думала о том, что миром они обязаны суровости гор: полгода разгребать снега и мёрзнуть, полгода запасаться и готовиться к тому, что придётся разгребать снега и мёрзнуть — у уруков не оставалось сил и времени на вражду. Адар на её слова сказал, что когда он вёл века свой народ по Средиземью, он вообще не знал, что такое бунты и открытое недовольство. Все трудились, охотились, скрывались и боялись потеряться. А вот когда очутились в Мордоре, первый же год вольготной жизни без солнца, в тепле и с рабами превратил уруков в грызущуюся стаю. Они даже начали охотиться за золотом и ругаться из-за трофейных тряпок, чего не знала история. Больше никаких рабов, раз не умеют себя вести. В тёплое время Эстель старалась не выходить из дома, только к лошадям или к яблоне на одном из уступов, который за годы превратился в маленький сад. Она записывала легенды, которые помнила, на листках, которые приносил ей после своих вылазок в люди Амдир. Эльм, с которым у неё сложились наиболее близкие отношения, переплетал её записи в небольшие книги с обложками из тонких деревянных дощечек, на которых она сама рисовала узоры, а потом вырезала их тонким ножиком. Так шли годы. Эстель старалась не думать о том, что жизнь её так и пройдёт в клетке Белых гор под надзором любящих её тюремщиков. Ничто не менялось. Она старалась сосредоточиться на блеске снега, запахе яблоневых цветов, тепле дерева под пальцами, но всё казалось ей иллюзией. Адар бесконечно усовершенствовал свою крепость, маскируя её так, что можно было едва ли не вплотную подойти и не заметить, Нэрвен учила уруков грамоте, Амдир отстроил себе подземную мастерскую, Эльм создавал карту проходов и троп Белых гор — а Эстель ждала утра, чтобы дети вернулись домой, и вечера, чтобы остаться одной. Даже её ненависть притупилась и не горела больше огнём. Она не вспоминала об Адаре, если не видела его. Возможно, он это заметил, потому что однажды утром, когда Нэрвен едва ли не прикладывалась за столом от усталости, заявил, что пришло самое время откопать храм Мелькора. Предатели в нём давно умерли, их тела истлели, пора всё там прибрать и устроить себе чертог достойного уровня. — Ты хочешь установить трон в храме Моргота? — переспросила Эстель. — Храм храмом делают молитвы, — сказал Адар. — Молить там никто никого не будет, — он многозначительно глянул на Эстель, отчего у той вспыхнули щеки. Нашёл, что вспомнить: как она сама, лёжа там на алтаре в каком-то тёмном мороке, умоляла его не останавливаться. Дети воодушевлённо загомонили, строя предположения, что там может быть: Адар завалил ход в храм тогда, когда Нэрвен ещё не было на свете, Амдир туда и не заглядывал. Второй выход, тот, что вёл к реке, Адар подпëр брёвнами и вместе с кузнецами повесил цепи на окованные металлом дубовые ворота, не обращая внимание на крики и отчаянный стук изнутри. — Зачем ты хочешь открыть храм снова? — тихо спросила Эстель, когда они остались наедине в своей комнате. — Я не хочу видеть алтарь. — Ты всё ещё сомневаешься, что Нэрвен моя дочь? — подколол Адар. — Мелькор силён, но не всемогущ. Я не исключаю, что он знает, но сделать что-то не может. — Нэрвен твоя, все её ошибки говорят о родстве с тобой. Ты так хочешь сидеть там, где лилась кровь и гнили трупы? — Глупо отказываться от такого дара гор, — Адар прикрыл лицо ладонью, как всегда, когда готовился заснуть. — Там хотя бы снега не будет каждый год по пояс выпадать. Сделаем подземную часть города, как у гномов — только без глупых излишеств. — Ты хочешь, чтобы твой народ паразитировал на месте, где приносили жертвы Морготу! — Назови это вирой. Моргот держал мой народ в рабстве, издевался, ломал дух и увечил, а теперь в его храме я построю для уруков дом. И к балрогу тогда Саурона, Галадриэль и всех остальных, я сам сочувствую тем, кто сюда сунется. Эстель легла рядом с ним, укрылась, привычно стала считать про себя. Как всегда, на цифре "семь" Адар обнял её за пояс, придвинул к себе. Они могли не спать друг с другом месяцами и даже годами, для бессмертных это не ново, но он никогда не позволял ей ложиться одной, если был дома. У Эстель в целом не было своего собственного места, кроме крошечного сада на скале, но и там Адар мог появиться без приглашения и предупреждения. Эстель смирилась с мыслью, что ему от неё нужны бессмертные дети: разница в возрасте у них была совсем небольшой, и она с ужасом думала, что придётся рожать каждые двадцать-тридцать лет, но после Эльма Адар даже не заикался о продолжении рода. Ему нужна была супруга, и Эстель было невероятно сложно принять это. Сложнее в разы, чем смириться с ролью матери. Он разговаривал с ней так, словно она добровольно отправилась с ним в изгнание, спрашивал её мнение по тому или иному вопросу, спорил и подшучивал над её эльфийскими привычками. Дети дома говорили на квенья и синдарине даже с ним, что не мешало им ругаться на них на чём свет стоит. Адар разнимал споры, пока не переросли в драки, апеллируя к присутствию Эстель, мол, убивайте друг друга за порогом, чтобы мама не смотрела. И он постоянно её трогал. Эстель уже перестала вздрагивать, перестала отслеживать — он всё время касался её, незаметно, навязчиво, удушающе. Прикосновение к руке, к волосам, провести по спине, пока она идёт рядом, пройти мимо, дотронувшись до шеи, если она сидит. Это было в миллион раз хуже, чем настоящие объятия: вечное ожидание касания изматывало настолько, что когда он в постели прижимал её к себе или даже забирался ладонью под ткань рубашки, она чувствовала невыразимое облегчение. Адар первым откатил валун в сторону. Эстель знала, что он гордится своей физической силой — он был сильнее обычных эльфов, в нём мощь бессмертных сочеталась со способностью орков впадать в состояние контролируемой ярости, которая давала им силу, несоразмерную их изломанным телам. У Адара была до костей сожжена рука, он хромал, но такой же камень, как тот, что он откатил в одиночку, Амдир и Эльм едва сдвинули вдвоём. Уруки под началом Адара начали потихоньку разбирать завал. Нэрвен, поначалу сидевшая вместе с Эстель сверху на скале, спрыгнула вниз и принялась помогать. Когда Адар принял решение завалить ход за последним из беглецов, он просто столкнул камни со скал, спровоцировав обвал, а потом рванул быстрее ветра по наземной тропе до второго выхода, где вбил в ворота железную скобу и подпёр её бревном и потом держал собственной спиной трясущиеся от ударов створки, пока не подоспели орки с инструментами и настоящими запорами. Эстель с каждым убранным метром начинала чувствовать себя всё хуже. У неё холодели руки, в груди появлялась странная дрожь, словно она стояла на краю бездонной пропасти. Адар прошёлся между развороченных камней до самого входа, но замер, так и не перешагнув, прислушался. Эстель подумала, что он сейчас повернётся к ней, чтобы издевательски пригласить её последовать за ним, но он вдруг шарахнулся назад и поднял левую руку – железная перчатка сжата в кулак. Орки отшатнулись, сгруппировались, окружив Нэрвен и Эльма. Амдир встал перед ними за спиной отца. Эстель, мгновенно сообразив, сбросила ему меч, который он оставил рядом с ней: он легко поймал, отбросил в сторону ножны. «Да пропусти!» — рявкнула Нэрвен и встала рядом с братом. Адар что-то прикинул и неспешно отошёл на пару шагов, так, что высокий порог храма оказался перед ним, он больше не ступал на него. Темнота позднего вечера, разбитая светом факелов, посветлела: на пороге храма стоял живой мертвец в полуистлевшем королевском одеянии, и пустые глазницы его светились зеленоватым мертвенным огнём. То же потустороннее сияние окружало его фигуру, льдом обливало длинный зазубренный меч с подрагивающим лезвием. «Этот путь проложен мёртвыми, — проскрипел он, стоя в шаге от Адара, который единственный не шарахнулся от призрака, когда тот возник прямо перед его лицом. — Путь закрыт». — Этот путь проложен мной лично, — заметил Адар с самой отвратительной ухмылкой, на которую был способен. Эстель с удивлением поняла, что ситуация его едва ли не забавляет. — Я тут бывал, когда твои хилые предки ещё хранили огонь в пещере. Кто тебя проклял, король? Отвечай, или я обрушу этот храм на твою голову, и ты никогда не узнаешь избавления. — Кто ты, чтобы требовать от меня ответа, — осклабился призрак. — Сосед, — издевательски отозвался Адар. — Тебя прокляли не знать покоя. Ты предал людей и не вступил в войну против Саурона, но война закончена. Почему ты здесь? — Я дал клятву Исильдуру, — король вогнал тусклый клинок в ножны. — Только он или его наследник могут освободить меня и мой народ. — У меня для тебя плохие новости, — Адар осматривал призрака, внимательно следя за его передвижениями, словно пытался углядеть что-то конкретное, заметил и успокоился окончательно. Эльм проследил за его взглядом, понял и просиял. — Он не может переступить порог храма! — радостно сказал он. — Словно стена окружает его. — Исильдур мёртв, как и все его сыновья, — продолжил Адар в лицо королю мёртвых. — Никто не освободит тебя. — Все четверо сыновей? — С ним у Андуина было трое, — тихо сказал Амдир на ухо Адару, но призрак услышал. — Так значит, ты истребил не всю династию, орк с лицом эльфа, — усмехнулся он. — И наследник Исильдура может освободить нас от проклятия. — Тогда договоримся сразу, — Адар скрестил руки на груди, но немного качнулся назад, чтобы даже пальцем не пересечь случайно мысленно проведённую черту по порогу подземного храма. — Я не лезу в твоё подземелье, ты и твои подданные не появляетесь на поверхности. — Или что? — издевательски спросил король. — Убьёшь нас? — Убью наследника Исильдура, — отозвался Адар. — Сделаю всё, чтобы он умер самой страшной смертью, не ступив даже на мою землю. Я положу свою жизнь, чтобы отнять его — и твою надежду. Или мы можем вернуться к моему первому предложению. Рядом с королём появился ещё один призрак, ещё и ещё – вскоре на пороге столпилось около десятка. Эстель застыла на своей скале: напротив неё тоже возникли светящиеся изнутри мертвенно-зелёным сгнившие лица. Адар бросил быстрый взгляд в её сторону – линия порога такова, что она в безопасности, и спокойно отвернулся, продолжая разглядывать короля призраков. — Смотри, у этого половина лица сожрана, — с ужасом и восторгом проговорила Нэрвен, показывая Амдиру на одного из призраков. — Твой отец запер нас всех в каменном храме без еды, но с водой, так что наша смерть была долгой, — отозвался король, повернув к ней голову. — Но гибель не принесла ничего, кроме новой муки. Исильдур проклял нас. — За предательство проклял, — напомнил Адар. — И скрылись вы в храме Мелькора, я вас туда не звал и не гнал, вы сами искали у него защиты. — Ты от меня что, жалости ждёшь? — фыркнула Нэрвен. Как только она поняла, что мёртвые не могут переступить порога храма, её страх перед ними улетучился. — Голод — не повод есть тех, кто с тобой одной крови, не можешь терпеть — умри с достоинством, мечи у вас были. — Так что скажешь? — Адар достал трубку и отвернулся в сторону, раскуривая. — В мой город тебе не попасть, или ты уже сделал бы это, не думаю, что ты сидишь взаперти в храме от немыслимого благородства. Я был внутри и знаю, где границы купола, и могу сделать разметку по скалам, чтобы никто не перешагнул; мой народ будет в безопасности в любом случае. Но я не хочу видеть вас. Храните свой путь, убивайте тех, кто ступит на вашу стезю, мне всё равно. Если кто-то из вас покажется мне на глаза, я истреблю всех, в ком кровь Исильдура. Он выдохнул дым, сжимая мундштук зубами, и в следующий миг мертвец сжал рукой его трубку, случайно оказавшуюся над порогом, и раздавил её в щепки. Угольки просыпались на камень из полупрозрачной ладони. — Хорошо, — с улыбкой согласился призрак, распрямляя ладонь перед его лицом. — Договорились. — Я тебе клянусь, когда наследник Исильдура спросит у меня дорогу, я постараюсь отговорить его идти твоей стезёй за то, что ты только что сделал, — ровно проговорил Адар и выбросил остатки трубки себе под ноги. Он повернулся спиной к призраку, постоял мгновение, выражая полное к нему презрение этим жестом, и прошёл сквозь ряды своих уруков, не оглядываясь. Призраки медленно растворялись в воздухе. Адар поравнялся с Эльмом и принялся ему объяснять масштабы храма, чтобы тот мог сделать чертёж и высчитать, где поставить вехи на всякий случай. Никто не должен пересечь границы храма. Эстель чувствовала невероятное торжество. Словно мертвецы стали её союзниками даже не против Адара, а против мира, который исполняет желания Адара, стоит ему только их озвучить. У него не вышло, не получилось, и проклятый храм Моргота заперт до скончания веков. Адар сказал, что мёртвые будут хранить сквозной путь под горами, а на деле они будут хранить чёрный алтарь, чтобы Эстель его больше никогда не увидела. Жизнь текла своим чередом. Поколения уруков сменялись, уже не осталось тех, кто помнил бы военные походы. Адар продолжал нещадно гонять всех, кто брал в руки оружие, говоря о том, что нападения можно ждать в любую секунду, но всё чаще его страшные рассказы встречали среди молодняка скептические взгляды. Эстель замечала, что орки меняются даже внешне. Или холодный климат так повлиял, или отсутствие битв, или тот факт, что пещеры в Белых горах были просторными, но средний рост их увеличился, поменялось телосложение. Орки всегда были худыми до истощения, кроме главарей, у них были согнутые шеи, слишком тонкие для массивных голов, узкие запястья. Многие уруки Белых гор стали плотными, длиннорукими, с короткими толстыми шеями: такие прежде были редкостью. Адар считал, что виной всему климат и горное солнце: вечно затянутое облаками небо позволяло урукам выходить наружу днём, из-за холода они ели гораздо больше обыкновенного. Теперь редкостью стали худые и гибкие: но и они стали выше ростом, а кривые плечи выпрямились. Эстель же сказала как-то, что это потому, что они не прячутся и просто живут. Осознав, что народу нужна какая-то идея, Адар решил предать огласке свой договор с эльдар о Мордоре: южной земле, которая должна отойти ему и его детям после смерти Саурона. Тогда же Адар сказал, что Саурон, как и в прошлый раз, не погиб окончательно, и его возращение – это вопрос времени. О Сауроне орки не забывали. Эти легенды передавались из поколения в поколение: тот, кто издевался над уруками, был побеждён, в отместку за поражение нашёл среди войска Адара круглых дураков, которых подбил на предательство, а потом, когда те выполнили всё – зарезали владыку-отца – убил их, потому что идиоты и предатели не нужны никому, и в первую очередь тем, кто пользуется их услугами. Известие о том, что Саурона так и не добили, было встречено пониманием: раз Адар не смог добить, то эльфы с людьми и подавно, не при супруге владыки будет сказано. Потомки мордорских беглецов, оказавшихся в Белых горах уже после Войны последнего союза, всячески отрекались от того, что их предки были за Саурона, все как один были тайными служителями культа Адара и ждали его возвращения. Адар верно рассчитал, что на расслабившихся в мире и спокойствии уруков эти известия подействуют отрезвляюще, но не подумал о том, как воспримут его собственные дети. Амдир сбежал через две недели после того, как услышал о договоре. Ему хотелось посмотреть на ту самую землю, которую они получат, когда Саурона наконец-то прикончат. Адар рассказывал о Мордоре: обширные южные земли, внутреннее море – реликт того самого первого моря, завеса пепла, скрывающая жгучее солнце. Он не ждал цветущих садов, но то, что он увидел, заставило его, цареубийцу и одного из лучших воинов среди орков, содрогнуться в ужасе. Разорённый Мордор был похож на поле битвы. Плато Горгорот напоминало палитру безумца, смешавшего сажу и запекшуюся кровь. Вся земля была изрезана глубокими трещинами, словно она корчилась в агонии и так и застыла. Ородруин вдали курился едва заметным ядовитым маревом, но даже этот слабый дым словно питал медное низкое небо. Амдир привык к безжизненности Белых гор, но там это было зимой, когда сверкающий снег словно погружал в сон; здесь была смерть. Но самым страшным было даже не запустение. По дорогам, построенным ещё во время владычества Саурона, теперь мерно двигались гондорские патрули. Их доспехи ярко сияли, делая окружающий пейзаж ещё более жалким. Они разрушали уцелевшие постройки и жгли, бесконечно что-то жгли. Амдир сидел среди серых камней, обняв колени, смотрел на открывшуюся перед ним безнадёжную картину, и чувствовал себя так, словно его ударили в живот. Это их земля, их настоящий дом. Адар сказал, что в Белых горах у них лишь временное пристанище, но пройдёт время, и они вернут себе Мордор и восстановят. Когда отец сказал «восстановят», Амдир представлял себе, как они будут что-то достраивать, может, переделывать, но то, что предстало перед его глазами, казалось совершенно безнадёжным. И патрули, людские патрули. Амдир не боялся людей – ни после смерти Исильдура, ни до – но здесь они внушали ему какой-то иррациональный страх. Он подумал, что место у него не слишком скрытное, поднялся и перешёл к небольшому гроту; под ногами что-то захрустело, он вгляделся, и увидел сваленные кости, устилавшие весь пол. Останки не пугали его никогда, бояться надо живых, а не мёртвых, но ему стало не по себе. Судя по черепам, это были орки, даже не орки, орочихи – он легко различал кости и мог даже примерно определить возраст. Амдир опустился на одно колено, осторожно коснулся пальцами хрупкого, серого от пыли черепа. Кости были старыми, но на них сохранились глубокие зазубрины от мечей — отметины, которые оставляет только тяжелая сталь. Это не были воины, павшие в честном бою. Это были те, кто не смог бежать достаточно быстро. Амдир вдруг отчетливо представил на месте этих останков Нэрвен или Эстель, и его затошнило, он опустил голову, пережидая приступ. Снаружи снова послышался звук шагов, разговоры на всеобщем. Патруль остановился совсем рядом. — Здесь воняет, — донесся брезгливый молодой голос. — Надо завалить этот грот. Нечего оставлять пещеры открытыми, вдруг какая тварь ещё решит там свить гнездо. Амдир беззвучно шагнул к стене, медленно доставая ятаган, который он украл у Адара: мечом было бы сподручнее, но шорох стали о сталь услышат, а у ятагана ножны были из кожи. Зашумели сваливаемые камни. Проход в грот был узким, его смогут легко закопать и пара человек. Скорее всего, придётся прорываться боем, или он так и останется в этой могиле. Амдир выдохнул, готовясь к схватке: никого не оставлять в живых, как учил отец, чтобы никто не смог рассказать о том, кого видел. Шагнул, готовясь сделать первый выпад – шум смолк, и голоса затихли. Он осторожно выглянул наружу: на фоне медного неба стоял Адар. На нём не было доспеха, только кольчуга и железная перчатка, с которой сейчас капала человеческая кровь. — Что ты делаешь здесь, Амдир? — тихо спросил Адар. — Я хотел посмотреть на наш дом, — ответил тот. — Смотри, — Адар пожал плечами. — Можешь сразу с петлёй на шее, чтоб тебя на ней и повесили. Амдир сжал зубы. Справедливо. — Ведь короля людей никто не убил, никто не ощущает угрозы от этих земель. Иди, смотри. Мне делать явно нечего, кроме как искать тебя по всему Мордору, а Гондор не обратит внимание на то, что у них трёх патрулей не досчитается. — Трёх? — переспросил Амдир. — Я не сразу нашёл тебя, — отозвался Адар. — Они боятся каждой тени, и именно поэтому патрулируют Мордор так яростно. Каждый труп, который я оставил, пока шёл к тебе — это еще один повод пригнать сюда легион. — Там кости женщин, — Амдир повёл подбородком в сторону грота. — Они все убиты. — Здесь все убиты, — тихо проговорил Адар. — Твоя мать отправила меня за тобой, чтобы ты не присоединился к тем, кто лежит здесь. Эстель сердцем почуяла, что Амдир сбежал. Она замечала, как лихорадочно блестят его глаза, когда он слушает истории Адара о битве за Эрегион. Сама она старалась не прислушиваться: боль от унижения терзала её, и ещё раз вспоминать о том, что скрывает между строк своей причёсанной истории Адар, ей не хотелось. Но именно там, возле Эрегиона был заключён тот самый договор: Адар получает Мордор после смерти Саурона. Эстель старалась не думать о том, что её тогда уже сочли мёртвой, и по сути договаривалась Галадриэль с её убийцей. Точнее, насильником и убийцей. И в страшном сне никому из эльфов не могло прийти в голову, что он оставит её в живых. Амдир слушал отца с раскрытым ртом. Мордор стал для него мечтой, и две недели он ходил задумчивый. На опасения Эстель Адар отмахивался, говоря, что даже если что и произойдёт, то до Мордора он просто не доберётся, погуляет и прибежит домой, но когда Амдир не появился через сутки после исчезновения, Эстель решительно отправилась к Адару. — Амдир не спал дома, — сказала она. — Значит, в кузне, — Адар даже не поднял голову. Он зашивал поддоспешник с упорством, достойным лучшего применения: поддоспешник пережил уже два поколения уруков и нещадно истлевал прямо на Адаре, но тот держался. — Эльм его не видел. Как и его коня. А ты сам показал карту. — Он у меня её даже взял, — Адар укололся, вздохнул и снова взялся за иглу. — Что ты хочешь? Он не доберётся до Мордора, даже если полетит на драконе, это же Амдир. — Ты сам говорил мне, что творится там, — Эстель отставила в сторону свечку, чтобы Адар не мог ничего видеть. Орки в темноте видели замечательно, но не вблизи. — Любой патруль его повесит, а ты просто отмахиваешься! — Любой патруль он прирежет до того, как они успеют сказать слово "виселица", — отозвался Адар. — Он выглядит как эльф, люди не отличат. — А если он встретит эльфов? — Эльфов в Мордоре? — Он увидит то, что там, — тихо сказала Эстель. — Его сердце всегда жаждет справедливости. Ты говорил, что земли Мордора в золе и запустении — но когда они уже были в золе и запустении, ты считал их домом. Мне страшно представить, что сейчас кроется за твоими словами. Адар медленно поднял на неё взгляд. — Не представляй, — сказал он и поднялся на ноги. — Хорошо, я найду его и верну тебе домой. Он действительно не думал, что Амдир доберётся до Мордора, тем более, что он туда проникнет. Но след вёл к перевалу Кирит-Унгол, и Адар просто понадеялся, что сын, увидев лестницу, не полезет. Но нет, конь ходил внизу, брошенный Амдиром, а сам он явно отправился внутрь. О том, что Шелоб живёт в горах, Адар знал. Он знал её мать: паучиха считала безмерно забавным подстерегать его и гонять по бесконечным подземельям Ангбанда. Саму Шелоб он лично не встречал, она появилась после того, как Моргот рассорился с Унголиант, но в целом пауки его не пугали. — Привет тебе, — Адар, поняв, что обмотанных паутиной тел висит предостаточно, взялся за одну из паучьих нитей, натянул и отпустил, как струну. Шелоб появилась практически сразу. Она была сыта, поэтому скучала и не напала сразу же. — Эльф! — брезгливо протянула паучиха. — Говорит на языке теней! — Сама ты эльф, — огрызнулся Адар. — Ты что, не слышишь мою кровь? — Слышу, слышу, — паучиха застрекотала, что означало смех. — Кто ты, что делаешь в моих горах? — А это твои горы? — уточнил Адар. — Моё имя Адар, я ищу своего сына, ты не видела его? Моей природы. — Мои, мои... — Шелоб двинулась кругом, осматривая Адара со всех сторон. — Мои горы. Тут селились орки, тут селились люди, тут селились майя... Все уходят, а я остаюсь. — Когда я тут правил, я тебя не видел, — сказал Адар, на всякий случай кладя руку на меч. — Ты завесил солнце дымом и пеплом, и я стала выходить наружу, — Шелоб дёрнулась в сторону, Адар шарахнулся, и паучиха снова застрекотала. — Но когда я пришла к тебе, тебя не было, а на твоём месте сидел какой-то Саурон. — Долго ты собиралась, — хмыкнул Адар. — Я верну себе Мордор рано или поздно. — Ты себе сначала сына верни, — фыркнула Шелоб. — Зачем ты ищешь его? Заведи других детей, послушных. Или... — она подобралась совсем близко. — ...ты хочешь сам его сожрать? — Не совсем, — Адар постарался дышать как можно спокойнее. — Если я его не верну, меня моя жена сожрёт. Ты его видела? — Видела, — Шелоб разочарованно отступила назад. — Он вышел через верхний лаз. — Мы пройдём обратно через твой перевал, — предупредил Адар. — Что мне дать тебе, чтобы ты пропустила нас? Могу привести людей или принести их тела. — А как же охота? — паучиха застрекотала. — Здесь многие скрываются. — Здесь? — переспросил Адар, невольно оглядываясь. Он был неприхотлив, но даже его пробрало. — Люди гонят всех ко мне, а потом приходят за своей добычей и сами становятся обедом! — радостно сказала Шелоб. Адар вгляделся в обмотанные паутиной тела: в коконе поблескивал людской доспех, но рядом явно висел орк. — Ты пропустишь нас? — ещё раз спросил Адар. — Учти, я встречал твою мать и выжил. — Тогда зачем спрашивать, — Шелоб явно получала удовольствие от беседы. — Ты явно быстро бегаешь, раз жив. Она пожрала всех, с кем совокуплялась, — гордо добавила она. — Я с ней не совокуплялся, я женат, — Адар наконец-то выбрал глаз, в который решил смотреть. Шелоб застрекотала и засучила передними лапами, видимо, вне себя от веселья. — Я пропущу тебя и не трону твоих детёнышей, — проговорила она. — Но ты приходи ко мне беседовать. Здесь бывает скучно, только крики, крики... Адар прошёл до бокового прохода спиной вперёд, не спуская глаз с паучихи, потом быстро пробежал до полоски света. Шелоб его настороженность явно забавила, он ещё долго слышал стрекотание за спиной, от которого дрожью сводило колени. Амдир наверняка не видел Шелоб, иначе и не сунулся бы в Мордор. Надо их познакомить, зло подумал Адар, садясь на камень у выхода и переводя дух. Правильно Эстель отправила его за сыном, он если и жив сейчас, не выбрался бы. Амдир не ушёл далеко от перевала. Адар нашёл его через день, повторяя себе, что надо учить сына скрытности, потому что это просто невозможно, он бы ещё хлебные крошки вокруг себя рассыпал, чтобы его точно заметили. Несколько раз Адар натыкался на гондорский патруль; видимо, привыкнув к пустоте и отсутствию сопротивления, люди не таились, не были готовы к нападению и ходили всего по трое. Лишь раз он достал меч, все остальные обходился ножом и собственными руками. Амдир вышел из грота с ятаганом, растерянный и бледный, и Адар чуть глаза не закатил. — Как мы будем жить здесь? — Пара веков работы, и примерно так, как живём сейчас, только не придётся больше прятаться, — тихо сказал Адар. — Иди за мной. Шелоб была не в духе. Её голод был сильнее, чем она рассчитывала, поэтому запасы иссякли задолго до того, как в тоннеле послышались неровные шаги Адара. Он шёл впереди, Амдир чуть поодаль за ним, стараясь не задеть липкие, вибрирующие нити. Запах изменился: к тяжелой пыли примешался резкий, сладковато-кислый дух свежего разложения. — Опять ты, — проскрежетала Шелоб, спускаясь с потолка прямо перед Адаром. Её фасетчатые глаза вспыхнули в тусклом свете. — Привел обед? — Это мой сын, — холодно отозвался Адар, даже не замедлив шага. — Ты обещала. — Обещала, обещала... — паучиха качнулась на лапах, её огромное брюхо едва не задело Амдира. — Но я голодна. — Так вон у тебя десерт висит, ещё трепыхается, — Адар кивнул в угол и замедлился, дождался, пока Амдир поравняется с ним, и положил ему руку на плечо. — Они нынче пошли жилистые, — пожаловалась Шелоб, издавая стрекочущий звук, от которого Амдира передёрнуло. — Слишком много бегают по горам, никакой жировой прослойки. — Ты их передерживаешь, — Адар незаметно подтолкнул Амдира вперёд, чтобы теперь оказаться между ним и паучихой. — И вообще, снимай доспехи перед едой. Хотя, помнится, твоя мать и не такое переваривала. Светильники Валинора, кажется, были потвёрже железа? Шелоб затряслась в беззвучном хохоте, отчего ближайшие коконы начали раскачиваться, как маятники. — О, да! Те светились изнутри, а эти только снаружи сияют, — она ткнула лапой в грудь мертвого рыцаря. — Твой маленький сын сейчас упадет, Адар. Он бледнее, чем мой ужин. Хотя… он выглядит свежим, не как ты. Аппетитно. — Ты пробудила в нас голод, вот он и бледный, — Адар толкнул Амдира в спину почти грубо. — Зря ты отказалась от моего угощения, мне пришлось прятать девять трупов. Когда они вышли в боковой лаз, Амдир согнулся пополам, хватая ртом воздух, который казался теперь божественно чистым, несмотря на запах серы. Адар дождался, пока он успокоится, и проговорил: «Это наш дом, Амдир. Когда Саурон будет уничтожен, мы вернёмся сюда, и ты полюбишь его, как любишь всё, что сделали твои руки. Мы не можем вечно жить в клещах между двумя королевствами людей». — Она хотела меня сожрать! — простонал Амдир. — Она и меня хотела сожрать, да и не только она, — отозвался Адар, вспоминая, как бегал от Унголиант под хохот Мелькора, даже почувствовал ледяной поток воздуха вокруг себя, как когда нёсся по бесконечным подземельям, пытаясь спастись от самой тьмы, жаждущей его поглотить. Кажется, именно тогда он приобрёл ту самую выносливость, которой потом сам удивлялся. Уруки такой не обладали, поэтому в этой гонке он всегда оставался победителем. Как ни странно, прекращал это всё издевательство чаще всего именно Майрон, которого бессмысленные забавы Моргота выводили из себя. И Унголиант, и Мелькор Саурона считали занудой, который портит всё веселье, а Адар, падая без сил перед очагом в тронном зале на старое одеяло – это было единственное место покоя, где он точно знал, что его никто не тронет, даже паучиха, да что уж, сам Мелькор его не будил нарочно, если он лежал там – даже не мог испытывать к нему благодарность за вмешательство, так его ненавидел. Все они друг друга ненавидели, но Саурон его хотя бы сожрать не пытался, честь ему и хвала за это. Ко всему привыкаешь. Адар в первую эпоху часто имел дело с теми, кто желал его именно съесть. Он только сейчас подумал о том, что нынешнее трудное время куда менее жестокосердно, чем прошлое: по крайней мере, когда тебя хотят убить, не так пугает, как когда хотят сожрать. Наверное, Амдиру сейчас не по себе. Он посмотрел на сына. Он уже пришёл в себя, и Адар, взглянув ему в лицо, увидел тот самый упрямый взгляд, который роднил его с Эстель. Эстель так смотрела на своих новорождённых детей, словно безмолвно обещая, что сделает всё, чтобы они были и её наследниками, не только его. Любить, вопреки всему: вот то, что умела Эстель, хранившая верность, искавшая своего супруга тысячелетия; принявшая детей с чёрной кровью мориондоров; сумевшая в каждом из своих детей сохранить свет и заменившая Адару давно погибшую совесть. Амдир обернулся на логово Шелоб, потом посмотрел на отца. — Ты выбрал это место из-за гор, — проговорил он. — Чтобы никто не мог напасть. — Да. И я завесил солнце, чтобы мои дети могли ходить под небом, — негромко сказал Адар. — И мы жили хорошо несколько лет. Мне нравилось в Мордоре. Море в Нурне красиво, там недалеко от берега растут гранаты. Я хотел построить дом там когда-нибудь, чтобы возвращаться в него отовсюду. — Но почему Мордор? Разве мало земли? — Мы не одни, Амдир, — напомнил Адар. — Ты ходишь под солнцем и даже любишь его. Ты легко переносишь холод, и жизнь в горах для тебя не в тягость. Но у нас есть народ. Ты мой сын, но и они мои дети. Солнце жжёт их, белизна снега режет глаза, а холод мучает. Амдир опустил голову, потом снова посмотрел на горы. Он пытался вспомнить хотя бы что-то даже не красивое, а просто не слишком уродливое, но не мог: осколки Барад-Дура торчали в ржавое небо, как иссохшие руки. Дороги заканчивались глубокими трещинами, из которых вырывались дым и пар. Все пространство было затянуто белёсым туманом, как бельмо. — Когда мы жили в Мордоре, я впервые услышал, как мои дети сочиняют стихи, — Адар усмехнулся, и Амдир с удивлением посмотрел на него. Он любил уруков, но стихи? Застольную песню о том, как утопили гоблина в бочке с пивом, он знал наизусть, ни один праздник в пещерах без неё не обходился, но стихи? — О тёплом медном небе… Возвращение Адара с Амдиром орками было встречено с пониманием: все по молодости сбегают, к тому же старший сын – понятно, что после рождения дочери любые родители махнут рукой на парня. То, что Адар за ним поехал, так это жена его велела, хотя где это видано, так рисковать ради сына! Ладно бы Нэрвен потерялась, тут бы все поняли. Уруки любили Амдира, но даже главный кузнец, узнав, что того вернул Адар, а не сам вернулся, отвесил ему затрещину, и рассказ о Мордоре его не разжалобил. — А ты чего ждал? — сурово спросил старый урук. — Садов и дворцов? Нашу землю отняли, а потом тот, кто отнял, был разбит. Всё досталось земле. — Даже если мы сейчас туда придём, и не будет войны, ты всё равно никогда не увидишь эту землю даже пригодной для жилья, — огрызнулся Амдир. — У меня уже есть правнуки, — отозвался кузнец. — И если правнуки их правнуков увидят, значит, всё было правильно. Мы звенья в цепи. — Такое ощущение, что это ты у нас бессмертный, — хмыкнул Адар, присутствовавший при разговоре, и глянул на Амдира. — Саурон будет повержен и уничтожен; я видел, как падают гиганты куда более могущественные, чем он. И тогда я призову эльдар исполнить данное ими слово. Стоило Амдиру переступить порог дома, как Эстель крепко обняла его за шею и пригнула к себе. Он был одного роста с Адаром, поэтому к ней наклонялся. Он обнял её в ответ. Они поговорили только утром, перед сном – Амдир рассказал ей о братской, точнее, сестринской могиле в гроте, о зловонных кострах и ужасной паучихе, которая хотела сожрать и его, и отца. Эстель когда-то сталкивалась с гигантскими пауками Моргота, это было очень давно, но она помнила чудовищный иррациональный страх, который заставлял её мучиться кошмарами ещё долго после битвы. «Отец сказал, что его Унголиант гоняла по подземельям, — протянул Амдир. — Ещё до того, как она выпила Древа и рассорилась с Морготом. За ним бегала гигантская паучиха и пыталась его сожрать. Знаешь, у меня вообще нет больше вопросов, почему он нас с Эльмом тренирует постоянно». Эстель представила и вздрогнула. Адар ждал её в их комнате, и когда она вернулась от Амдира, без лишних слов протянул ей руку с глубоким порезом возле локтя: один из патрульных успел пырнуть его, когда он его душил. Он перетянул её заранее приготовленным куском ткани, всегда брал с собой для перевязок, но уже дома понял, что придётся зашивать. — Ты ведь был в Мордоре раньше, до Амдира, — проговорила Эстель, берясь за его руку. — Не закатывай рукав, лучше сними. Она нашла металлическую кружку с водой, бросила туда нитку и поставила в очаг, туда же опустила иглу. Адар с трудом стянул с себя тунику, запачканную чёрной кровью. Эстель ещё раз осмотрела рану, велела Адару согнуть руку, снова выпрямить. — Да, но там стало ещё хуже, — отозвался он. — Люди построили крепости и башни. Саурон будет доволен. — Ты думаешь, он вернётся в Мордор? — спросила Эстель. — Я знаю, что он вернётся в Мордор, — поправил Адар. — Хотя, может, поначалу обоснуется где-то ещё. Эстель зажала края расходящегося пореза и сделала первый стежок. Ей не впервой было зашивать раны, но никогда прежде Адар не доверял ей этого. Уруки на раны чаще всего ставили металлические тонкие скобы, даже на лица. — Амдир рассказал мне о Шелоб. И о том, как забавлялась Унголиант. — Шелоб и в подмётки не годится своей чудовищной матери, — сказал Адар. — Как ты выжил там? — Эстель достала у него из-за пояса нож и перерезала нитку. — Мне не надо было быть самым быстрым, мне надо было просто быть быстрее кого-то ещё. Он встряхнул рукой. "Подожди", — Эстель намочила в тёплой воде платок и вытерла от крови кожу вокруг раны. Ей на мгновение стало его жалко до слёз, когда она представила себе бесконечную погоню в темноте, когда за спиной слышно, как кого-то пожирают, и ты не знаешь, не представляешь, когда и как всё закончится, и только короткая передышка у ног главного мучителя и создателя этого ада кажется островком безопасности. — Сейчас хорошее время, — глядя на неё с усмешкой, сказал Адар. — Благословенное. Мне не приходится быть жестоким даже на поле боя. Эстель отдёрнула руку. Не приходится быть жестоким, вот как он сказал. То, что он делает и делал, он не считает жестоким. Что же он творил тогда, в первую эпоху, если казнь трёх сыновей Исильдура, убийство беженцев из Мордора и насилие над ней не входит в его понятие жестокости? Впервые Эстель подумала о том, что его отказ говорить о своём прошлом может быть не просто нежеланием возвращаться ко времени, когда он был слугой. Возможно, его молчание покрывает такие преступления, что не говорить о них — это единственный его шанс хотя бы на иллюзию принятия. — Скажи, твой закон, что уруки не едят себе подобных, это... — она не договорила, но он понял. — Да, — тихо сказал он. — Долгое время у моих детей не было другой еды, кроме слабейших из них. — А... ты? — А я сидел за роскошным столом и не смел им даже кость бросить. Эстель закрыла лицо ладонями. Ей даже слушать об этом было тяжело. Адар со вздохом обнял её и положил подбородок на её плечо. — Не спрашивай меня больше. Не стоит тебе знать. Это дело прошлого, которое не повторится снова. Мир измельчал: драконов почти не осталось, вместо Унголиант Шелоб, с которой я смогу справиться если не словом, то мечом, Саурон возомнил себя Мелькором, но ему до него… как ему до него. Мордор будет моим рано или поздно. Я долго ждал и могу позволить себе ждать ещё. — Почему ты так веришь в то, что Галадриэль исполнит данное тебе слово? — Эстель попыталась вывернуться из его рук, но хватка его стала жёстче; перестала вырываться, и он сразу снова стал касаться её едва ощутимо. — Она видела меня в бою, — ответил Адар. — Сидела со мной за столом переговоров. Она не захочет иметь такого врага как я. К тому же нарушение клятвы чревато последствиями. Эльфы – заложники собственного света. — Ты действительно прекратишь все войны? — недоверчиво спросила Эстель. — Если на мою страну нападут, я ударю в ответ. Но мне не нужно будет воевать: земли Мордора обширны, недра богаты. Разве я воюю сейчас? — Ты пришёл весь в людской крови, а до этого вырезал королевскую династию. — Это не война, — он усмехнулся её наивности. — Война – это когда реки краснеют от крови, а леса вырублены под корень под погребальные костры. То, что я делаю, это необходимость, и я стараюсь, стараюсь сделать так, чтобы те, кто могли остаться в живых, остались. Эстель заметила, что дети стали сплочённее: они всё время проводили вместе, бесконечно что-то обсуждая и жарко споря. Она, беспокоясь, снова пришла к Адару, чтобы узнать, видит ли он явный заговор: он видел. Дети делили обязанности, выясняя, кто чем будет заниматься в Мордоре, когда они вернут его. Обновлённая после побега Амдира карта Мордора, которую скопировал Эльм, была расчерчена линиями, обозначающими новые области. Амдир решил, что станет главой гарнизона, следящим за границами – вряд ли Шелоб – это единственное чудовище гор, с ними надо будет договариваться или уничтожать. Конечно, никто не отменял его обязательств в кузнице. «Надо мне тоже научиться, — вздохнул Эльм. — Ты не будешь успевать всё. Скажи мастеру, спроси, могу я тоже прийти?» Нэрвен сказала, что глупо оставлять женщин без оружия, заставляя их полагаться только на мужчин. Она научит орочих владеть мечами и луками, а ещё научит их грамотности и законам, пусть тогда кто-то другой станет судить и миловать, а не она и не Адар. — Отец рассказал о том, как пустил воду в Ородруин. Мы сделаем рукотворные реки. — Я возведу дома из камня и металла, которые не будут бояться горячего пепла. — Отец использует систему эха здесь, в горах, можно будет сделать там что-то похожее, чтобы передавать сигналы сразу на весь Мордор! — Можно сделать теплицы из стекла, чтобы сады цвели круглый год. — Мосты! Надо сделать подвесные мосты между башнями. — Жар вулкана даст огонь кузницам. — Мы зажжём огни под медным небом… Как будто молитвы возносились к белёсому небу над Белыми горами. Эстель снова видела в своих детях тот свет, который так старалась хранить, но теперь это не казалось ей наигранностью. Они действительно мечтали о том, чтобы напитать жизнью мёртвую землю Мордора, хотели принести красоту туда, где годами хозяйничали гибель и страх. У Эстель захватывало дух от пронзительной нежности, которую она теперь испытывала ко всем троим, слушая за столом, как Нэрвен, перебивая братьев, оживлённо говорит о том, как сделает суды, освободив себе время для более важных дел. Её синие глаза сверкают, она настолько ослепительно прекрасна, что Эстель забывает о том, где она проводила день и с кем. Амдир словно вырос после побега, возмужал; конечно, он всё ещё тот самый Амдир, напивающийся с орками в пещерах и порой теряющий свой меч в собственном доме, но в сердце его нет больше болезненной жажды признания, он её перерос. Эльм учится у старого кузнеца. У него пока что ничего не выходит, но он старается, потому что собирается делать металлические каркасы, которые будет наполнять камнем, чтобы дома стояли вечность. Уруки смотрят на него как на умалишённого, но он упрям, его не сбить, и тот факт, что пока у него не получается даже раз верно ударить молотом, его не смущает. Эстель сияет, её радость практически осязаема. То, что она хотела видеть в своём доме, наконец свершилось, и даже Адар, сидящий молча и наблюдающий за всем этим эльфийским безумием, не может погасить её света. Она не чувствует привычного отчаяния, оказавшись с Адаром в постели. Он вернул Амдира домой из Мордора, а Амдир – удивительно – нашёл там потерянный свет. Эстель чувствует благодарность, такую горячую, что Адар в какой-то момент удивлённо смотрит на неё, начиная подозревать подвох. Такое настроение уже было у неё, когда она планировала побег под крыло к Гил-Галаду. Он хотел бы выяснить, любым её словам не поверил бы, но желание прикоснуться к её искренней радости сильнее любой подозрительности – это снова стирает время, стирает память, относя их туда, к берегам озера на заре эпох, когда близость приносила им только радость, и ради этой иллюзии Адар на сей раз готов сам закрыть глаза. Подвоха нет. Эстель, забыв одеться, тихо дышит ему в искалеченную ладонь; впервые за всё время она спит, по-эльфийски не закрывая глаз. Адар чувствует прикосновение к её обнажённому телу – как тогда, как у озера – и пытается запомнить это так же остро. — Опять наш владыка её уломал, — фыркала широкоплечая Узгул, когда слух о положении жены Адара распространился по пещерам. — Видать, мало ему троих, четвёртого надуло. — Всё ходит вокруг неё, задаривает, небось, может, песню какую спел, или что этим цветам в крови ещё надо? — А она? — жадно добавила Бруз. — Вечно глаза на мокром месте. — Может, он думает, что четвёртый её развеселит? — Или вторую девку высиживает – Нэрвен-то такая уродилась, я б сама от такой дочери не отказалась, — вздохнула Бруз. — Ещё и от Адара-то, — подколола Багдош, самая старая и толстая. Орочихи дружно захохотали над сконфуженной Бруз. — Видать, ему с ней так сладко, что и не жаль; мне матушка говорила, она после Эльма едва оправилась, думали, не встанет. — Владыка-отец её и из чертогов выковыряет, — ухмыльнулась Узгул. — Но дети у неё хороши, все в Адара пошли! — А я слышала, — Багдош понизила голос до хриплого заговорщицкого шепота, — что он её в тот храм с мертвецами водил, когда она Нэрвен носила. Может, чтобы она не умирала? — Ну да, зачем мертвецам такая подруга, они ж взвоют! — и снова хохот. — Хоть и дохлая на вид, а как Адар прижмёт — так сразу и дитя, — Бруз завистливо вздохнула. Больше над ней не смеялись: хотя она сменила уже четырёх мужей, у неё был только один сын, что среди орков считалось семьёй неполноценной. — Думаете, четвёртый тоже эльфом на лицо будет? — спросила самая молодая. — Я как Амдира вижу, так у меня сердце ёкает. Будто не урук вовсе. — Лицо-то лицом, а кровь наша, чёрная, — припечатала Багдош. — Короля людей убил одним выстрелом! Адар ему свою силу даровал, не от матери же у него его век! Ей бы свой дожить, чем уж делиться. — Слыхала я, она Амдиру всё свои эльфийские сказки читала. Хотела, видать, чтобы он тоже плакучей ивой вырос. — Не вышло! — Узгул злорадно оскалилась. — Адар его в Мордор свозил, носом в пыль сунул, так парень теперь на кузницу смотрит, как на алтарь. А четвёртый… Ну что четвёртый? Будет ещё один воин с белым лицом и тяжёлой рукой. — Жалко мне её, — неожиданно буркнула Бруз, глядя в дно пустого ведра. — Столько рожать от такого… как он. Он как сама гора. Как она под ним не рассыпается? — А она и рассыпается, — хмыкнула Багдош. — А он её по кусочкам собирает. Каждую ночь, поди, склеивает. Вот и четвёртый… Адар сам дал имя сыну, когда тот появился на свет. Энель – и сердце у Эстель забилось в горле. Так звали третьего пробудившегося эльфа, он и его супруга Энелиэ разбудили когда-то у озера мужа Эстель, и он вместе с ней присоединился к тэлери, и они жили с ними, пока он не пропал, а она не отправилась на его бесконечные поиски. Энель был убит во время одного из нападений мориондоров, тех эльфов, что были похищены и искажены Морготом. Эстель тогда не было в поселении, она уже много лет скиталась, ища того, кому поклялась быть верной. «Почему Энель?» — спросила Эстель. Только сейчас она подумала о том, что Адар мог происходить именно из тэлери или хотя бы знать Энеля, если он всё же был из другого народа. «Хорошее имя, — Адар пожал плечами. — Он мой третий сын, так пусть зовётся так». Он сам убил его. Мелькор отправил к авари мориондоров во главе с Адаром и не прогадал. Свирепые от невыносимой боли, ещё не пресытившиеся кровью и страхом, искажённые эльфы обрушили на тех, кто не испытал тех же мук, всю свою непрожитую ярость, мстя другим эльфам просто за то, что те целые. Адар залил кровью лесное озеро так, что оно стало алым. Рыкая, как зверь, он обшаривал каждый уголок, надеясь найти след той, которую так легкомысленно упустил, испугавшись собственного отражения в серебряной воде: Эстель спала на камне у воды, он хотел разбудить её, но увидел в озере чудовище, тянущее когти к его любимой, и сбежал. Пожалел на следующий же день, вернулся, но Эстель уже исчезла, и Адар вернулся к Мелькору, чувствуя, как одиночество вливается в жилы чистой злобой. «Если у меня не будет её, мне не нужен такой мир; если у меня нет её, значит, у вас не будет вообще ничего». — Ты помнишь Энеля? — спросила Эстель. — Ты был из тэлери? — Помню, — Адар всмотрелся в лицо сына. Все его дети в него, никто не взял от Эстель ни черты. — Ты... не знаешь, что с ним? — осторожно спросила Эстель. — Я возвращалась однажды в наше поселение, но там никого не было. Наверное, он тоже решил всё-таки уйти на запад. Адар буквально почувствовал, как брызгает на него алая кровь, падает к ногам тело. Он поскорее положил ребёнка, чтобы ненароком не сжать его слишком сильно. Энель не умер сразу, он смотрел на него, на тело своей жены, и взгляд его выражал непонимание, не гнев, не обиду, он действительно не понял, зачем они убили их всех. Адар вытер меч о его волосы и огляделся. Один из мориондор подошёл к нему, заглянул через плечо. "Никого не осталось, — сказал он. — Что дальше?" "Тела в озеро, — велел Адар. — Наши все живы?" "Все, — ответил мориондор. — Ты верно сказал, никто не успел взяться за луки". — Наверное, на запад, — Адар не стал спорить. — Он погиб, да? — изменившимся голосом сказала Эстель. — Ты знаешь. — Да, — Адар посмотрел на неё. — Он в чертогах и не помнит о боли. — Так ты из тэлери? — Эстель спросила снова. — Я не знаю всех, только тех, кого пробудил сам Энель. Ты его потомок из авари или держал путь в Валинор? Адар долго смотрел на неё, потом отвернулся и снова наклонился над сыном. Бессмысленно что-то говорить, если она смотрит ему в глаза и не узнаёт. Будь благословен Мелькор только за одно: за то, что после того, что он с ним сделал, никто в мире не может узнать его лица. "Пусть его судьба будет лёгкой, — проговорил Адар. Энель держал его за палец крошечной ручкой. — Пусть имя праотца станет для него благом". Эстель не стала больше расспрашивать. Наверное, Адар видел его смерть, горько подумала она. Возможно, когда Моргот разорил поселения эльфов, убиты были не все. Адар говорил ей, когда только родился Эльм, что мориондоров было всего тринадцать, шесть женщин и семеро мужчин, от шести жён родились шесть первых смертных уруков, три мальчика и три девочки, забрав жизни матерей; за ними вслед ушли и их мужья, сумев вынести пытки Моргота, но не разлуку с любимыми. Остался один Адар, которому сказали, что сдерут с него кожу живьём, если хоть кто-то умрёт до того, как принесёт потомство. Так может, именно тогда эти тринадцать и были захвачены в плен, когда их не смог защитить тот, кого они считали своим вождём? Эстель посчитала это ответом, и теперь имя Энеля получило глубокий смысл: Адар тоскует по тем, кого потерял до своего искажения, не только по своим детям. Энель рос гордым настолько, что братья и сестра с трудом его переносили. Своей жертвой он избрал Нэрвен и постоянно соперничал именно с ней. Единственное, что хоть немного примиряло всех детей Адара — это мечты о Мордоре: Энель с тех пор, как начал ходить, таскался за Амдиром и Эльмом в кузницу, где мастер, впервые дав ему молот, просиял и заявил, что нашёл наконец-то хоть одного не безрукого, и Эльм может выметаться из его кузни навечно. Энель был похож на эльфийских мастеров, и Эстель рассказывала ему о том, какие чудеса творили эльдар с металлом. "Он нам нужен, — каждый раз останавливал Амдир взбешённую Нэрвен с кинжалом в миллиметре от горла Энеля, который в очередной раз доставал её до печёнок. — Он лучший кузнец в наших горах, без него все затеи Эльма ничто". Если все дети искали благоволения Адара, то Энель быстро понял, что у материнских объятий нет конкурентов, и прилепился к ней. Конечно, он владел мечом и копьём, пока рост позволял, объезжал варгов, потом лошадей, часы проводил за наковальней, но каждую свободную минуту бежал к матери. Сидел под её яблонями, слушал сказания, полностью заменил Эльма в помощи с книгами. Как-то пропустил дозор под предлогом "засиделся с мамой", и когда Адар только начал заводиться, Эстель вдруг резко прервала его, сказав, что может хотя бы иногда проводить время со своими детьми без его особого позволения. Энель за её спиной ухмылялся в лицо закипающим братьям и сестре, но на саму Эстель взглянул с печальной покорностью и попросил её его не защищать; он забылся в её обществе, заслушался, поэтому должен понести наказание. Адар даже не сразу нашёл, что сказать. Энель привнёс в семью одновременно раздор и равенство: Нэрвен едва переносила младшего, Амдир и Эльм его защищали, но сами с трудом терпели, Адар пытался как-то привлечь Энеля на свою, орочью сторону, как старших, но терпел поражение; осознав конкуренцию, за внимание матери начали бороться все. При самой Эстель вели себя как можно приличнее, но стоило ей выйти или хотя бы отвернуться, как начиналась тихая бойня. Адар терпел, пытался разнимать сам, потом не вынес — и у принцев Белых гор появилась нянька. Адар выбрал самую свирепую орочиху из всех, кто был в крепости. Плевать, что Амдиру уже за три сотни лет, раз все ведут себя как малолетние дети, то и обращение с ними будет соответственное. Орочихе было около сорока, она была в самом расцвете сил, детей своих уже вырастила, но внуками они её не обрадовали, поэтому ей хотелось куда-то приложить кипучую энергию, и раз уж владыка-отец не справляется со своими детьми, то её священный долг помочь ему. Не жена же его будет уруков воспитывать, в самом деле. Адар не стал никого предупреждать заранее, лишь услышав, что Курзум подходит к двери, быстро сказал, что отныне в доме все ночи напролёт будет присутствовать орочиха. Нянька, раз вы все не умеете себя вести. Эстель и Нэрвен застыли с раскрытыми ртами, потом Нэрвен отмерла, потянулась через стол и отвесила Энелю затрещину. Вчера они с Эльмом сцепились за столом, где были ножи, и в результате ладонь у Эльма украсилась повязкой, а в будущем двумя шрамами, потому что Энель проткнул её насквозь. "Тоже захотела?" — зашипел Энель и опять потянулся за ножом, но в тот же миг его рукав оказался приколот к столешнице разделочным тесаком. — Сам и зашьёшь, — пророкотала орочиха и повернулась к Адару. — Иди правь, владыка-отец. Дома будет покой. Сколько оставил живых, когда ушёл, столько и найдешь, когда вернёшься. — Ну наконец-то! — сказал Адар, воздев руки к потолку, насмешливо глянул на Эстель и поскорее покинул дом. Эстель робко взглянула на орочиху, ещё сидя за столом — снизу вверх. Она терялась при народе Адара. Уже не боялась, но чувствовала себя настолько чужой, что старалась не пересекаться. Курзум положила руку на нож, которым рукав Энеля был приколот к столу, как крыло бабочки, и повернулась к Амдиру, который возвышался над ней на две головы, но под её тяжёлым взглядом внезапно почувствовал себя так, словно ему снова десять. — Ты, первенец, — она ткнула в него корявым пальцем. — Вместо того чтобы по пещерам эль впустую переводить, марш в кузницу к мастеру. А ты, кузнец-самородок, за ним следом. И чтобы кроме молота и мастера ничего слышно не было. — Но я собирался… — начал было Энель, но Курзум просто придвинула своё лицо к его носу. Запахло чесноком, вяленым мясом и такой первобытной уверенностью, что Энель осёкся и задержал дыхание. — Собирался – разберись, — отрезала она. — А ты, Эльм, с дырявой ладонью своей, дуй в дозор. Глаза на месте — и ладно, рука там не нужна. Двигай! Нэрвен наблюдала за этим с плохо скрываемым восторгом. Она уже открыла рот, чтобы едко прокомментировать, но Курзум не дала ей вставить и слова. — Чего лыбишься? На площадку! — орочиха шагнула к ней, и прежде чем Нэрвен успела среагировать, Курзум стальной хваткой вцепилась ей в шиворот куртки. — Твой язык в Мордоре пригодится, когда законы выдумывать будешь, а здесь закон один: пока не пропотеешь на мечах — за стол не сядешь. Курзум буквально вынесла Нэрвен из дома, как нашкодившего щенка. Нэрвен, оказавшись на пороге, едва удержалась на ногах. Её щеки горели, а в груди клокотала веселая, злая ярость. Впервые в жизни кто-то обошёлся с ней так бесцеремонно, не глядя на её статус дочери Адара, и это было чертовски бодряще. В доме воцарилась звенящая, непривычная тишина. Курзум обернулась к Эстель, которая всё ещё сидела, сжавшись на стуле, и пыталась осознать, что в её доме хозяйничает смертная орочиха. — А ты, хозяйка, — голос орочихи стал чуть тише, но не мягче, и в нём звучал такой сарказм, словно Адар её лично учил. — Можешь сидеть, можешь шить. Мешать не буду. Но детей своих в соплях больше не топи. Иди вон, к яблоням своим сходи, пока все при деле. Стоит Курзум оказаться в пещерах, как вокруг неё, как мухи на мёд, собираются Багдош, Узгул и другие любопытные орочихи. Всем не терпится узнать, что же происходит за тёмным фасадом дома владыки-отца, да как поживает высокое семейство под каблуком у самой свирепой няньки Белых гор. — Ну и как там? — Багдош нетерпеливо толкает её локтем. — Неужто бледная до сих пор не сбежала от твоего ора? Курзум важно и обстоятельно жуёт, наслаждаясь вниманием и собственной значимостью, сплёвывает и вытирает рот тыльной стороной ладони. — Куда сбежит? Она из своего угла носа не кажет, — рокочет она. — Странный дом, девки. Диковинный. Сидит наша хозяйка целыми днями над своими листками, всё в эльфийских закорючках. Библиотека, говорит, полдома уже в них, Эльм с Энелем их в книги шьют и полки прибивают на все стены. Сама сидит, пером скрипит, глаза портит. Или яблони её, ходит за ними, словно это ещё один ребёнок. Да что уж, она о них больше детей печётся. — А дети? — жадно спрашивает Бруз. — Неужто Амдир тоже над её бумажками сохнет? — Хуже, — Курзум качает головой. — Они за ней как телята ходят. Амдир — верзила, три сотни лет, а чуть что — сразу к ней, в сад. Сядет под яблоней, голову ей на колени положит и слушает её бредни про море. А Энель — тот вообще от её юбки не отклеивается. Давеча драку устроили под горой: она велела цветы принести, так они чуть друг друга не перерезали. Сладости им материнской не хватает, вишь ты. Уруки, а всё в подоле спрятаться норовят. — А владыка-отец? — Узгул понижает голос. — Он-то как на это смотрит? Курзум замолкает, и выражение её лица становится странным — смесью недоумения и чего-то похожего на суеверную опаску. — Адар… он как одержимый. Я такого сроду не видела. Стоит ей только за кувшин схватиться — он уже тут как тут. Из рук вырывает! «Не носи тяжёлое». Ходит за ней тенью, всё норовит коснуться. То по волосам проведёт, то руку её своей закроет. Она идёт — он за ней. Она сядет — он рядом дышит. Курзум скребёт затылок, пытаясь подобрать слова. — Он ей даже шагу самой ступить не даёт. Чудно это, девки. Мы привыкли: мужик в дозор, баба к котлу. А тут… Будто он её не в жёны взял, а у Валар её выкрал. Тошно смотреть на такую нежность, а глаз не отведёшь. Как будто он пытается её собой всю заслонить, чтоб она вообще ничего, кроме него, не видела. Больное это дело, не наше. Если поначалу Эстель к присутствию орочихи в своём доме относилась как к бедствию, она скоро поняла, что она незаменима: Курзум разливала сцепившихся Энеля и Нэрвен ледяной водой, легко могла осадить Эльма и даже Амдира, и Эстель, выходя из комнаты и оставляя детей, больше не боялась, что вернётся к окровавленным мечам. Когда Энель отрезал Нэрвен половину косы, именно Курзум удержала её от немедленного убийства виновника и помогла дождаться Адара. Эстель впервые почувствовала, что её материнское бремя стало легче. Она могла спокойно уйти в сад или к своим книгам, зная, что свирепая нянька не позволит детям поубивать друг друга. — Сиди, хозяйка, — бросила как-то Курзум, когда Эстель порывисто вскочила на очередной грохот из коридора. — Если там кто и сдохнет, я тебе первой скажу. А пока — пиши свои закорючки. Для Курзум эти бессмертные дети были неприрученными варгами, и она получала искреннее удовольствие, усмиряя их. Адар сказал ей, что она может делать что угодно в доме, но на чужих глазах никогда не должна рукоприкладствовать, и Курзум понятливо кивнула, понимала, что подзатыльник старшему в доме – наука, подзатыльник будущему военачальнику и первенцу владыки – позор. Она чутко понимала, что можно и что нельзя рассказывать в пещерах. Адар наконец-то понял, что в одно и то же время ночи можно застать детей в предсказуемых местах крепости, и сердце его успокоилось. Энель и Нэрвен усилиями Курзум пересекались раз в день, и кровавых пятен на полу стало меньше. Впервые за три эпохи Адар почувствовал, что его тыл прикрыт. Теперь он мог сосредоточиться на Мордоре, зная, что когда он вернется, его встретит не пепелище и трупы наследников, а угрюмый, но прочный мир. Эстель, которая пыталась держать детей в согласии любовью, с трудом признала, что единственное, что на них действует, это дисциплина и работа до изнеможения. — Уруки, — с оттенком гордости сказал Адар. — Не надо было относиться к ним иначе. — Ты просто не знаешь, как эльфы детей воспитывают, — возразила Эстель. — Вздохнуть некогда. Адар прислушался: благословенная тишина. Дети, умаявшись за ночь, спят до самого вечера, даже Нэрвен всё чаще дома, потому что Курзум всё равно, чем она занималась весь день и с кем, хочешь есть – сиди за столом вовремя. На минуту опоздала – на площадку без еды до самого утра, а биться на голодный желудок смерти подобно. Амдир трезв уже почти год, чего не бывало последние двести лет. — Вы только представьте, девки, что они удумали! Эльм говорит про рукотворную реку, которую они пустят через Горгорот. Медное небо будет вечным, мы станем жить в вечных сумерках. Слыхали про Ородруин? Так вот, Эльм собирается его приручить. Он говорит: «Жар горы — это наш вечный горн». Он построит дома из камня и металла, такие крепкие, что никакой пепел их не возьмёт. А Энель... этот малец вообще на голову больной, но в кузне — бог. Он хочет отлить стеклянные купола. Представляете? Огромные прозрачные крыши, под которыми будут цвести сады, а солнце не сожжёт нам шкуру. — А Нэрвен? — подала голос Багдош. — Она-то что, тоже цветы сажать будет? — Нэрвен пишет закон, — Курзум усмехнулась, и в её голосе проскользнуло искреннее уважение. — Она хочет, чтоб у каждой орочихи был свой меч и своя грамота. Мы-то, ясное дело, там не погуляем, — она обвела взглядом притихших подруг и понизила голос до глухого рокота. — Пепел Горгорота смешается с нашим раньше, чем Энель отольёт первый стеклянный свод. Но, девки... вы только представьте: наша кровь будет ходить по тем садам. Наши правнуки будут ковать мечи в огне горы и читать законы Нэрвен, не пряча глаз от солнца. Нам-то что? Мы послужим. Мы им спины подставим, чтоб они выше видели. Орочихи молчали. В их воображении серая безжизненная пустыня Мордора вдруг расцвела стеклянными куполами, зашумела водой и засияла огнями великих кузниц. Им даже не нужно было видеть, не нужно было думать о том, сдержат ли эльфы своё слово – они верили и видели сны о медных небесах.