Часть 17. Ревность как топливо

Июнь встретил их зноем, пылью и нервной, сбивчивой энергией последних приготовлений. Две недели интенсивных тренировок с Кейлином пролетели в огненном вихре. Майк, как и обещал, присутствовал на каждой. Он сидел на трибунах, погружённый в свой телефон или делая вид, что изучает хоккейные сводки, но его взгляд был прикован ко льду. Он видел, как они работают. Видел, как Форд поправляет её руку, поддерживает за спину, ловит в сложных поддержках. И да, внутри что-то съёживалось и горело. Это была не дикая, слепая ярость, как раньше, а тлеющая, постоянная ревность. И Уиллер ненавидел её за эту уязвимость и ненавидел себя за эту ненависть. Но он не уходил. Майк был её якорем. И якорь должен держать, даже если ржавчина разъедает цепь. Оди, поглощённая работой, лишь краем сознания отмечала его напряжённую спину и слишком долгие паузы перед ответами на её вопросы вечером. Она чувствовала его отдаление, но не могла позволить себе разбираться в этом сейчас. Каждая секунда была на счету. — Он хороший партнёр, — как-то сказала Джейн Майку, когда они ехали домой после тренировки, пытаясь сгладить напряжение. — Строгий. Точно знает, что хочет. — Да, — односложно отозвался тот, глядя на дорогу. — Вижу. Она вздохнула. — Майк… это просто работа. — Знаю. — парень повернулся к ней, и в его глазах была усталость, а не гнев. — Я не дурак. Я вижу, как ты выкладываешься. И он тебе помогает. Просто… тяжело это со стороны наблюдать. Как будто я снова на обочине. Оди положила руку на его, лежащую на рычаге КПП. — Ты не на обочине. Ты в самом центре. Без тебя… я бы даже не дошла до автобуса, который везёт меня на эти тренировки. Хоккеист слабо улыбнулся и перевернул ладонь, чтобы сжать её пальцы. Кейлин улетел за неделю до турнира — у него были свои сборы. Последние дни Оди репетировала одна, с воображаемым партнёром. Майк стал приходить на лёд раньше и задерживаться позже. Он не просто сидел. хХдил по бортику, повторяя про себя движения, которые видел сотни раз. Запоминал. Музыку, счёт, входы и выходы, места касаний. Делал это неосознанно, движимый той же силой, что заставляла его изучать карту перед решающим матчем. Изучал её стихию. Чтобы понять. Чтобы быть готовым. И вот они в Сент-Луисе. Гулкий, пахнущий бетоном и тревогой аэропорт «Ламберт». Огни, вывески. Майк, никогда не выезжавший за пределы родной лиги, чувствовал себя потерянным. Но он держался рядом с ней, нёс её сумку с коньками, как святыню, отбивался от назойливых таксистов. Заселились в гостиницу. Оди была на нервах. Прогулка по главной площади города не помогла, ужин в ресторане тоже. Она молчала, перебирая крошки хлеба. — Завтра у Форда рейс в два, — сказала Джейн, глядя в окно на ночные виды. — В в шесть часов первая совместная тренировка на соревновательном льду. — Всё будет хорошо, — сказал Майк, но в воздухе уже висело предчувствие. Оно материализовалось следующим утром. Сообщение пришло в десять утра Кейлин писал: «Рейс задержали из-за грозы в Финисе. Вылет перенесли на восемь часов. Прибуду к полуночи. На турнир не успеваю. Прости». Оди прочитала сообщение, и лицо её стало абсолютно белым, как лёд. Девушка опустила телефон на стол с таким видом, будто это граната. — Он… не успевает, — прошептала Джейн. — На совместную тренировку и первую часть турнира. Завтра короткая программа. Он прилетит ночью, без разминки на этом льду… это невозможно. Паника была тихой и всепоглощающей. Звонила Эмилин, кричала в трубку на тренера Форда. Звонили организаторы, предлагали сняться. Говорили о «форс-мажоре». Весь мир рушился в один миг. Оди сидела на кровати, обхватив голову руками, и тихо раскачивалась. Майк видел в ней ту самую девушку, которая год назад лежала на полу в квартире. Беспомощную. Сломанную. Уиллер сел рядом, не касаясь её. — Что будешь делать? — спросил он тихо. — Не знаю. Не знаю… — Хоппер подняла на него глаза, полные слёз. — Откататься одной? Сделать соло-программу из парных элементов? Это будет выглядеть как насмешка. — А если не выходить? — Я не могу не выйти. Я не для этого прошла через всё. Джейн замолчала, билась в тихой истерике отчаяния. Майк наблюдал. И в какой-то момент его собственная тревога, его ревность, его страх — всё это улеглось. Осталась только ясная, холодная решимость. Та самая, что вела его в решающие моменты на хоккейном льду. Он встал и вышел из номера, ничего не сказав. Весь день Оди провела в аду. Девушка пыталась переделать программу, убрать поддержки, тодесы, всё, что требовало партнёра. Получалось жалко, убого. Она плакала, рвала листы с пометками, потом снова плакала. Миссис Эмилин, посеревшая от бессилия, только качала головой: «Без партнёра, детка, это самоубийство». Майк исчез. Он ответил на её отчаянное сообщение: «Вернусь вечером. Держись». Больше ничего. И вернулся за два часа до короткой программы. Вошёл в номер с большой спортивной сумкой. Лицо его было невозмутимым. — Собирайся, — сказал он. — Едем на каток. — Майк, я не могу… — начала Хоппер. — Собирайся, — повторил он, и в его голосе прозвучала та самая сталь, которая не терпела возражений. Они ехали молча. Оди была как во сне. видела яркие огни спорткомплекса «Мегаспорт», толпу болельщиков, других фигуристов. Её мир сузился до точки предстоящего позора. В раздевалке она механически натягивала платье — тёмно-синее, с серебряными пайетками, похожее на ночное небо. Руки дрожали так, что она не могла застегнуть застёжку на спине. Вдруг за спиной раздался его голос: — Дай-ка. Она обернулась. Майк стоял в дверях. Но это был не Майк в свитере и джинсах. На нём был точно такого же цвета костюм для парного катания. Тот самый, запасной, что был сшит для Кейлина и висел всё это время в чехле. Он сидел на нём чуть тесновато в плечах, но уверенно. — Что… что это? — выдавила Оди. — Страховка, — сказал Уиллер просто. Он подошёл, повернул её к зеркалу и ловко застегнул крючки. — Выходи на лёд. Как обычно. На разминку. — Майк, ты с ума сошёл! Ты не умеешь… — Я видел твои тренировки триста раз, — перебил Уиллер. Его глаза в зеркале встретились с её глазами. В них не было и тени сомнения. Только сосредоточенность. Та самая, с которой он выходит на решающий вбрасывание. — Я знаю каждый твой шаг. Знаю, где ты будешь и куда посмотришь. Я не Форд. У меня не будет его грации. Но я буду там. И я тебя не уроню. Обещаю. Джейн смотрела на его отражение, на этот чужой, непривычный костюм, на его знакомое, решительное лицо. И паника внутри начала странным образом переплавляться во что-то другое. В безумную, сумасшедшую надежду. А уже сидя на самой арене, объявили их фамилии. «Джейн Хоппер… и Майк Уиллер». Звучало дико. Нелепо. Они вышли на лёд. Оди в своём синем платье, Майк в такого же цвета костюме. Шёпот пробежал по трибунам. Джейн заняла свою позицию. Майк встал рядом, неловко, по-хоккейному широко расставив ноги. Музыка началась. Тревожная, прекрасная флейта. И они поехали. Первый же совместный шаг был чудом. Он был грубым, но точным. Он держал её не с балетной лёгкостью Кейлина, а с хоккейной мощью и надёжностью. Когда пришло время первой поддержки, она почувствовала, как его руки, сильные от шайб и драк, обхватывают её талию и поднимают так легко, будто она и правда ничего не весит. Хоппер сделала оборот, и он поставил её на лёд с той самой хоккейной «наверняка», без изящества, но и без тени колебаний. Она вела. Он следовал. Парень не знал тонкостей, но он знал схему. Знал, куда ей нужно идти, где быть, чтобы её рука нашла его руку. Его тодес был больше похож на падение на одно колено с партнёршей в руке, но он был исполнен с такой искренней, грубой самоотдачей, что у зрителей перехватило дыхание. Это не была идеальная парная программа. Это было нечто большее. Это была история. История спасения. История верности. Каждый их взгляд, каждая чуть затянутая поддержка, каждый неидеальный, но выстраданный шаг кричали трибунам о том, через что они прошли вместе. Когда отзвучали последние ноты и они замерли в финальной позе — на арене на секунду повисла тишина. А потом взорвалась овациями. Не за технику. За мужество. За чудо. Они стояли, тяжело дыша, лёд под коньками был исчерчен их совместным, невероятным путем. Майк смотрел на неё, и в его глазах было то, чего она никогда не видела — чистая, безоговорочная гордость. Не за себя. За неё. Итоги подводили долго. Они ждали, стоя за кулисами, не отпуская руки друг друга. И когда объявили результаты, и их имена оказались на первой строчке. Уиллер и Джейн вышли на лёд за золотыми медалями. Майк, неуклюжий в своём костюме, нёс кубок, Оди сияла, держа в руках букет. И как только они сошли со льда, в тени выхода, Майк поставил кубок на пол, развернул её к себе. — Мы сделали это. — прошептал хоккеист, беря ее лицо в ладони. — А ты сомневалась. — Я не сомневалась! — также тихо возразила девушка. Их лбы соприкоснулись, палец медленно гладил ее щеку. Не смотря что на арене было холодно, им резко стало жарко от дыхания друг друга. Оди неуверенно положила вспотевшую ладонь на его предплечье и Майк сам сократил расстояние, прижимаясь своими губами к ее. Будто не понимая, они пару секунд стояли так. А потом Уиллер медленно коснулся языком ее губ, будто спрашивая разрешения и Джейн тут же покорно приоткрыла рот, впуская его внутрь. Это был поцелуй, в котором было всё: вся боль, весь страх, вся ярость, вся борьба и вся немыслимая, завоеванная с боем радость. Прямо сейчас Майк благодарил Форда, что не смог приехать. Все прошло зло из-зс него: парень медленно ласкал ее губы, продолжая гладить ее по щеке. Но пришлось разорвать поцелуй. — Я люблю тебя, — сказал он, горячо дыша и запинаясь в каждом слове. — Я, кажется, любил тебя всегда. С той самой минуты, как ты открыла дверь и посмотрела на меня, как на своё личное проклятие. Джейн обняла его за шею, прижимаясь так близко, как только могла. — А я тебя. С той минуты, как ты принёс мне кофе с этой дурацкой зефиркой. Я люблю тебя, Майк Уиллер. Они стояли так, слившись воедино, а вокруг них бушевал чужой город, звучала чужая речь, сверкали вспышки фотокамер. Но они были в своей вселенной. В единственной вселенной, которая имела значение. Вселенной, которую они построили сами. Из льда, слёз и невероятной, всепобеждающей силы того, что они нашли друг в друге. И по возвращению в родной город, Майк обязательно пожмет руку Тейлору, за то что заставил его сидеть с Оди. Его Оди.