Эффект документалки про тюленей

      Они пялились в телевизор на какую-то документалку про тюленей, и Конни уже не мог сдерживать своего нетерпения. Хотя, когда это включила его дорогая подружка, он долго нудел о том, что нужно меньше общаться с Армином и не забивать голову бесполезной информацией.       Теперь же он сидел, почти подавшись вперёд, и громко поддерживал тюленя-крабоеда, когда тот пытался ускользнуть от касаток, сжимая кулаки так, будто от этого что-то зависело. Возможно, эффект усиливался недавним косяком, раскуренным на двоих, и парой бутылок пива.       Конни соображал туго. Если верить Жану — всегда. Сейчас особенно.       — Да! — резко выдохнул он, почти вскакивая с места.       — Уплыл? — лениво протянула Лизи, перекатывая слова во рту и приоткрывая глаза.       Она лежала рядом, почти не двигаясь. Потолок плыл, картинка в телевизоре — тем более, и единственное, что действительно до неё доходило, — это голос Конни, перевозбуждённый, живой, слишком громкий для этого состояния. Впрочем, он часто таким был. Трава только делала это заметнее.       — Ты не смотрела? — он резко повернулся к ней. — Ты пропустила величайшую битву.       Он замер на секунду, вглядываясь в её лицо, в эти стеклянные глаза, и нахмурился.       — Ты вообще нормально? Тебе плохо?       — Мне? — она чуть улыбнулась, растягивая слова. — Мне хо-ро-шо-о… просто шевелиться не хочется.       — Если бы ты была тюленем, тебя бы съели сразу, — вынес вердикт Конни. — Но ещё скорее ты бы умерла от переохлаждения, у тебя слишком маленький процент жира, — парень пожал плечами, откидываясь на спинку дивана.       — Какие познания, — Лизи слегка рассмеялась, снова прикрывая глаза, и вытянула ноги вперёд, прямо на бедра Конни. — Документальные фильмы творят чудеса. Может, тебе стоило поступать на биологию?       — Вряд ли занятия там проходят вот так, — он провёл ладонью по слегка колючей голени. — Ну и ну, — Конни притворно протянул последнее слово, качая головой, — так и порезаться можно.       Лизи проигнорировала это замечание и потянулась, растягиваясь на диване, позволяя футболке задраться, оголив проколотый пупок. Рука нашарила на столике перед диваном телефон. Ни одного нового сообщения. Конни тем временем снова уставился в экран, смотря фильм уже про каких-то других обитателей ледяных вод. Он действительно был увлечен, и её почему-то это очень веселило. А может, это расслабление теперь сменилось желанием говорить и смеяться.       Лизи вдруг села, схватив его за щёки одной рукой, и повернула к себе лицом. Его губы собрались в уточку, а брови выгнулись в удивлении, однако глаза были такими же туманными.       — Конни, какой же ты хорошенький.       Теперь он растерянно нахмурился и слегка шепеляво ответил:       — Э, спасибо?       

***

      Конни Спрингера мало кто воспринимал всерьёз. «Меньше мозгов — меньше ответственности», — так он себе говорил.       Они с Лизи познакомились ещё в начале года, в универе на общих лекциях, но что-то щёлкнуло в тот момент, когда Лизи совершенно серьёзно спросила, зачем он говорит о себе так плохо. Неужели она видела в нём что-то большее, чем клоуна, который вечно всех веселит? Тогда это была причина лишь почаще с ней общаться, ведь она находила его не просто смешным. Это было приятно.       Но именно это стало точкой невозврата, правда, немного позднее.       Каждый раз, видя её в универе, он отбивал кулачок, и она широко ему улыбалась. Потом они встретились на вечеринке, где впервые вместе накурились и, глупо хихикая, играли в гляделки, и потом… Конни слабо помнил, кто первый сократил это расстояние между ними. Робкий поцелуй так и не перерос ни во что большее, даже язык каждый оставил при себе. Оба решили, что это ошибка и стоит про это забыть. И тогда это устраивало всех. Долгие месяцы после этого инцидента они просто здоровались в универе, немного неловко улыбаясь друг другу, пока Конни не сделал первый шаг, предложив ей позависать у них с Жаном. Правда Кирштейна тогда не было, и вся квартира была в их распоряжении. Она не отказалась не столько из желания провести время с Конни, сколько из-за возможности побыть вне дома. Лизи всё ещё жила с родителями и отчаянно желала свободы. Её дорогие мама и папа, в целом, и не были против, но не имели возможности снимать ей отдельное жилье, а от общежития Лизи отказалась сама. Этим же вечером они лежали у Спрингера на кровати жутко накуренные — ужасная привычка, которую оба приобрели в разных компаниях и теперь очень удачно практиковали вместе. Наверное, именно тогда он впервые за всё время их знакомства отметил, что находит её привлекательной. Она была высокой, почти с него ростом. Из своих волос Лизи вытравила весь пигмент, и теперь они едва касались подбородка, потому что просто пообламывались. И она, если честно, совсем на это забила, не зубы ведь. И сложена она была как-то по-дурацки: длинными худыми конечностями скорее напоминала мальчика-подростка, нежели двадцатилетнюю девушку. Но когда она впервые сняла свою толстовку, оставшись в одном спортивном топе, Конни стало тяжелее дышать, и кровь отлила от головы мгновенно. Оказалось, женского в ней было больше, чем ему могло показаться. И отчего-то Конни хотелось вглядываться в её лицо, в тонкие губы, нос с горбинкой и в эти карие глаза. В особо пьяные дни ему казалось, что если он задержит взгляд ещё немного, то они его поглотят целиком, словно маленькие чёрные дыры. После этого дня до него быстро дошло, что он влип, и, конечно, дело было не только во внешности. Он и Сашу находил славной, да и много кого из своего окружения. Физическая привлекательность была не тем фактором, из-за которого Конни мог в кого-то влюбиться. Но прежде, чем он успел что-то предпринять, она сказала что-то из разряда: «Как давно я хотела подружиться с кем-то вроде тебя».       Блять.       А в одну из шумных вечеринок Лизи вдруг «расщедрилась» на такое высказывание, что Конни почти обиделся:       — Мы с тобой дружим только потому, что ты не пытался залезть мне в трусы… — еле шевеля губами, произнесла она, — и потому, что пока никто другой не захотел этого сделать. — Она сделала ещё одну затяжку, прикрывая глаза. — Как только я найду кого-нибудь, боюсь, нам придётся прекратить.       В активном поиске она не была, предпочитала плыть по течению, в сексе без обязательств не видела проблем, но сама такое не практиковала, а в дружбу между мужчиной и женщиной не верила — и от этого в начале их взаимоотношений с Конни ей было не по себе. Не верила она и в друзей с привилегиями. Всё, что заканчивалось интимной близостью, быть дружбой уже точно не могло. Когда они с Конни пересекли ту черту, неловко поддавшись общему порыву, Лизи честно думала, что всему конец. Он ведь был парнем, в конце концов, а тут ещё и это… Но Конни Спрингер любил удивлять, и отчего-то эта обаятельная мордашка заставила её сблизиться с ним, обретая в его лице настоящую поддержку и дружбу, в которой не было намёка на сексуальность. Ну, ей так казалось.       Они вдвоём сидели в чьей-то спальне, пока в гостиной орала музыка. Лизи была пьяна чуть больше, чем обычно, и позволяла себе говорить абсолютно всё, что приходило ей в голову. Ещё тогда Конни воспринял это спокойно, но следующие месяцы заставили его поменять своё мнение, и теперь ему было невероятно тяжело думать о ней как о подруге. Хотелось касаться, чаще проводить с ней время и сделать всё, чтобы стереть это выражение её лица, которое говорило о полной незаинтересованности в нём как в мужчине.       У неё во френдзоне было лучше, чем не общаться с ней вообще. Конечно, его задевали эти слова, пусть и по пьяни, пусть и сказанные пару месяцев назад. Просто неужели он настолько для неё не мужчина, что она не стеснялась при нём ничего: переодеться, встретить его в большой футболке до середины бедра и одних трусах, попросить занести полотенце в душ, а потом выйти с мокрыми волосами в тонкой белой майке, чтобы Конни уже и фантазировать не надо было. Теперь его стали изводить случайные касания, взгляды и то, как они касались друга друга бёдрами, когда сидели вместе на лекциях. Постепенно Конни начал замечать, что обращает внимание и на её привычки. То, как она прикусывала кончик ручки, когда о чём-то задумывалась, как искренне улыбалась, когда он о чём-то ей рассказывал, как держала сигарету и даже то, как она закатывала глаза, когда ела что-то особенно вкусное. Со временем Конни выучил всё, что она любила, и угощал её просто чтобы ещё раз увидеть это выражение лица.       Когда они только познакомились, он думал, что это вообще не станет проблемой, потому что есть Саша, и она — просто подруга, и ни одной подобной мысли в его голову не приходило, когда речь шла о Саше. Тогда почему здесь всё иначе? Лизи ведь не была привлекательна в самом простом значении этого слова, и это тоже почему-то стало проблемой. Казалось, что даже самые близкие люди его не поймут. Жан тусовался с длинноволосыми брюнетками, и Конни, разумеется, знал, почему друг выбирает именно этот типаж… Не осуждал, не пытался заговорить, ведь Жан пресекал любые попытки. Это были те девушки, которые точно знали, что лучше на себя надеть, чтобы выгоднее себя подать, это те девушки, в чьей красоте мало кто сомневается, кроме них самих. Глядя на них, Конни думал, что Жан покрутит пальцем у виска и скажет прийти в себя. Поэтому он держал это где-то глубоко внутри, ощущая себя безумно одиноким. Оказывается, это было возможно даже когда у тебя куча друзей и знакомых. Странно, что вокруг столько народа, но говорить особо ни с кем, кроме неё, уже и не хотелось. Это чувство ненадолго отпускало, когда вокруг творилось какое-то безумие, когда в груди вибрировала музыка, а девушки мило улыбались ему, возможно, надеясь на то, что Конни захочет угостить их выпивкой. Однако это не имело продолжительного эффекта — стоило выйти на улицу подышать, как неописуемая тоска снова накрывала его с головой. В очередной из подобных выходов он потянулся за телефоном во внутренний карман лёгкой куртки, чтобы написать той, что терроризировала его мысли последние пару месяцев: Konnie: Спишь?       Он сделал одну затяжку, нервно постукивая пальцами по задней крышке смартфона.       

Lizy:

Ты время видел? Конечно нет 🙂‍↔️

      Следом шёл стикер обезьяны, и Конни с теплом отметил, что это из того набора стикеров, который он отправлял ей на днях. Конни слишком долго смотрел в экран, пока сердце тяжёлыми ударами отдавалось в ушах. Он просто не знал, что написать дальше, но и заканчивать вот так не хотелось.       

Lizy:

А ты чего не спишь?

Груз свалился с плеч.

Konnie: Мы с Жаном выбрались потусить.       

Lizy:

Очень молодёжно, цепляете красоток?

Konnie: За красоток у нас отвечает Жан       

Lizy:

А ты за их страшненьких подружек? 🥺

      Конни улыбнулся, туша сигарету и выкидывая её в мусорку, вдруг осознав, что совершенно не знает, как ответить ей. Konnie: Да, наверное потому что я сам страшная подружка🫡       

Lizy:

Дурилка ты

Konnie: Может я приеду?       

Lizy:

Родители дома☠️

      Вот и всё. На что он только надеялся? Сердце пропустило удар, голову снова заполонило знакомое чувство тоски и невозможности сделать то, чего так сильно хочется в последнее время. Konnie: Значит придется идти развлекать страшненьких подружек красоток🙄       

Lizy:

Эй, они тоже хотят любви!

Konnie: Все мы чего-то хотим😔       

Lizy:

Какой ты жестокий🙄

      Конни не ответил, лишь спрятал телефон обратно и вернулся в душное помещение. Теперь и это не заполняло ту дыру в груди, которую проело одиночество. Жан танцевал с очередной брюнеткой, что-то шептал ей на ухо, та смеялась, положив руку с идеальным маникюром ему на грудь. Тогда Спрингер, сидя за барной стойкой, уронил голову на сложенные перед собой руки и промямлил бармену:       — Две текилы, пожалуйста, — он поднял руку, демонстрируя два вытянутых пальца, пожелав ему мира, однако головы так и не поднял.       Чуть позже он отправил Лизи селфи, на котором скорчил грустную гримасу, а на заднем фоне красовался Кирштейн на танцполе. Та в ответ лишь лайкнула сообщение.       Конни был жутко расстроен этой безэмоциональной реакцией и невозможностью продолжить диалог из-за страха показаться навязчивым, поэтому, слизывая соль с края рюмки, опрокинул её в себя, закусывая долькой лимона, затем ещё… и ещё пару раз. Не чтобы убежать от реальности — просто танцевать не хотелось, знакомиться тем более. Ему всегда хотелось иметь связь дольше одной ночи и глубже обычного секса, особенно сейчас, когда хотелось всего этого с одной определённой девушкой, и алкоголь был лишь способом заставить время бежать чуть быстрее. Конни соврал бы, если бы сказал, что не представлял Лизи полностью обнажённой бесчисленное количество раз. Под ним, сидя на нём, прижатой к стене во внезапном порыве, стоя перед ним на коленях, прижатой лицом к хлопковым простыням, просяще выгибая спинку и, конечно, себя между тонких женских бёдер, крепче обхватывая их и притягивая ближе к себе, пока её рука в попытке ухватиться за его затылок не давала бы отстраниться.        Большим опытом Конни не обладал, зато фантазия у него была отменной. Ему вдруг захотелось проверить то, что он когда-то видел в порно. Например, действительно ли можно увидеть свой член внизу её живота? Она ведь была довольно худой. О боже… Спрингер спрашивал сам себя, насколько это мерзко и недопустимо, но пришел к выводу, что приятного в этом всё-таки больше, и, наверное, это не так мерзко, если он с удовольствием взял бы её в жёны? Или это мерзко в любом случае? Всё заканчивалось тем, что он касался себя, предпочитая фильмам для взрослых фантазию, где она была в главной роли. Всё было бы проще, если бы эти фантазии заканчивались лишь сексуальным влечением. Ему же хотелось больше, глубже. Он представлял, как целует её, не вылезая из постели, как прижимается к ней ранним утром, когда она чистит зубы, как крепко обнимает её в особо плохие дни и даже как обрабатывает её недавно проколотые хрящики в ушах, из-за которых теперь она спит только на спине. Он бы с удовольствием позволил ей воровать его вещи, в неожиданные ночёвки наслаждался бы ей в своих боксерах, которые были бы ей чуть свободны в бёдрах, и своей домашней футболке. Любит ли она цветы? Конни хотел, чтобы любила. Вырвав Спрингера из его сопливых переживаний, Кирштейн похлопал его по плечу, прощаясь, прижимая к себе ослепительную брюнетку, и продолжил своё ночное рандеву. Конни же достал карту из-под чехла, оплатил напитки и вызвал себе такси.       А на следующее утро, проснувшись с головной болью, обнаружил от неё сообщение:       

Lizy:

Как ты, воин?

      Сообщение было написано пару часов назад… Конни мысленно себя отругал, что не проснулся раньше Konnie: Живой.       

Lizy:

Рядом не лежит страшненькая подружка?

      Ответила почти сразу, и сердце Конни забилось чаще. Он улыбнулся, на мгновение головная боль отступила. Konnie: Нет       

Lizy:

Тогда может я приеду?

      Ничего не могло взбодрить его больше, чем это сообщение. В следующую минуту он уже стоял в душе, скрёб тело мочалкой и чистил зубы, стараясь смыть все последствия вчерашнего пьянства…       И вот они здесь, накуренные, сбитые с толку внезапным порывом Лизи. Её слегка прохладные пальцы заставляют Конни прийти в себя, он вдруг совершенно серьёзно выдает:       — Лизи, не надо…       Он сам не понял, зачем это сказал — потому что уже тянулся к ней взглядом, дыханием, всем телом сразу.       — Прости, — она тут же отдёрнула руку, — не знаю, что на меня нашло.       И вот это «прости» ударило сильнее, чем если бы она просто продолжила.       Конни выдохнул, провёл языком по губам, будто пытаясь выиграть себе ещё пару секунд, в которые можно ничего не решать.       Не вышло.       — Прости меня, Лизи, — тихо сказал он, глядя ей прямо в глаза, — но я ведь не железный.       Он глубоко вдохнул, стараясь остановить поднимающуюся волну жара. Тугой узел завязывался внутри живота. Он прикрыл глаза, облизнул губы, сделал глоток пива и взглянул на неё. Она сидела испуганная, напряжённая и такая привлекательная…       И на этот раз он не дал ей ничего ответить. Просто притянул к себе — резко, почти жадно, и поцеловал так, будто уже слишком долго ждал, чтобы делать это осторожно.       И прежде, чем она успела возразить, нагло залез в её рот языком, чтобы этот поцелуй нельзя было списать на опьянение и любую другую причину, как тот, который случился в начале учебного года. Не встречая сопротивления, он усадил её сверху, нагло забираясь пальцами под свободную футболку, обхватывая крепко двумя руками, прижимая ближе. Лизи слегка приоткрыла рот в тихом стоне, когда они оказались совсем близко. Конни отстранился, посмотрев на неё, заправил ей волосы за уши.       — Ты в курсе, что перекрыла весь доступ к своим ушам? — он явно говорил о количестве её пирсинга.       Конни потёрся носом о её чувствительное местечко за ухом, оставив там невесомый поцелуй, чем заставил её покрыться мурашками. Медленно обхватил мочку зубами, чувствуя металлический привкус.       — Честно, не очень вкусно, да и что, если я подавлюсь одной из серёжек? Какая-то это нелепая смерть… И как ты скажешь об этом моей маме? — он покачал головой, глядя ей прямо в глаза. — Нет, так дело не пойдёт. Придётся найти другие чувствительные места на твоём теле.       Сначала Лизи напряглась. Не потому, что не хотела, наоборот. Потому что слишком долго убеждала себя, что этого не будет. Что он — безопасный и просто друг. И теперь, когда его руки были на ней, когда он перестал притворяться и целовал её, ей стало страшно. А если это ошибка? А если завтра всё исчезнет?       Но она не оттолкнула. Не смогла.       Её пальцы сами нашли его плечи, сжали ткань футболки, будто проверяя, настоящий ли он.       — Ты даже сейчас не замолчишь? — выдохнула она, когда он что-то снова пробормотал ей в шею.       Конни тихо усмехнулся:       — Нет. Я волнуюсь.       Это было так просто сказано, что у неё внутри что-то сдвинулось. Он волнуется. Не играет, не дурачится и не притворяется.       — И давно? — Лизи почти шептала, уткнувшись в него.       — Давно, — честно ответил он.       И в этот момент она поняла: это не случайность, не вечер, не алкоголь. Он правда… здесь. С ней.       — Если что, я не была к этому готова, — как-то предупредительно сообщила она.       — Мне остановиться? — он случайно двинул бёдрами, вызывая у неё удовлетворенный вздох.       — Нет, если тебя не пугают волосы.       Конни широко улыбнулся, кладя голову ей на плечо, и слегка укусил его.       — Нет, это не страшно. Я и сам лысый только сверху, — он посмотрел на неё слегка покрасневшими от травы глазами.       — Я всё думала, ты дурак или просто не понимаешь намёков, — она смотрела ему в глаза, сцепив руки на задней поверхности шеи.       — А ты намекала?       Лизи нахмурилась, вспоминая все свои полуобнажённые выходки, и слегка отстранилась:       — А что, по-твоему, это было? Я думала, что просто тебе не нравлюсь.       — Нравишься.       Он совсем растерялся — не мог же он это придумать. Впрочем, сейчас всё это уже не имело значения. Он снял с неё футболку, совершенно не встретив сопротивления, белья под ней не обнаружил, и теперь — о боже, наконец-то — её голая грудь была прямо перед его лицом.       — Сисюлики, — Конни хихикнул, прижимаясь к её груди лицом. Тепло и мягко. — Красивые.       — Спасибо, — она тоже хихикнула, покрываясь мурашками от его прикосновений.       Он снова поцеловал её в губы, глубоко, чувственно. Лизи вздрогнула, когда кончики его пальцев пробежались по позвонкам, нажимая на её поясницу и вынуждая прогнуться, прижаться к нему ещё ближе, вызывая вздох удовольствия прямо ему в губы. Этот короткостриженный парнишка, оказывается, умел целоваться так, что становилось трудно дышать. Конни улыбнулся в поцелуй, явно довольный её реакцией. Так много хотелось сделать, так много где хотелось её потрогать… Ладони накрыли её ягодицы, сжимая, в то время как губы скользнули к шее, прокладывая дорожку из поцелуев и укусов до её ключиц. Пальцы вновь легко скользнули к бёдрам, а оттуда вновь в свободные шорты, обеими руками прямо к кромке белья. Не пытаясь оттянуть, залезть, просто слегка дразня. Конни упивался её реакцией, тихой, едва заметной. Лизи тяжело дышала, легко вздрагивала в особо приятные мгновения. Терпеть становилось всё тяжелее, хотелось прижаться к ней кожа к коже, заставить её закатить глаза и почувствовать, как она в нетерпении шевелит бёдрами. Конни аккуратно, всё ещё сдерживаясь, уложил её на диван под себя, нависая сверху, пока Лизи поправляла подушки, сцепив лодыжки у него за спиной. Становилось жарко — от температуры в комнате, от алкоголя, травы в организме и возбуждения. Конни стянул с себя смешную и абсолютно дурацкую домашнюю футболку, позволив наконец и Лизи полюбоваться им. Тонкими, всё ещё прохладными пальцами она обвела линии его пресса, скользнув по дорожке из волос вниз, прямо к выпуклости на его штанах. Конни смутился того звука, что издал, кожа обоих стала чувствительней. Она притянула его ближе, увлекая за собой в игривый и уже далеко не нежный поцелуй, и как же приятно было чувствовать эту тяжесть крепкого, подтянутого мужского тела. Его пальцы вновь возобновили движение прямо к резинке на шортах, он оторвался от неё, чтобы избавиться от остатков её одежды. Теперь она лежала перед ним в одних носках, раскрасневшаяся и всё ещё немного стесняющаяся. Конни снова навис сверху, обхватив её бедро одной рукой, пальцы быстро нашли путь туда, где уже было влажно.       — Ух ты, мне это льстит, — тихо сказал он прямо в её шею, заставляя Лизи смутиться и покраснеть ещё больше. Она не выглядела так, будто её могли смутить такие вещи; Конни казалось, что она будет смелее. — Ты ведь не…       Он вдруг замолчал, испугавшись слова «девственница», ведь если да, то всё должно быть не так, точно не так. Они не должны быть пьяными, он, наверное, должен сводить её на ужин, помочь расслабиться без лишнего напора и, в конце концов, довести её до своей кровати. Наверное, стоило поступить так, даже если опыт у неё уже был, но остановиться, когда внизу уже так твёрдо, Конни едва ли мог…       — Нет, — она нервно прикусила щеку изнутри, а Конни вздохнул с облегчением, — а ты?       — Нет, — он улыбнулся, глядя на неё сверху вниз.       Было тепло, комфортно и, несмотря на громко и быстро бьющиеся сердца обоих, по-настоящему спокойно. Он ещё недолго посмотрел ей в глаза, прежде чем снова поцеловать. Не мог оторваться, слишком долго представлял, каково это. В реальности всё оказалось лучше, и Конни был уверен, что трава здесь ни при чём. Просто осознание того, что это она, уже сносило крышу. Он сделает для неё всё. Его губы скользнули по шее, вниз к груди, там он задержался, скользнул щекой по мягкой коже, оставил россыпь поцелуев под её тихие всхлипы. Каждый сантиметр её кожи был совершенным, татуировку под грудью обвёл пальцами, а губы заскользили ниже, к плоскому животу, тело покрылось мурашками.       — Стой, — Лизи мягко коснулась его плеча, пытаясь свести бедра, когда Конни уже закинул её ногу себе на плечо.       — М? — он посмотрел ей в глаза.       — Волнуюсь немного, знаешь, никто не… — она отвела взгляд, не в силах сказать такую откровенность вслух.       Конни понимающе кивнул, подумав, что наверняка она встречалась с какими-то придурками, но отступать от намеченного плана не собирался,       — Если не понравится, я остановлюсь, хорошо?       Да она была готова на что угодно, лишь бы он продолжал говорить вот так. Тихо, спокойно, горячо… Лизи прикрыла глаза, расслабляясь в его руках.       Но звук открывающейся двери заставил её быстро прийти в себя. Реальность вернулась мгновенно.       — Чёрт, — выдохнула Лизи, отталкивая его.       Конни отреагировал не сразу. Будто его выдернули откуда-то.       — Да блин…       Они оба зашевелились, торопливо собирая одежду, смеясь и злясь одновременно. Спрингер недовольно простонал, стараясь помочь ей одеться, ища её одежду на полу.       — Опять курите эту дрянь? — Кирштейн разулся, прошёл дальше по коридору, выходя в гостиную, и замер.       Он не ожидал увидеть полуголую Лизи на их диване и Спрингера без футболки, который старался закрыть её своим телом, пока та прикрывала грудь своей футболкой.       — Привет, Лизи, — Жан неловко сглотнул, совершенно растерявшись.       — Привет, Жан, — она неловко улыбнулась, помахав ему рукой, второй же крепче прижала футболку к себе. Её лицо постепенно становилось всё более красным от неловкости всей этой ситуации.       — Может, ты уже отвернёшься, а? — теперь Конни был на взводе, злобно смотрев на лучшего друга.       — Э, да, прости, — он отвернулся, почесав затылок, и зашагал в сторону своей комнаты.       — Прости, — Конни повернулся к Лизи, быстро поцеловал в губы и отправился к Кирштейну, на ходу натягивая футболку и поправляя штаны.       Теперь до неё доносились мужские голоса из другой комнаты, тонкие стены делали всё интересней, а они и не пытались говорить тише. Она прислушалась, разбирая каждое слово, натягивая на себя футболку.       — Что ты творишь?       — Я? — воскликнул Жан. — Ты мог хотя бы написать!       — Я написал!       — Откуда мне было знать, что вы будете заниматься чем-то ещё, помимо ваших обычных дел?       — А как я должен был ещё написать? «Намечается секс, не приходи»? Да и я, если честно, не ожидал…        Жан вздохнул, успокаиваясь:       — И давно?       Лизи была убеждена, что в этот момент Конни пожал плечами, но услышала лишь одно:       — Нет, сегодня.       Жан понимающе кивнул, похлопав друга по плечу:       — Если что, в прикроватной тумбочке…       — Не начинай, а, — прервал его Конни.       — Мне не жалко, а маленьких лысых Спрингеров пока что не хочется нянчить, мне одного хватает, — Жан притянул Конни к себе и потрепал его по голове. — И почему ты молчал вообще, придурок? У вас, типа, всё серьёзно?       Лизи закатила глаза, растянувшись на диване.       — Боже, Жан, прекрати, пожалуйста, ты похож на мою маму, — Конни закатил глаза, выпутываясь из его хватки. — Не знаю я.       Сердце Лизи пропустило удар: она не хотела становиться одноразовым увлечением.       — Но мне бы очень хотелось.       Конни вернулся не сразу. Он задержался в коридоре, провёл ладонью по лицу, будто пытаясь собрать себя обратно, привести дыхание в норму и заглушить слишком громкие мысли. Сердце всё ещё билось быстро, но уже не от возбуждения, а от осознания. Они правда чуть не зашли дальше, чем планировали… если вообще что-то планировали.       Сделав глубокий вдох, он всё-таки вошёл в гостиную. Лизи уже сидела на диване, подтянув под себя ноги. Одетая, собранная, слишком спокойная для девушки, которая ещё несколько минут назад тяжело дышала под ним. Он на секунду отвёл взгляд, словно не имел права смотреть так же, как раньше.       — Всё нормально? — спросил он и сразу понял, как это глупо звучит.       Она посмотрела на него, чуть прищурившись:       — Да… наверное.       Он кивнул и сел рядом, но не вплотную. Между ними осталось небольшое расстояние — непривычное, почти ощутимое физически. Раньше он не думал о таких вещах, теперь — думал слишком усиленно.       — Прости, — сказал он после короткой паузы.       Она нахмурилась, повернувшись к нему:       — За что?       Он пожал плечами, провёл рукой по затылку, чувствуя, как возвращается неловкость.       — Я… мог перегнуть.       Лизи несколько секунд просто смотрела на него, и в этом взгляде не было ни обиды, ни смущения — только попытка понять, почему он вообще это говорит.       — Конни, — медленно сказала она, — я тебя не останавливала.       Он выдохнул, но облегчение оказалось не таким сильным, как он ожидал.       — Мы были не совсем трезвые.       — Сейчас тоже не совсем, — она пожала плечами, — но я всё понимаю.       Её спокойствие почему-то делало всё серьёзнее. Он кивнул, не находя, что ответить, и на мгновение между ними снова повисла тишина. Из комнаты Жана донёсся какой-то шум, скрип кровати, приглушённая музыка. Оба невольно прислушались и почти одновременно усмехнулись. Напряжение немного спало.       — Отличный тайминг у него, — пробормотал Конни.       — Спас тебя, — хмыкнула она.       Он повернул голову, посмотрел на неё внимательнее:       — А тебя?       Лизи не ответила сразу. Взгляд её на секунду стал рассеянным, будто она сама не до конца понимала.       — Не знаю, — честно сказала она.       Этот ответ нельзя было перевести в шутку, и Конни это понял. Он осторожно протянул руку и коснулся её пальцев — неуверенно, почти спрашивая разрешения. Она не убрала руку, наоборот, чуть сжала его ладонь в ответ, и этого хватило, чтобы он расслабился хоть немного.       — Я не хочу делать вид, что ничего не было, — тихо сказал он.       — Я тоже.       Он замялся на секунду, но всё-таки договорил:       — Я не хочу, чтобы это было просто потому, что мы были под кайфом.       В этот раз тишина стала глубже. Лизи отвела взгляд, провела пальцами по его руке, как будто собираясь с мыслями.       — Это было не только из-за этого, — сказала она наконец.       Он сразу посмотрел на неё — слишком быстро, почти жадно, и она это заметила. Вздохнула.       — Я просто думала, что тебе это не нужно.       — Серьёзно? — он даже усмехнулся, не веря.       — Ну да, — Лизи пожала плечами, — ты же никогда…       Она не договорила, но и не нужно было. Он и так понял. Провёл рукой по затылку, чуть нервно усмехнувшись:       — Ты сама сказала, что не стоит…       — Я была пьяной, — перебила она, — и идиоткой.       Конни тихо рассмеялся.       — Тогда нас двое.       Пауза между ними стала мягче, почти тёплой. Не такой, от которой хочется сбежать, а такой, в которой можно остаться.       — Давай не будем сейчас решать, что это, — сказала она чуть тише.       Он кивнул.       — Но и откатываться назад я не хочу.       — Я тоже.       Он осторожно придвинулся ближе, медленно, давая ей время отстраниться, если она захочет. Она не отстранилась. И когда он поцеловал её снова, это было уже не резко и не жадно. Спокойно и осознанно, как будто оба проверяли, не исчезнет ли это ощущение, если остановиться и почувствовать его до конца.       Не исчезло.       Из соседней комнаты вдруг раздался громкий смешок Жана, и они одновременно отстранились, переглянувшись, и оба рассмеялись, тихо, почти облегчённо, словно реальность напомнила о себе, но уже не разрушила то, что между ними появилось.       Позже этим же вечером они снова сидели на диване, только уже втроём. Телевизор продолжал что-то бормотать на фоне, Жан залипал в телефон, делая вид, что ему вообще нет дела до происходящего, а Конни устроился между ног Лизи, откинувшись затылком ей на грудь, будто так и должно быть. Его пальцы лениво скользили по её голени, иногда поднимаясь выше, к колену, к бедру, и каждый раз задерживались чуть дольше, чем нужно. Лизи ела мороженое прямо из банки, не особо глядя в экран, иногда машинально проводя рукой по его коротким волосам, и в этих простых, почти бытовых жестах было что-то новое, непривычное, но странно правильное. Они почти не разговаривали, да и не нужно было — всё, что требовалось, уже случилось и как будто осело где-то между ними, тихо, но уверенно. И пусть сейчас это выглядело так же, как и раньше, на самом деле уже ничего не было прежним, и оба это чувствовали, даже если вслух пока не говорили. Теперь Конни сделает всё правильно.