Часть 9. Новый год

Тридцать первого декабря Майк пришёл к Оди ещё до обеда, заваленный пакетами. Он принёс не только еду, но и гирлянды, свечи, и несколько коробок самых длинных и ярких бенгальских огней, какие смог найти. — Ты планируешь устроить здесь стадион? — улыбнулась Оди, наблюдая, как он вешает гирлянды на карнизы. — Что, слишком? — он огляделся, и его обычно хмурое лицо смягчилось редкой, почти мальчишеской неуверенностью. — Просто… хотелось, чтобы было празднично. — Мне нравится, — искренне сказала Джейн. — Очень нравится. Они готовили вместе. Вернее, Оди сидела за кухонным столом и резала варёные овощи и яйца, а Майк, под её руководством, мешал, чистил, жарил. Уиллер удивился, насколько естественно и мирно это вышло. Никакой прежней напряжённости, только лёгкие подначки («Майк, это не дрова рубить, картошку нужно резать мельче») и общий смех, когда он пересолил салат. Вечером они нарядились. Оди надела простенькое, но элегантное тёмно-зелёное платье, оставшееся с прошлой жизни, и распустила волосы. Майк, увидев её, на секунду застыл с тарелкой в руках. — Что? — спросила она, покраснев. — Ничего. Просто… хорошо выглядишь. Майк сам был в тёмных джинсах и свежей тёмно-синей рубашке, что для него было почти парадной формой. Они включили «Иронию судьбы», как и планировали, но почти не смотрели, больше разговаривая. О смешных случаях из детства, о мечтах, которые казались теперь такими далёкими. Оди рассказала, что мечтала когда-нибудь поставить программу на музыку из «Пиратов Карибского моря». Майк признался, что в тайне от всех в подростковости брал уроки игры на гитаре, но забросил, потому что «не мужское это дело». За полтора часа до полуночи парень вдруг спросил: — Готовы к следующей части программе? — На каток? — её глаза заблестели. — Но там же будет темно. — Тем-то и лучше, — загадочно ответил он. Майк помог ей одеться, укутал в самый тёплый плед, взял рюкзак с коньками и бенгальскими огнями. На улице был ясный, звёздный мороз. Лёд на том же лесном озере лежал под тонким слоем пушистого снега, как сахарная пудра. Луна и мириады звёзд отражались в его тёмной глади, превращая пространство в фантастический, потусторонний мир. Майк наклонился перед коляской, надевая коньки ей, а потом себе. Потом достал бенгальские огни. Много бенгальских огней. — Держи, — сказал он, вложив один зажжённый огонёк ей в руку. Оди взяла его, и тёплый, живой свет осветил её снизу вверх, превратив знакомые черты во что-то волшебное и незнакомое. Майк зажёг свои. Потом ещё. И ещё. Он воткнул несколько в снег по краю их площадки, создав световой круг. В центре этого сияющего кольца, на краю бездонной тёмной глади, они были словно в хрустальном шаре, отрезанном от всего мира. — Катай меня, — попросила Оди, и её голос прозвучал как заклинание. Он поднял её, и они поплыли в этом магическом свете. Не быстро, а медленно, плавно, будто танцуя. Бенгальские огни в их руках оставляли в воздухе светящиеся шлейфы, которые медленно таяли в морозном воздухе. Никакой музыки не было, кроме скрипа лезвий и биения их сердец. — Скоро двенадцать, — прошептал Майк, глядя на светящийся циферблат часов на её запястье. — Знаю. Уиллер остановился в центре их светового круга, по-прежнему держа её. Их лица были близко, освещённые догорающими огнями. Где-то вдалеке, из дачного посёлка, донёсся первый смутный гул салютов. — Загадывай желание, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. В её взгляде было что-то важное, ожидающее. Майк закрыл глаза. И вместо привычного, вызубренного как мантра «выиграть чемпионат» или «стать лучшим бомбардиром», в голове всплыло одно-единственное, простое и ясное, как этот зимний воздух: «Хочу, чтобы Джейн начала ходить». Он открыл глаза. Хоппер всё ещё смотрела на него. — Загадал? — Загадал. — Исполнится, — с абсолютной верой сказала она. — Потому что я тоже загадала. И мое желание очень сильное. В этот момент часы на её руке пропищали, возвещая полночь. Одновременно где-то громко, празднично забили куранты, доносящиеся из машины, где он оставил включённое радио. И всё небо вокруг внезапно вспыхнуло и раскололось на тысячи разноцветных осколков — в городе начался салют. Отблески багровых, изумрудных, золотых вспышек плясали на льду, на её лице, в её широко раскрытых глазах. Они замерли, заворожённые этим двойным фейерверком — земным и небесным. — С Новым годом, Оди, — тихо сказал Уиллер. — С Новым годом, Майк. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё: вся боль прошлого года, вся неловкость их первых дней, всё упорство тренировок, весь смех на этом озере, все тихие вечера и ночные страхи. И что-то новое. Что-то огромное и невысказанное, что висело в воздухе гуще дыма от бенгальских огней. — Знаешь что, — внезапно сказала Оди, и голос её дрогнул от волнения. — Дай-ка я попробую. Прямо сейчас. Здесь. Сделать движение. Сама. — Оди, ты уверена? Здесь скользко, я… — Я уверена. Держи меня. Но… позволь мне попробовать. Он видел решимость в её лице. Та самая решимость, с которой она когда-то шла на сложнейший прыжок. Парень медленно, очень осторожно опустил её, позволив её ногам в коньках коснуться льда. Майк держал её, принимая почти весь вес. — Внимание на правую ногу, — прошептал он, как тренер перед стартом. — Представь толчок. Самый маленький. Оди закрыла глаза. Собралась с мыслями. Вздохнула. И попыталась. Прошла секунда. Две. Майк уже готов был сказать, что ничего страшного, как вдруг он почувствовал это. Не мышечный спазм, не дёргание. А осознанное, пусть и слабое-слабое, давление. Её правая нога в коньке дрогнула и совершила микродвижение — не скольжение, а именно крошечный, миллиметровый толчок от льда. Она открыла глаза, полные слёз восторга и неверия. — Я… Я сделала? Правда? — Ты сделала, — голос Майка сорвался. Он был потрясён не меньше неё. Это было не «показалось». Это было. Здесь, под новогодним небом, на заколдованном огнями льду, она сделала свой первый, микроскопический шаг к возвращению. Джейн засмеялась, и это был смех чистого, безудержного счастья, смешанный с рыданиями. Она обвила его шею руками и прижалась лбом к его плечу. — Спасибо. О, Боже, спасибо тебе. Парень обнял её, осторожно, боясь сломать этот хрупкий момент счастья. И держал, пока салют не стих и бенгальские огни не догорели, оставив их в серебристом свете луны. Обратная дорога была сонной и умиротворённой. Оди дремала в машине, укутанная в плед, с улыбкой на губах. Майк вёл машину медленно, бережно, будто вёз самое хрупкое сокровище. Вернувшись, он уложил её спать. Она была уже почти без сил, но перед тем как он вышел из спальни, позвала: — Майк? — Да? — Это был самый лучший Новый год в моей жизни. Он улыбнулся в темноте. — И в моей. Майк вышел, прикрыл дверь. Но не лёг на диван. Сел в кресло в гостиной, где ещё пахло мандаринами и праздником. За окном город затихал, насыщенный праздником. Уиллер сидел и смотрел на звёзды, сияющие в чёрном небе. Он думал о своём желании. О её микродвижении. О том, что «менее пяти процентов» сегодня вечером перестали быть абстрактной цифрой. Они стали надеждой. Твёрдой, осязаемой, как лёд под коньками.