Часть 1

Серое миланское небо нависло над черепичными крышами и шпилями Дуомо, словно холст, на который еще не нанесли краски - только размытая акварель облаков и одинокое пятно блеклого солнца. Внизу, разрезая сырой воздух, пронесся красный трамвай, высекающий искры на повороте. Его звон был новым, резким, свободным тактом, чуждым для уха, привыкшего к иному ритму. И она стояла посреди этого нового ритма. Шелковая подкладка нового пальто от Valentino была холодной и шелестящей. Ветер, наглый и прохладный, нашел дорогу под полы, стал первым, кто осмелился прикоснуться к Авроре Дельвеккио без спроса. Она не отпрянула. Вместо этого она стояла на широких каменных ступенях университета - престижного заведения по изучению истории искусств - и глубоко, почти жадно, вдыхала. Порыв ветра подхватил прядь ее светлых волос, небрежно собранных в низкий пучок, высвободив несколько завитков, похожих на позолоченную проволоку. Она автоматически поправила их, и это движение - отточенное, сдержанное - выдавало в ней привычку к безупречности. Воздух не пах теплым римским солнцем, лавандой с виллы и тем тяжелым, сладковатым ароматом власти, который был фоном ее прежней жизни. Он пах свободой. Свободой, перемешанной с выхлопными газами, горьковатым эспрессо из соседнего бара и легкой, щемящей тревогой, что засела где-то под ребрами. Аврора Дельвеккио, - мысленно выдохнула она, сжимая ручку кожаного чемодана. - Просто студентка. Ни охраняющих периметр мужчин в черных костюмах, застывших у ворот, как тени кипарисов. Ни брата Марко, идущего на два шага сзади и сканирующего толпу взглядом, от которого у посторонних холодела кровь. Ни отца. Мысль о нем, Домен́ико, пронзила ее острее, чем миланский ветер. Его прощальные слова, тихие и убивающие каждую букву, как гвоздь в дубовую доску, все еще звенели в ушах: «Cucciola mia, учись, впитывай красоту. Но помни - мои глаза в Милане тоже есть. Будь хорошей девочкой». «Хорошей девочкой». В его понимании это означало не привлекать внимания, не знакомиться с «не теми» парнями и каждое воскресенье звонить домой, в резиденцию под Римом. Она кивнула тогда, обняла маму Карлу, чувствуя, как та тихо плачет у нее на плече, и уехала. Уехала, чтобы бунтовать. Тихо. Изящно. Неприметно, как смена оттенков в палитре старых мастеров, которую заметит лишь искушенный взгляд. Ее новые апартаменты в Брере, скромные по меркам отца, но роскошные для любого другого студента, были уже обжиты. Высокие потолки, паркет, потрескивающий под ногами. На дубовом столе лежал новенький ноутбук, а на книжной полке, между томами по искусствоведению, стояла единственная личная вещь - фото в серебряной рамке: она, Марко, смеющийся беззаботно, каким она его редко видела, и родители на террасе виллы под Римом. Счастливая, нормальная семья. Иллюзия, тщательно охраняемая, как бесценный музейный экспонат под бронированным стеклом. На снимке ее собственные светлые, почти льняные кудри были уложены в идеальную волну, а голубые глаза - цвета ясного римского неба - смотрели прямо и спокойно. Теперь же, поймав свое отражение в темном стекле окна, Аврора заметила в них новую глубину, оттенок незнакомой решимости, который она тщательно скрывала от всех, включая саму себя. Учеба началась бурно, как внезапный ливень над городом. Изабель, дочь флорентийских текстильных магнатов и, как позже выяснилось, давних партнеров отца, что девушки молчаливо решили не афишировать, сразу нашла в Авроре родственную душу. Спокойная, с умными карими глазами цвета горького шоколада и гладкими темными волосами, собранными в безупречную карельскую косу, Изабель была глотком тишины, знакомой тенью в этом новом шумном мире. Ее элегантность была неброской, но безупречной - кашемировый свитер, простые брюки, ни единого лишнего жеста. А вот Лекси - это была иная стихия. Американка итальянского происхождения, она ворвалась в их жизнь на второй неделе, вытащив их после лекций в какой-то подпольный бар в районе Навильи, где пахло пивом и свежей краской. Лекси не ходила - она двигалась стремительно, создавая вокруг себя вихрь энергии и звука. Ее густые черные кудры, непокорные и объемные, казалось, жили своей жизнью, а глаза - ярко-зеленые, как малахит - постоянно смеялись, искали приключений. Она говорила громко, смеялась еще громче и носила то, что хотела: сегодня это были потертые джинсы, массивные ботинки и бархатный жакет, расшитый причудливыми узорами. - Ты что, собираешься изучать искусство только по книгам? - хохотала Лекси, наливая Авроре что-то ярко-синее и подозрительно пахнущее. - Жизнь - вот главное искусство! И парни - его самые интересные экспонаты! Надо исследовать вживую! Именно Лекси протащила их в этот самый бар в пятницу вечером, где играла живая музыка, джазовые импровизации смешивались с гулом голосов, и народ толпился, не помещаясь за крошечными столиками. Аврора прижалась к стене, чувствуя, как привычная маска спокойствия вот-вот треснет под натиском этой чужой, пугающе живой энергии. Она оглядела зал - лица, смех, жесты - и поймала себя на мысли, что ищет в толпе знакомые жесткие профили, пристальные взгляды. «Мои глаза в Милане тоже есть». Она снова сделала глубокий вдох. Воздух здесь пах кофе, сигаретным дымом и той самой свободой, ради которой она все это затеяла. Свободой, которая теперь казалась такой тесной и громкой.