Сирион

Адар редко говорил с Эстель о том, что происходит за пределами Белых гор. Она знала, что Арнор распался на три королевства, но не могла представить, что на месте их теперь выжженная пустошь. Она надеялась, что пока люди запада сильны, Адар сможет бесконечно долго тянуть время в Белых горах, оберегая их детей в тени этого равновесия. Но Гондор стягивает воинов, патрулей в Мордоре больше нет, никто не смотрит в сторону пустыни – самим бы выжить. Амдир сбегает снова, только услышав об этом – Адар спускает по его следу варгов, а потом до крови избивает кнутом, выплёскивая своё отчаяние: занять обещанную землю нельзя, Адар прекрасно понимает, что перед лицом Саурона он её просто не удержит, а нарушать договор и одновременно выступать против майа он не может. Амдир не держит зла: он видел брошенные в пыль ключи от ворот, видел красные бездымные костры на Горгороте – признак того, что там забрезжила жизнь. Разумом он понимает, почему отец так поступает, но сердце его рвётся в Мордор. — Пути открыты, Эстель, мне даже нечего сказать Амдиру, кроме того, что он нарушил мой приказ, — произнёс Адар в редкое мгновение откровенности, глядя на карту, где Арнор был зачёркнут косой линией. — Гондор ослеп. Они так боятся Ангмара, что забыли про собственные ворота. Мы могли бы уйти хоть завтра… если бы я не знал, кто идёт следом за королём-чародеем. Я видел пепел Форноста, видел, что он сделал… с ним не договориться. Я скорее с самим Сауроном договорюсь, чем с ним. — Разве не проще оборонять крепость, чем отбивать её? — Эстель посмотрела на него. — Смотря кто в крепости, — отозвался Адар. — Я не удержу Мордор против Саурона и назгул, даже будь у меня десять тысяч воинов: слишком мало времени на подготовку, слишком большая территория. К тому же стоит мне только появиться там, как с ангмарцем объединятся все эльфы Арды в едином порыве, а как они передерутся над моим трупом, я уже не увижу. Амдир, сцепив зубы, отлёживался в пещерах. Нэрвен, забыв их вечную вражду, ворует у матери якобы случайно оставленные целебные травы, и у него даже шрамов не останется. Эстель смотрит на карту, которую Адар забыл или оставил у неё: в голове всё ещё звучит голос Адара, который говорит, что это наживка, и расчёт на то, что он проглотит и подавится, но он лучше от голода сдохнет, чем на потеху Саурону потеряет Мордор во второй раз. Эльм и Энель с ужасом провожают отца взглядами: Амдир весь в чёрной крови – и за что, за побег? Но старший брат потом сам рычит на них, лёжа носом в подстилку, что сам виноват, и, подтверждая свои слова, когда может встать, кланяется Адару, признавая его правоту. — Занять Мордор сейчас – это потерять его через пару сотен лет, — Адар советуется не только с Нэрвен, но и с Амдиром. — Я не могу отнимать жизни у уруков для того, чтобы примерить корону. Мы должны ждать. — Специально для тебя: Саурон вернётся в силе, и у эльфов и людей не будет выбора, кроме как вступить в войну с ним, — Нэрвен всем своим видом демонстрирует Амдиру, что такой совет проводится не впервые, просто он только сейчас приглашён. — Отец дал слово вступить в битву против Саурона вместе со своими детьми, но нигде не было сказано о том, сколько его детей должны участвовать, — она усмехнулась. — Мы с ним можем вдвоём прийти на битву… а, точно, «дети». Ну, втроём. Отец, я и ты. — Конечно, я так не сделаю, — Адар заправил волосы за уши. — На битву с Сауроном я отправлюсь с теми уруками, кто будет способен не только сражаться, но и выжить и прикрыть мне спину, когда я напомню о договоре. Это не вы. Может быть, когда-нибудь я изменю своё мнение, но пока что я не могу рассчитывать на тех, кто сбегает, подставляя крепость, или использует моё доверие как повод унизить собственного брата. Нэрвен даже зажмурилась от унижения. Ей казалось, что отец усмехнётся, как всегда, когда он замечал её сарказм, но теперь она поняла, насколько всё серьёзно. — О договоре эльфам придётся напоминать не раз, — продолжил Адар, словно не заметив, как его дети пристыженно переглядываются. — Это будет делать ваша мать, я отправлю её послом, когда придёт время. — Маму? — недоверчиво переспросила Нэрвен. — Может, лучше всё-таки я? Я текст договора помню дословно, могу сказать, что предложил ты, а что Галадриэль, напомню, что ты уже передал ей, я… — Вас убьют ещё до того, как вы успеете сказать слово «договор», а она поедет к тем, кого знает и кто знает её, — Адар вздохнул. — Но до этого ещё далеко. Он не мог сказать им, что явление Эстель, призрака прошлого, перед которым у Элронда и Галадриэль коллективная вина, это его главный козырь. Нэрвен никто не убьёт: не смогут, если отправить её вместе с Амдиром, то они точно выживут, тем более никто не тронет послов и по совместительству его детей – просто чтобы он сам не явился вслед за ними, но у него другая цель. Подтверждение древнего договора, причём со своей стороны он не должен практически ничего: корону и кольцо он уже отдал, они не помогли – но он выполнил условия. И выполнит последнее, третье: вместе со своими детьми выступит против Саурона. Нэрвен права, он может взять её и Амдира и прийти с ними; но она не понимает, что ему нужна армия, те, кто после падения Саурона сомкнутся вокруг него живым щитом. Адар не тешил себя надеждой, что все орки, подчиняющиеся сейчас ангмарцу, спят и видят его внезапное воскрешение. Скорее всего, они озлоблены, потеряли остатки достоинства и живут как звери. Он уже столкнулся с этим, когда Белые горы стали принимать дезертиров из Мордора. Нэрвен скоро две тысячи лет, она сидит на троне Адара годами, пока отец и Амдир тенями мечутся по территории бывших королевств людей, собирая по крупицам информацию. Сначала Адар даже поверил, что в Ангмаре восстал сам Саурон, это не сбылось, но назгул – это воля Саурона, его предвестник, тот кто открывает ему дверь и стелет ковёр под его ноги. Король-чародей больше не скрывается, Арнор окончательно пал. Последний из королей севера исчез в туманах, и за его спиной не осталось ничего, кроме могильных курганов. Пока на севере Ангмар выпивал жизнь из Арнора, на юге Гондор съёживался, втягивая свои щупальца, как раненый зверь. Мордор сияет в сумерках манящим светом, и Адар чувствует, что у него рот наполняется слюной, когда он видит отблески Ородруина. Шелоб волнуется – чует перемены. Адар ходил к ней один, оставив Амдира ждать у подножия лестницы. Проход был темнее самой тьмы, Адар даже своим взглядом не всё различал; только белые нити паутины словно светились перед ним, обрисовывая направления и предметы, не давая позорно споткнуться. Шелоб была в состоянии радостного возбуждения, и её дыхание, свистящее, прерывистое, заставляло его до боли сжимать зубы. В пещере было так холодно, что он снова вспомнил Ангбанд. — Ты дрожишь, — её голос раздался прямо над его ухом. — Ты чуешь это? Тень растёт. Она ползет с севера, она вскипает внизу, в корнях земли. Сладостное время... время великого голода и великой тьмы. — Я сам голоден, — тихо ответил Адар, не оборачиваясь. — Я видел пепел Арнора. Ты радуешься тому, что мир превращается в курган? Паучиха застрекотала, и этот звук эхом отозвался в сводах, заставляя Адара невольно сжать рукоять меча. — Мир всегда был курганом, Адар. Просто теперь с него сдувают пыль. Моя мать видела, как гасли Древа... я увижу, как гаснет всё остальное. Тьма становится гуще, она пахнет страхом. Я буду пировать. Разделишь трапезу со мной во тьме? Адар повернулся, заглянул прямо в фасетчатые глаза, которые оказались перед его лицом. — Это он? — вопрос сорвался с губ почти шепотом. — Саурон вернулся в свою башню? Это по его воле зажигаются костры на Горгороте? Стрекотание резко оборвалось. Шелоб опустилась ниже, её огромное, покрытое жесткой щетиной брюхо задело плечо Адара. — Майрон? — в её голосе прорезалось неприкрытое, ядовитое презрение. — Этот строитель клеток, который мнит себя хозяином теней? Тьма, что идет сейчас, — она древнее и чище его жалких амбиций. Майрон лишь пытается оседлать её, как испуганный конюх. Он еще прячется в лесах, зализывает раны и боится взглянуть на восток. То, что ты чуешь — это голод пустоты, который он пробудил, но не может укротить. — Если это не он, то кто зажигает огни в Мордоре? — спросил Адар. — Те, кто устал ждать, — Шелоб начала медленно отползать вглубь лаза. — Те, кто пахнет могилой и старой клятвой. Иди домой, Адар. Твоему Мордору не нужен король. Беседа с паучихой поставила его в тупик. Он так и не понял, что именно она хотела сказать ему. Назгул действуют без приказа, сами? Или они сейчас просто сильнее того, кому дали клятву? Он вдруг споткнулся и сел прямо в паутину. И как он не понял раньше, как не догадался? Обернулся к лазу и рванулся обратно, позабыв свой страх и холод. — Он переписал их песнь? — крикнул он в темноту, в которой даже его глаза ничего не видели. — Шелоб, он переписал их песнь? Душа в них искажена, или… Паучиха появилась за его спиной беззвучно, но он успел развернуться, выставив перед собой меч, и клинок задрожал в сантиметре от её глаза. — …или там нет души вовсе? — Он тоже чувствовал голод, — прошелестела Шелоб почти нежно. — И теперь они пусты, а их души в нём. И голодны теперь они. Они – пустота. Амдир впервые за всю жизнь увидел Адара в состоянии ужаса. Он спустился по скользкой лестнице, молча дошёл до своего коня и без сил обнял его за шею. Амдир мог ожидать такого жеста от матери, она любила лошадей, но Адар никогда и не погладил бы. «Что она сказала тебе? — спросил Амдир, замечая, что Адар судорожно хватается за гриву. — Это Саурон, да? Саурон?» «Ещё раз сбежишь туда, и я отрежу тебе правую руку», — проговорил Адар, едва справившись с собой. «Что она сказала?» — уже тише повторил Амдир. — Там пустота, Амдир, — Адар наконец оторвался от коня, но рука его всё ещё мелко дрожала. Он посмотрел на сына так, словно видел его впервые — или в последний раз. — Саурон не просто искажает плоть. Он нашёл способ забирать песнь, оставляя лишь оболочку. Их души — в нём. И вопрос времени, когда он сделает это не только с теми, кому он даровал кольца. Искажение не могло произойти с тем, кто отказывался от него. Адар знал это лучше других, потому что был первым, кто склонился перед Мелькором; Саурон своим притворным участием буквально вернул его из-за грани, когда он уже готов был уйти в чертоги. Но у него всегда оставалась его душа; искалеченная, изменённая, но его. Его воля, сломленная, но существующая. Мелькор не стирал личность, он упивался её падением. Он хотел слышать стон искажённой струны, а не тишину пустоты. Адар помнил это каждой клеткой своего изломанного тела: Мелькор оставлял им всем достаточно самости, чтобы они могли осознавать собственное уродство и ненавидеть за это весь мир. Именно эта ненависть была их топливом, их доказательством того, что они ещё живы. Мориондоры до появления первых орков и смерти своих жён жили достаточно… Адар называл это «весело». Их в целом никто и не трогал – Мелькор был занят пауками и драконами, а они просто обживали свои изменённые тела, упиваясь не знакомой им доселе яростью, дрались, зализывали раны, спали друг с другом, не зная больше стыда и стеснения, снова дрались и мирились… Если бы не Майрон, который просто не мог переварить нерациональное использование ресурса, может, Мелькор и вовсе забыл бы про них. Но Майрон напоминал, предлагал обратить внимание, даже план какой-то написал, и Мелькор вспомнил, что был здесь какой-то урук, которого он создал. Майрон даже запнулся на этом «создал», но поправлять повелителя и напоминать, что Адар бывший эльф и творение Эру, не решился. Мелькор считал, что душа в его творении – это знак того, что он творец не меньший, чем сам Илуватар. Адар, нагло глядя Майрону в лицо, поблагодарил создателя, на что получил позволение звать его по имени: он ведь творение! Не какие-то там ученики или рабы. Но Саурон пошёл дальше. Его искажение не оставляло после себя ничего, Адар даже не знал, можно ли это называть искажением: это исчезновение. В ткани мироздания девять дыр по числу назгул. Только теперь Адар наконец-то со всей полнотой осознал, почему Саурон создал их именно такими. Он извлек урок из «создания» мориондоров. Если Мелькор оставил Адару душу, то Саурон решил, что душа — это лишняя деталь, мешающая правильному функционированию. Конечно, и на это искажение нужно согласие, ну так люди его дали легче всех. То, что следующими будут орки, Адар даже не сомневался; только он на них, может, и колец тратить не станет. Магия, чёрное колдовство – и орков ждёт перерождение в бездушных кукол, несущих волю Саурона. Адар вернулся домой в таком состоянии, что Эстель, увидев его, невольно шарахнулась. Она не видела его таким с лагеря под Эрегионом; теперь она понимала, что таким он становится рядом с Сауроном. Или когда тот просто появляется – даже если ещё бесплотной тенью. Амдир за его спиной выглядел взволнованным, но не в таком состоянии, как отец. — Он опять ходил к Шелоб, — сказал Амдир, когда Эстель задала вопрос. — Без меня. Он вернулся, и сказал, что отрежет мне руку, если я сбегу в Мордор снова. Прежде Эстель никогда не поверила бы, что Адар может причинить вред своим детям; он много раз грозил выдрать их на конюшне, даже отводил туда Нэрвен, но Эстель знала наверняка, что он её и пальцем не трогал. Только в поединке он мог применить силу. Но потом он пустил варгов по следу Амдира, а когда тот появился в крепости, избил кнутом так, что вся его спина стала сплошной раной. И ещё велел Эстель даже не приближаться к нему, пусть прочувствует последствия своей глупости. Единственное, что смогла сделать Эстель — это забыть на видном месте травы с запиской, как приготовить целебный отвар. Умница Нэрвен украла мешочек сразу же, стоило только Адару переступить через порог. А теперь он грозит отрезать Амдиру руку. Эстель не знала о пустоте, про которую говорила Шелоб; она увидела, что Адар стал воспринимать Амдира как соперника и опасность для своей власти. Каждое его действие, каждая его угроза — всё это подтверждало её уверенность в том, что Адар боится свержения. Отрезать руку — Эстель с новой ненавистью посмотрела на Адара, который, почувствовав, вернул ей тяжёлый взгляд. Амдир не ощущал опасности, которую чувствовала Эстель. Он искренне считал, что виноват сам, а отец его ещё пожалел, но Эстель не могла выбросить из головы тот факт, что Адар однажды был предан собственными детьми, поэтому может подозревать их снова. И она не защитит их от него, физически не сможет. Она не была слабой, умела обращаться с оружием, её путешествие не было простой прогулкой — но не в сравнении с ним. Эстель до сих пор помнила, как в лагере он одним движением выбил меч из её руки и заехал тяжёлой рукояткой ей по лицу — причём его собственное оружие было в ножнах, он даже не вынул его. Нужно вернуть твёрдость своим рукам. Эстель взяла один из мечей Нэрвен в свой сад: руки быстро вспомнили, хотя она предполагала, что и вовсе возьмётся как впервые. Но нет, клинок порхал с бархатным свистом, обе руки словно наливались силой — Эстель несколько дней вспоминала тайно, а потом пришла на тренировочную площадку. Нэрвен вскинула брови, увидев её с мечом, но удержалась от слов. Эстель с улыбкой предложила ей поединок — она знала, что дочери точно проиграет, но рассчитывала учиться у неё, пока не сравняется. Нэрвен вопросительно обернулась на отца, шагнула было к краю, но Адар велел ей отойти в сторону и занял место напротив Эстель сам. Она подумала, что будет как в Эрегионе: он поставит её на место одним ударом — и даже обрадовалась. Пусть дети увидят, пусть засомневаются, пусть будут осторожны, поняв, что он способен на жестокость по отношению ко всем, пусть... Он отбивал её удары едва ли не картинно. Она знала его истинную скорость и силу, но здесь он просто не дал ей до себя достать, дождался третьего замаха — и позволил своему мечу упасть на песок из его руки. Эстель остановилась в замешательстве, она даже не успела устать, да что уж, даже раззадориться. Адар медленно поклонился и выпрямился, издевательски глядя ей в глаза. Эльм закатил глаза и переглянулся с Амдиром. Нэрвен и Энель смотрели с умилением, Нэрвен даже руку к щеке приложила. Адар наклонился за мечом, шагнул к Эстель и, взяв её за запястье руки с оружием, поцеловал её пальцы, сжимающие рукоять. "Я тебе проиграл, — тихо, но так, чтобы услышала не только Эстель, проговорил он. — Давно не видел тебя с мечом. Руки не болят?" Эстель застыла. Он не спросил "рука не болит", он сказал именно "руки": намёк на то, что он велел её повесить на руках в лагере орков был настолько очевиден, что у Эстель заныли зубы. Адар, бережно поддерживая её, вывел за пределы площадки и вернулся. — Нэрвен! — и указал мечом перед собой. Нэрвен со вздохом заняла своё место, а в следующий миг тишина разорвалась лязгом и звоном. Адар и Нэрвен рубились так, что Эстель невольно отступила на шаг, хотя они были в самом центре площадки. Адар выбросил вперёд руку, поймал меч Нэрвен железной перчаткой, потянул, а когда она невольно нагнулась, с силой ударил её коленом в бок. Нэрвен рухнула на песок, в ту же секунду вскочила, но оба меча — её собственный и Адаров — скрестились у неё под подбородком. — Умерла, — констатировал Адар, выждал ещё мгновение и опустил руки. Нэрвен с рычанием бросилась на него, обхватила за пояс и повалила, но он моментально перевернулся и подмял её под себя, заломил руки и наступил ногой на поясницу. Нэрвен попыталась его пнуть, но не достала, хотела перевернуться, но не смогла и покорно опустила голову, уткнувшись лбом во взрытый песок. Эстель даже не подозревала, что её дети тренируются... так. Она видела не раз, как сражаются эльфы, как рубятся орки, но здесь было что-то запредельное. Она вспомнила, как Адар на берегу горного озера обещал ей, что научит Амдира драться так, как дрались в первую эпоху, как бились мориондоры. Адар не жалел Нэрвен, и Эстель прекрасно понимала, как ей больно. В сравнении с этим то, что она попыталась изобразить, выглядело настолько жалко, что ей стало стыдно. Её дети воины, которые не нуждаются в её защите, потому что каждый из них сильнее её. Ей не встать между ними и Адаром, и если он увидит в них угрозу, они будут обречены. Теперь становилось понятно, почему Саурон выбрал не поединок, а предательство: любимчику Моргота майа мог и проиграть. С другой стороны, Адар тоже не рисковал, когда превратил коронацию в казнь. Адара её выходка явно обозлила. Он заявился в её сад и поинтересовался, с каких это пор её так привлекает звон мечей, неужели нахлынули воспоминания. Эстель молча смотрела на него, представляя себе, как яблоня сейчас разворачивает согнутый ствол, оплетает Адара ветвями и корнями и зарывает его в землю навсегда. Даже полегчало немного. — Что произошло? — устало спросил Адар, почувствовав перемену в её настроении. — Возомнила себя воином снова? Ты помнишь, чем это закончилось в прошлый раз. — Прекрасно помню, а вот ты, похоже, нет, — ответила Эстель. — Это закончилось рождением Амдира. Если ты хоть пальцем тронешь моего сына, что бы он ни сделал, куда бы ни сбежал, я зарежу тебя во сне. Или отравлю так, чтобы ты долго мучился, теряя силу. А если ты думаешь, что я не посмею, то вспомни, что я здесь только потому, что ты бережёшь моих детей. Перестанешь это делать, станешь им угрозой — и ничто тебя не спасёт. Адар не проронил ни звука, пока она говорила, потом вздохнул. — Твоя любовь — их лучшая броня, — признал он. — Но ты грозишь смертью лекарю за то, что он пускает кровь. Саурон продолжил искажение детей Илуватара, но он пошёл дальше Мелькора. Душ нет в его творениях, лишь эхо его воли. Он сделал это с людьми, и я уверен, что следующими будем мы, уруки. Он ищет вождей, чтобы поглотить их души, заменив своей печатью. Амдир — тот, кто ему нужен: он бессмертен, он урук, и он не я. Эстель поражённо молчала, потом спросила: — Разве Саурон знает об Амдире? — Ещё один побег, и узнает, — Адар посмотрел на неё сверху вниз. — Уруки в Белых горах — мой народ, моё племя, но остальные разрозненны и потеряны. Если он найдёт того, кто объединит их, он может создать ещё одно кольцо, или ему придётся мучиться и перерождать всех поодиночке каким-то колдовством, а это долго и наверняка сложно. Сложнее, чем прельстить волю одного, даровав ему кольцо власти. Амдир ходит в Мордор, и только я и Шелоб понимаем, что он навещает там свой эшафот. Я отрежу Амдиру обе руки, если придётся, чтобы он никогда не стал проводником воли Саурона. Эстель было нечего сказать ему на это. Она снова вспомнила, как Амдир выловил нуменорский перстень в Андуине, но теперь страх её был куда сильнее, чем в тот день, когда это произошло. Она почувствовала себя бесполезной: Адар видит картину целиком, Адар учит их сражаться, Адар даже с Шелоб сговорился, а она? Что она может, кроме как слушать то, что дети рассказывают ей, возвращаясь домой. — Не обращай свой меч против меня, — сказал Адар. — Я один раз ударил тебя и не хочу, чтобы это повторилось. — Мне нужно снова вернуть себе навык, — упрямо сказала Эстель. — Мы больше не живём в мире после войны, мы живём в мире перед войной. — Наши женщины не сражаются, — отозвался Адар. — Нэрвен... ты сама так назвала её. — Мне так и сказать тем, кто попытается убить меня? Что женщины не сражаются? — Я сделаю тебе лук, — подумав, согласился Адар. — И пусть Эльм тебе поможет. Когда Амдир увидел огонь в закрытой мастерской, он сначала разозлился: не зря же закрыли, потом понял, что там сидит отец. Он неслышно вошёл и сел на скамью, наблюдая. Адар вырезал лук. Похожий на эльфийский, но разборный, с более выраженной выемкой под стрелу. Амдир прекрасно знал такие луки: сам любил более тяжёлые, без «подсказок», как их называл Адар, такие, чтобы можно было стрелять с любой руки, но и этот признал добротным. — Лёгкий слишком, — заметил он, услышав, с каким звуком деталь легла на стол. — Это для Эстель, — тихо сказал Адар. — Она боится за тебя. — Ты рассказал ей, — сокрушённо сказал Амдир. — Как и ты, что я сделаю, если ты ещё раз сбежишь. Крыть было нечем. Амдир помолчал, потом спросил: — Почему ты так сказал? — Потому что я скорее убью тебя своими руками, чем отдам Саурону, — сразу отозвался Адар. — Смерть – это милость по сравнению с тем, что он сделает. Ему нужен тот, кто может объединить всех уруков – и это ты, а не я, потому что меня он знает слишком хорошо. Пока он уверен, что я мёртв, и мориондоров не существует больше, но вы все мориондоры, хотя рука Мелькора не касалась вас. Ты старший, ты воин, и ты мой сын, а это значит, что в тебе та же слабость. — Слабость?! — опешил Амдир. — Саурон был тем, из-за кого я служил Мелькору, — вздохнул Адар. — Я был достаточно юн, чтобы верить в избавление, и достаточно глуп, чтобы считать смерть худшим, что может случиться. Лук был практически готов, когда Адар поздним утром пришёл в дом. Он оставил его у двери и переступил порог комнаты, думая, что Эстель уже спит, но она ждала его. «Шелоб на твоей стороне?» — спросила она, и Адар не удержался от усмешки от этой наивности. Он давно не позволял себе такой роскоши, как мерить отношения категориями сторон. «По одну сторону стола, — пошутил он, но по взгляду Эстель понял, что она не оценила. — Нет. Она на своей стороне. Со мной ей не скучно, так что я уверен, что мы и при Сауроне найдём о чём побеседовать». Эстель поняла, что его уверенность в том, что Мордор в самом скором времени станет вотчиной Саурона, непоколебима. Сама она не могла понять, хочет ли перемен: она привыкла к жизни в горах. Период воодушевления, когда её дети обсуждали, как они отстроят Мордор в сказочную страну, которая может чуть ли с Валинором посоперничать, закончился, и закончился страшно: противник готов обречь их на то, что хуже смерти. За жестокостью Адара Эстель увидела панический страх за Амдира. Он понял раньше всех, а почуял до того, как понял. О том, что Адар жаждет вернуться в Мордор, она знала и раньше, но никогда это не было так близко, так реально. Сейчас ключи от ворот лежат в пыли Горгорота, Мордор открыт, хозяина нет, и Эстель думала, что Адар рванёт туда на всех парусах, стоит только последнему патрульному скрыться за горизонтом, но нет, он выжидает. Едва ли не захлёбывается, когда говорит о Мордоре, но не берёт свисающий прямо ему в руки спелый плод – потому что боится за её детей. Эстель не могла не признать его жертву. Он почувствовал это, ни разу не взглянув ей в лицо. Больше всего на свете, ещё даже когда был эльфом, Адар любил быть правым – и ещё сильнее ему нравилось, когда его правоту признавали другие. Мелькор, сталкивающий для забавы его с Майроном, когда понимал, что Адар начинает сдаваться, мог одним своим «ты прав» мог продлить любой спор на бессчётное количество раундов, Адар словно второе дыхание ловил. Сейчас Эстель молчала, но она ждала его и заговорила без обвинений и жалких угроз; это было признанием его правоты. Он закрыл дверь за собой. Их комната в глубине скалы не имела окон, в ней даже не было понятно, когда наступает утро, свет исходил только от очага. Эстель дождалась, пока он сядет на край кровати, и приподнялась на подушке, тронула его за плечо. — Тебе настолько страшно? — спросил Адар без издёвки, даже с сочувствием. Эстель не ответила ему, но он и так понял. Часть её вдруг пожелала, чтобы он взял её силой, как тогда, в Эрегионе, когда он связал её и избавил от всех мыслей, кроме ненависти к нему и жалости к себе. Ей не было тогда страшно – на это просто не оставалось сил, а сейчас она была в таком ужасе, что ей хотелось чего угодно, что избавит её от него. Даже если это будет насилие, принуждение, боль — хоть какое-то спасение. Она пыталась вытащить из себя злость, ощутить хотя бы стыд, но страх за Амдира смыл все другие чувства. — Я не могу, — внезапно сказал Адар и отстранился, лёг на постель. — Прости, но у меня всё ещё Шелоб в голове. Такого унижения Эстель не испытывала даже тогда, когда он обвинил её в том, что она хотела бы, чтоб Нэрвен была рождена от Мелькора. Единственный раз, когда она искала у него хоть какого-то сочувствия и утешения, когда она буквально попросила его помощи – если не считать тот момент в храме, когда её нога провалилась в расщелину между плитами – и он отказал ей в том, ради чего вообще забрал с собой в горы. Она хотела бы провалиться в спасительное чувство стыда, но страх не позволил: Эстель понимала, что если он сейчас скажет, что нет, он передумал, она послушно разденется – только бы не оставаться со своим ужасом один на один. Но она не нужна даже ему. У него война, слежка за ангмарцем и ожидание Саурона, беседы с Шелоб и обучение детей. Эстель получила удар по самолюбию, когда осознала свою совершенную бесполезность для своих детей, а сейчас Адар своим равнодушием её просто добил. Она не хотела признаваться, но к его преклонению привыкла. А сейчас он оставил её в одиночестве в тот момент, когда она сама жаждала его тепла. — Только не говори, что ты ревнуешь к Шелоб, — Адар почувствовал её дрожь и обнял. Эстель коротко рассмеялась и расплакалась, закрыв лицо руками. — Она и так подозревала, что я неровно дышал к её матушке. То есть я дышал неровно, но это было не от страсти, уж поверь. Эстель рыдала в его объятиях, выплёскивая весь страх, переполнявший её эти дни, и даже не сразу заметила, что в комнате посветлело: Нэрвен, спавшая чутко, ворвалась без стука, услышав плач. Эстель не могла остановиться. Адар бросил на дочь тяжёлый, предупреждающий взгляд через плечо, но Эстель не отпустил. — Выйди, Нэрвен, — негромко, но властно приказал он. — Но мама… — начала она, не двинувшись. Одну руку она прятала за спиной: в ней был сжата рукоять кинжала. Нэрвен не смогла бы ответить, зачем взяла его с собой, это был инстинкт, первая реакция: перерезать горло тому, кто сделал больно, хотя в комнате были только отец и мать. Адар уставился на неё с таким видом, что ей стало неловко. Она только сейчас заметила, что Адар без одежды, и разглядела чудовищный шрам от ожога на половину тела; он никогда не показывался на глаза без рубахи с длинными рукавами. Она обязательно спросит, что с ним было, как он горел, но потом. Она взглянула на Эстель настороженно, но та жалась к Адару, и Нэрвен, поджав губы, вышла и закрыла дверь за собой. — Я когда-то сказал тебе, что когда придёт беда, я буду стоять в дверях и встречать её с мечом наголо, — сказал Адар, когда шаги Нэрвен затихли в глубине дома. — Я уже на шаг впереди, потому что я знаю, что он жив, а он не знает, что жив я. — О тебе есть легенда, — отозвалась Эстель, вздрагивая всем телом. — В горах никто не селится, потому что есть сказка о хранителе гор. — Вряд ли Саурон свяжет со мной сказку, — Адар качнул её в своих руках, и Эстель задохнулась от внезапного знакомого ощущения: так делал он, её первый супруг. Истерика мгновенно сошла на нет от этого, и Эстель почувствовала, что проваливается в нездоровый, но крепкий сон. Нэрвен с вечера ревностно следила за Эстель, пока та сама не сказала ей, что волноваться не стоит. «Ты плакала, — напомнила Нэрвен. — Причём так, что говорить не могла». Амдир замер с кружкой на полпути ко рту. «Это потому что я тебе сказал? — спросил он. — Мам, никто мне ничего не отрежет, я всё понял, больше никаких побегов». — А что ты сказал? — спросила Нэрвен, повернувшись к брату. — Что я ему руку отрежу, — отозвался Адар. — А я и отрежу. Будет болтать — начну с языка. Амдир закатил глаза. Нэрвен пнула его под столом, потом снова повернулась к матери. Глаза у неё были тревожные: она не могла забыть то, что увидела ночью. Адар был сожжён, буквально сожжён. Обычно одежда и доспехи это скрывали, он никогда не снимал их при детях, все две тысячи лет, но вчера ночью Нэрвен внезапно осознала, что страшные рассказы отца о первой эпохе – это очень прилизанная версия событий. И даже в ней присутствовали такие моменты, как погоня Унголиант; что же он скрывает, о чём молчит? Эстель рыдала на его груди, закрывшись волосами; вроде как пугливая, от всего переживает, а шрамов его не боится, так прижалась… Эльм вырезал длинные стрелы и сшил из кожи глубокий колчан. Эстель была из тэлери, они первыми освоили стрельбу из лука, поэтому когда он щадяще поставил мишень поближе, Эстель только усмехнулась. Вот здесь ей точно не было равных: все стрелы ушли точно в цель, тетива пела, и Эстель почувствовала себя немного лучше. Лук был непривычный, лесные эльфы стреляли только из цельных, но она быстро приноровилась. — Почему ты не стреляла в меня? — как только Эльм убежал доставать стрелы из мишени, Адар, наблюдавший за ней из тени, подошёл ближе. — Там, в Эрегионе. — Я хотела спасти Галадриэль, а не тебя убить, — ответила Эстель. — Мне казалось, что мы сможем выбраться из лагеря незамеченными. — Незамеченными, — фыркнул Адар. — Но я же добралась до самого сердца твоего лагеря, и никто из твоих уруков меня не видел, — Эстель пожала плечами. — Ты никого не убила? — удивился Адар. — Нет, — Эстель посмотрела на него, наконец. — Я ведь пришла, чтобы помочь ей сбежать, а не устроить кровавую бойню. Я смотрела, как ты обычно выходишь, куда идёшь, всё рассчитала, ты не должен был там проходить. Адар вспомнил; он действительно должен был направиться через другой проход, но что-то заставило его изменить привычное решение. Может, он просто почувствовал её присутствие в лагере, потому и пошёл, в кои-то веки доверившись зову сердца? Эстель как-то сказала ему, что искала своего супруга именно так: сердце подсказывало, куда направиться. Она была в Уттумно и в лесу, ходила к ведьмам – он лишь теперь подумал о том, что она ведь в точности повторяла его путь. Не помня лица, надеясь лишь на то, что он сам узнает её при встрече, Эстель тысячи лет шла по невидимому следу. И он узнал. — Я чувствовала родство с ней, — продолжила Эстель. — Зов сердца, такое бывает, когда встречаешь родственную душу. Галадриэль ведь тоже потеряла своего супруга, ты знал? — Нет. А должен был? — Элронд рассказал мне её историю, и я почувствовала, как меня влечёт в твой лагерь. Мне нужно было спасти её, хотя бы попробовать. Можешь смеяться, мне всё равно. Адар скрестил руки на груди. Не Галадриэль чувствовала Эстель, совсем не её. То же чувство, что привело её в орочий лагерь, заставило самого Адара свернуть с привычного пути. — Уже не смешно, — сказал Адар. — Не могу же я две тысячи лет смеяться по одному и тому же поводу. Появление Сириона старшие дети встретили враждебно. Эстель и Адар не ставили их в известность заранее, но в какой-то момент положение Эстель стало невозможно скрывать. — Вроде как у эльфов дети появляются в дни великой радости, — прошипел Энель. — Вас так ангмарец воодушевил? — Нет, посмотрел на вас и решил, что лучше я ещё раз заново попробую, чем вас буду перевоспитывать, — мгновенно отозвался Адар. — Чтобы я не слышал больше ни слова от тебя. Эстель болезненно посмотрела на сына и отвернулась. Вновь вопреки её воле; страх заставил её искать объятий Адара, но она забыла цену — его тьма хочет жить, цепляется за возможность прорасти в любых условиях. Ей казалось, что раз он сам напуган и раздавлен, то не будет желать становиться отцом снова. Но теперь ей подумалось, что как от её воли ничто не зависит, так, может, и от его; или же ему не кажется всё настолько безнадёжным, как ей, раз он готов привести ребёнка в этот чудовищный мир, несмотря ни на что. Словно чувствуя её слабость, дитя старалось её не беспокоить. Эстель чувствовала себя лёгкой, не видела кошмаров. Страх за Амдира гасился внутренним светом — каждый раз в Эстель брезжила необоснованная надежда на то, что ребёнок родится эльфом, хотя бы один. Разумом она осознавала, что это практически невозможно, но всё равно ждала чуда. Нэрвен молчала; не одобряла, но ничего не говорила. Увиденная той ночью сцена поменяла во многом её восприятие собственной семьи. Эстель она всегда считала слабой духом и пугливой, это не было новостью, и она продолжала любить её и быть благодарной за своё бессмертие; но вот то, что так стремящаяся к красоте и совершенству эльфийка может цепляться за изуродованного шрамами Адара, было странно. Ведь Адар только от них скрывал свои шрамы, а не от неё, ей он доверял больше, что Нэрвен было непонятно: они ведь сильнее, в частности, она ведь сильнее. Почему мама знает о нём больше, разве он сам не создал вокруг неё этот фальшивый мир? Так почему свою боль он от неё не скрывает? Конечно, Нэрвен и прежде замечала, но она не думала, что всё настолько ужасно. Сама она никогда не задумывалась о своих любовниках, что там на них за отметины, но в сравнении с Адаром они были все чисты. Он горел; никто не выжил бы после такого, чтоб носить такие отметины. Нэрвен чувствовала, как будто Адар предал её доверие, отказавшись доверять ей сам. Сирион появился на свет зимой, ранним утром — как рождаются эльфы, на рассвете. Адар назвал его в честь реки, на берегах которой жил непродолжительное время. Эстель не добилась ответа, когда именно это было, но имя ей понравилось. — Сирион — Саурон, отец явно вдохновился, — рассмеялся Эльм. — Ты, главное, при нём не скажи так, — Амдир не говорил братьям и сестре о том, что отец сказал ему самому. Лучше смерть, и он скорее убьёт его своими руками, чем позволит поддаться Саурону. Пустота вместо душ, дыры в ткани мироздания — Адар сказал, что Саурон и сам вряд ли понимает, что творит, а если понимает, то он даже хуже Мелькора; мелочнее, но хуже — его стремление подчинить уничтожит скорее, чем стремление Мелькора уничтожить. Адар сам признал, что единственный, кто способен объединить уруков, кроме него самого, это Амдир: такой же, как он сам, только вот не он. Адар рассказал ему о кольцах, которые сделал Саурон: девять для людей, пять или семь для гномов, он точно не знает, три кольца сделали себе эльфы. Саурон раздал кольца людям и гномам, и мир людей теперь в огне, а гномьи царства в упадке. Как только среди уруков появится вождь, кольцо, подчиняющее их, станет вопросом времени. Спасает лишь то, что Саурон уверен: сумеречный народ обезглавлен им самим ещё в Эрегионе. И пусть так думает. Он всё равно найдёт способ подчинять и лишать фэа; так пусть делает это с каждым по отдельности, замучается пыль глотать. На искажение нужно согласие, орки, конечно, внушаемы, но не настолько, чтобы сломя голову ломануться отдавать свои души. Это значит, что власть Саурона по-прежнему зиждется на страхе и насилии, а это неизменно приведёт к тому, что альтернатива ему будет весома. Сирион значительно отличался от старших братьев и сестры, Эстель и Адар заметили это сразу же. Может, сыграла роль тысячелетняя разница в возрасте, может, изменившиеся обстоятельства: изоляция Белых гор была прервана событиями внешнего мира, чего прежде не случалось. Сирион был больше оторван от уруков, чем остальные. Практически неотличимый от братьев, он держался в стороне от пещер, не ночевал там, если и приходил, то только с кем-то из семьи, не сам. Как и Энель, он любил кузнечное дело, и идея металлических домов в его интерпретации обрела совершенно новый масштаб. Сирион казался спокойным и доброжелательным, хотя и был рождён во время страха и сомнений. И он был удачлив. Всё, за что он брался, спорилось, всё, что он хотел, сбывалось. Ему нравилось оружие, но он предпочитал его делать, а не использовать. Он владел мечом, но лук нравился ему больше. Верхом он ездил, но предпочитал "женскую" гнедую породу и садился на лошадь без сбруи, как Эстель. Как ни странно, в нём не было творческого огня, он был хорошим исполнителем чужих идей: мог сделать что угодно, но не придумать с нуля. Эльфийская лёгкость бытия смешалась в нём с орочьей неспособностью к порождению чего-то оригинального. Это тоже отличало его от старших: истинных уруков по характеру, яростных, вспыльчивых, страстных, и по-эльфийски творческих. В пещерах младшего сына встречали с некоторой настороженностью: орки чувствовали, что Сирион не тянется к ним. С другой стороны, он вообще не любит особенно никого живого: металл и камень ему гораздо ближе собственных братьев. Но злым или презрительным он не был. Сирион был по натуре своей одиночкой, что среди эльфов не считалось редкостью, но в городе орков рассматривалось как чудаковатость и дикость. "Весь в хозяйку, как не свой", — ворчали орочихи, наблюдая за ползущим по отвесным сказам младшим сыном Адара. Но Эстель, несмотря на его эльфийские манеры, не чувствовала близости и тепла, как с тем же Энелем. Она любила его, но он не был своим; раньше она с тем же чувством относилась к эльфам миньяр и татьяр. Они были ей друзьями, но что-то разделяло их. Сирион был первым, кто завёл себе собаку. Точнее, это был волчонок-альбинос, но ему было не объяснить, что дикого зверя не приручишь, и волк поселился в доме. Словно доказывая правоту хозяина, он вырос по-собачьи преданным и настолько верным и незлобным, что ему позволяли спать на кроватях, а Адар часто брал его с собой в дозор, чтобы не скучать. Вслед за братом и старшие захотели; и почти на век в доме было засилье волков, даже у Эстель был свой — раненого бывшего вожака хотел добить Адар, но Эстель отстояла, выходила, и за ней по пятам ещё долго ходил старый свирепый хищник, едва подпускавший к ней детей. Белые горы, безлюдные границы между королевствами людей, окутаны туманом тайн. Лишь одна тропа по пикам, где сложены сигнальные костры, принадлежит людям, и они чувствуют себя гостями. Сказки говорят о стезе мертвецов, где обитают тени предателей, о тайных тропах и тоннелях, пронизывающих хребет, и о тёмном эльфе, который живёт в горах. В Минас-Тирите и землях Ламедона верят, что это один из эльфийских владык, который не взошёл на корабли в конце второй эпохи. Высокий эльф в потрёпанном плаще, лицо скрыто капюшоном. Вместо собаки на цепи, обмотанной вокруг латной перчатки, – седой волк с глазами, горящими как угли. Гондорцы знают его как хранителя Белых гор: он может молча указать дорогу, ведущую мимо стези проклятых мертвецов. Говорят, в тумане можно разглядеть силуэт тайной крепости, но никто не видел её вблизи. Те смельчаки, что отправлялись искать её, пропадали без следа: ни тела, ни крови на камнях, словно горы поглощают тех, кто пытается разгадать их тайну. Но одинокий путник с мечом, вложенным в ножны, может пройти свободно. Хранитель гор проводит его взглядом, укажет с высоты, куда повернуть. Гондорцы по старой традиции оставляют перед восхождением мечи и вино, говорят, когда—то давно гуляла сказка в предгорье, что стоит так делать. Рохиррим — люди степей, они боятся гор и того, что таится в их тенях. В их сказках в горах живёт не добрый дух, а предвестник большой беды: высокий эльф с белым варгом на поводке, волчий пастырь, Вальдиста с глазами как лёд. Видеть его осенью – к суровой зиме, а весной – к большой войне. Матери пугают детей: «Не уходи далеко в предгорья, иначе волчий пастырь накинет поводок и на тебя». Амдир, несколько веков назад корыстно пустивший слух о любви хранителя гор к вину, сам собирает подношения. Мечи у людей по-прежнему хороши.