I

Знойная ночь Калькутты тяжело дышала, пропитывая резиденцию Басу влажным, застоявшимся жаром, в котором окна казались лишь глухими проёмами, не сулившими ни тени облегчения. Воздух не двигался, и Доран Басу ощущал это особенно остро, потому что огонь, лишавший его сна, поднимался не только с кожи, но и изнутри, разрастаясь, сжимая грудь и мешая дышать. Уже несколько часов Палач лежал с открытыми глазами, и каждая новая мысль о Деви возвращала его к одному и тому же — к её навязчивому и сладкому образу, от которого кровь начинала закипать в венах. Она занимала его разум всё настойчивее, и дело было не только в ярких, полупрозрачных глазах, и не только в всегда чуть приоткрытых, влажно блестящих губах, притягивавших взгляд против воли. Внутри зрело чувство, прежде ему неведомое, в котором переплетались ревность, собственнический голод и желание присвоить её целиком, без остатка, чтобы она принадлежала лишь ему. Мысль о лорде, позволявшем себе задерживать на ней откровенно заинтересованные взгляды, вызывала вспышки ярости, от которых у Дорана темнело в глазах, и он с мрачным нетерпением ловил себя на ожидании того часа, когда Видия наконец отдаст приказ избавиться от его досадного присутствия. Раздражённо выдохнув, Доран резко поднялся с кровати, сжимая пальцы в кулаки и тут же разжимая их, пытаясь вытряхнуть из себя излишек ярости. — Нужно успокоиться, — прорычал он вполголоса, почти не размыкая губ. — Иначе я прямо сейчас доберусь до этого ряженного фазана и сотру с его лица всё это самодовольство, раз и навсегда. Тяжёлые шаги отозвались глухим эхом в тишине комнаты, когда он подошёл к столу и опустился на стул. Кинжал, с которым Доран не расставался никогда, привычно лёг в ладонь, и он начал методично водить лезвием по камню, доводя сталь до холодного блеска. Монотонность этого занятия понемногу сглаживала острые углы гнева, возвращая телу контроль, но стоило рукам замедлиться, как мысли снова скользнули туда, куда он старательно не пускал их. К Деви. Она была удивительной в своей противоречивой цельности: ценила хитрость и ум, умела различать силу и добровольную покорность, и при всей своей гордости оставалась до боли невинной в том, как в её глазах вспыхивало и плескалось желание. Именно это сводило Дорана с ума сильнее всего. Он намеренно оттягивал момент их близости, испытывая на прочность и её терпение, и собственную выдержку, не всегда понимая, кого наказывает в действительности. Каждая их встреча отзывалась в нём сладким дурманом, от которого мутнело в голове и хотелось большего, чем позволяла осторожность. Деви шла по острию, проверяя его границы, играя с опасностью, и при этом сама всё глубже оказывалась в ловушках, расставленных им терпеливо и безошибочно. Доран с глухим звоном отбросил кинжал на стол и устало откинулся на спинку стула, позволяя ей принять на себя вес его напряжённого тела. Грудь поднималась неровно, а ладони всё ещё помнили тяжесть оружия, судорожно сжимаясь в пустоте. Это было невозможно — так желать, так истязать себя этим желанием, доводя его до предела, от которого сводило мышцы. Перед глазами вспыхнул её образ: лицо, чуть тронутое румянцем, когда он позволял себе заходить дальше дозволенного, когда её дыхание менялось, а взгляд темнел, теряя осторожность. Пальцы Дорана невольно впились в подлокотники, когда память услужливо подбросила, как её губы раскрывались навстречу его напору, принимая правила этой опасной игры и тут же пытаясь перехватить инициативу, навязать собственный ритм. Он ощущал это даже сейчас — как её тело тянулось к нему, как она прогибалась, стремясь слиться с ним целиком и без остатка, и это движение нестерпимо отзывалось жаркой тяжестью внизу живота. Его челюсти сжались, когда воспоминание стало слишком плотным: как её тихие, сдавленные стоны прорывались сквозь ладонь, прижатую ко рту, как её тело отзывалось на каждое движение его языка, утопающего в вязкой влаге, в которую он погружался снова и снова, вынуждая её терять контроль и двигаться бедрами навстречу. От этих мыслей по коже Дорана прошла горячая волна, и он резко выпрямился, пытаясь стряхнуть с себя наваждение, хотя прекрасно знал — оно никуда не исчезнет. Он резко поднялся и быстрым шагом подошёл к окну, надеясь найти там спасение, но его встретил лишь обжигающий воздух, лишённый даже намёка на отрезвляющую свежесть. Жара обволакивала тело, цеплялась за кожу, и тонкая ткань спальных штанов недвусмысленно натянулась на нём в области паха, подчёркивая нахлынувшее возбуждение, которое он тщетно пытался игнорировать. Смуглая, испещрённая шрамами кожа покрылась каплями пота, дыхание стало тяжёлым и рваным, пока Доран стоял, упираясь взглядом в тёмный проём окна и пытаясь вытеснить из головы навязчивый образ, который лишь разрастался, захватывая его целиком. Ночная Калькутта растворилась, уступая место фантазии, в которой к нему медленно приближалась Деви, как грациозная пантера, глядя затуманенным похотью взглядом, от которого пересыхало во рту. В его воображении она неторопливо освобождалась от одежды, позволяя ткани скользить по коже, и горячо шептала, призывая его к действию: — Возьми меня, Доран… сделай своею… От этого шёпота тело отозвалось мгновенно и остро. Член болезненно пульсировал от напряжения, требующего немедленной разрядки, и рука сама потянулась к штанам, обхватывая твёрдую плоть. Мужчина медленно провел вниз по стволу, и из его губ вырвался хриплый, сдавленный стон. Второй рукой Доран вцепился в оконную раму, и пальцы побелели от напряжения, когда тело подалось вперёд, стараясь удержаться на ногах. А затем Деви медленно опустилась перед ним на колени, не отводя взгляда, в котором смешались дерзость и обещание. Она тянулась к нему маленькими ладонями, скользя пальцами по ткани штанов, и осторожно стягивала их вниз, растягивая мгновение нарочно, наслаждаясь его нетерпением. — Позволь мне сделать тебе приятно, господин, — протянула она томно, облизывая губы. Дыхание Дорана стало частым и неровным. Он зажмурился, теряя контроль, и рефлекторно подался бёдрами вперёд, навстречу собственной руке, сжимавшей твердый, пульсирующий член всё сильнее. Он представлял, как проталкивается сквозь её мягкие, блестящие губы, как его ладонь ложится ей на голову, ободряя и направляя, пока она старается вобрать его в себя полностью, даже когда головка упирается в горло, перекрывая дыхание. Плавился от её просящего взгляд, поднятого снизу вверх, и в следующую секунду представлял, как рывком притягивает её к себе. В фантазии Деви уже лежала на кровати, широко раздвинув ноги, открывая ему блестящее от влаги лоно, не скрывая своего желания и не пытаясь его сдержать. — Ну же, Доран… — прерывисто стонала она, сжимая в ладони грудь. — Я не в силах больше ждать… Он нависнул над ней, ощущая, как дрожит всё тело от сдерживаемого напряжения, а затем медленно вошел, позволяя себе прочувствовать каждый миг, наблюдая, как её глаза закатываются от накрывающего удовольствия, и слыша, как она бессвязно, сладко стонет его имя ему на ухо, лишая его последних остатков самоконтроля. Рука задвигалась быстрее, увереннее, скользя по стволу и размазывая по коже густые капли смазки, выступающей на головке. Доран зашипел сквозь стиснутые зубы и откинул голову назад, позволяя напряжению прорваться наружу, всё ещё слыша в голове этот тягучий, томный голос, от которого сводило внутренности: — Доран… быстрее, прошу… И в следующую секунду тело пронзила ослепляющая судорога. Белая, вязкая жидкость вырвалась струёй, заливая кисть, спущенные штаны и пол под ногами. Он впился пальцами в оконную раму, срываясь на хриплый, почти звериный стон, и мир перед глазами на миг потемнел, заставив его пошатнуться и с трудом удержаться на ногах. Член дёрнулся ещё раз, отдавая последние разряды, и волна удовольствия прокатилась по телу, оставляя после себя дрожь и пустоту, в которой не было облегчения. С усилием Доран добрался до кровати и рухнул на неё, раскинувшись и глядя в потолок, чувствуя, как сердце всё ещё колотится, а дыхание медленно приходит в норму. Но легче не стало. Желание никуда не ушло, не растворилось и не притупилось, а лишь затаилось глубже. Он всё так же до одури желал главу дома Шарма.