Утро после дня рождения

А утром нового дня Вероника проснулась первой. И сразу поняла: что-то изменилось. Тони спал, уткнувшись лицом ей в грудь, и даже во сне его руки надёжно, по-собственнически обнимали её. Осознание этого пришло не сразу, но когда пришло — обстановка мгновенно стала тягучей и неловкой. Она боялась дышать, боялась пошевелиться, чтобы не разбудить и не выдать, как сильно это «просто объятие» сбивает ей пульс. Она больше не колебалась. Осторожно, будто боясь спугнуть мгновение, Вероника провела ладонью по его голове, пальцы зарылись в мягкие волосы. И в ту же секунду уловила перемену: ритм его дыхания сбился, стал другим — прерывистым, почти осознанным. Сердце пропустило удар. Он просыпается. Тони медленно поднял голову, и его глаза — всё те же янтарные, тёплые со сна — нашли её. — Доброе утро, ангелочек, — произнёс он хрипловато. — Я смотрю, ты уже в форме. Она не ответила. Только смотрела — широко распахнутыми глазами, в которых застыло что-то между смущением и восхищением. Слова застряли где-то в горле, не в силах пробиться сквозь этот его взгляд, этот голос, это утро. — Ты меня гладила по голове, — вдруг сказал он, глядя на неё с лукавой искоркой. — Как котёнка. Вероника почувствовала, как щёки снова предательски теплеют. — Ну и что? — буркнула она, отводя взгляд. — Котята хорошие. Ласковые. — Мур, — выдохнул он с совершенно серьёзным лицом. Она не сдержала смешка. А потом, повинуясь внезапному порыву, прижалась губами к его макушке. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. Тони замер. Он явно этого не ожидал. Вероника тихо усмехнулась. Надо же — всего один поцелуй, самый невинный, в макушку, и этого большого, серьёзного парня можно смутить до потери пульса. Он не выдержал её взгляда — уткнулся лицом ей в грудь, пряча раскрасневшиеся щёки, спрятав смущение в мягкой ткани её футболки. А она ничего не сказала. Только продолжала гладить его по голове — медленно, успокаивающе, словно говорила без слов: «Я вижу. Я принимаю. Ты можешь не прятаться». Тони решил, что так просто не сдастся. В конце концов, урок есть урок. Он медленно, с ленивой грацией провёл языком по её шее — от ключицы вверх, к самому уху. Эффект превзошёл ожидания. Вероника замерла. Её пальцы, только что гладившие его волосы, судорожно сжались в кулак. Дыхание споткнулось, а по коже побежали мурашки. — Ты дурак, — выдохнула она, когда к ней наконец вернулся голос. — Да, — легко согласился он, касаясь губами её виска. — Но я твой дурак. Он помолчал, а потом тихо спросил, почти неслышно: — А могу я тебя погладить? Вероника смотрела на него и видела, как он ждёт ответа, затаив дыхание. — Можешь, — выдохнула она. Тони осторожно, будто боясь спугнуть, положил ладонь ей на голову. И медленно, почти невесомо провёл пальцами вдоль волос — от макушки до самых кончиков, рассыпавшихся по подушке. Вероника прикрыла глаза. Это было похоже на что-то очень древнее и очень правильное. Она уткнулась носом в его волосы и дышала. Медленно, глубоко, словно пыталась запомнить этот запах навсегда. Тони всё гладил её по голове — ритмично, успокаивающе, и, кажется, даже не думал останавливаться. — Знаешь, — его голос звучал задумчиво, — у тебя кожа очень бледная. На лице. На шее. Он провёл костяшками пальцев по её щеке, спустился к ключице. — Как фарфоровая. — А у тебя, — она провела пальцами по его предплечью, — всё тело такое бледное. И волосы светлые. Но глаза при этом жёлтые. Если ты альбинос, разве они не должны быть бесцветными? Тони открыл глаза и посмотрел на неё. — Не у всех, — ответил он тихо. — Бывают разные формы. — А у тебя какая? Он улыбнулся и притянул её ближе. — Твоя любимая, надеюсь. Она не успела ответить — он вдруг впился зубами в её плечо. Легко, почти ласково, но с той наглой уверенностью, от которой у неё подкашивались колени. А потом — так же внезапно — провёл языком по месту укуса. Медленно, успокаивающе, будто залечивая нанесённую рану. Вероника выдохнула. Этот контраст — укус и ласка, боль и нежность — сводил с ума. Она поймала его лицо в ладонь, и большой палец скользнул внутрь, к самому краю губ, коснулся тёплой влажности рта. Тони замер. Не отстранился. Только смотрел на неё — широко распахнутыми, чуть удивлёнными глазами. А потом она потянула палец в сторону — к щеке, натягивая кожу. — Ай-ай-ай! — Тони дёрнулся. — Понял, понял! Отпусти, больно же! Вероника выдержала паузу. — Слушай, Тони. Ты меня, конечно, прости, — она говорила спокойно, даже ласково. — Но может, иногда будешь держать свои зубы при себе? — Попробую, — выдохнул он, потирая щёку. — Но не обещаю. Стоило ей ослабить бдительность — и Тони тут же этим воспользовался. Тёплые губы снова коснулись шеи, а следом — острый, собственнический укус. Вероника вспыхнула. Да что ж ты творишь… Она замерла, лихорадочно соображая. Применить ответную силу? Не вариант — обидится. Сделать замечание? Бесполезно — он только улыбнётся и повторит. — Ты неисправим, — пробормотала она. — Мур, — довольно отозвались у её шеи. Он отстранился, окинул взглядом дело рук своих и удовлетворённо кивнул: — На тебя укусов не напасёшься. Тут уже целая картинная галерея. И с самым невинным видом погладил её по голове — долго, ласково, будто извиняясь. Будто утешая. Вероника смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает странный коктейль из возмущения и умиления. — Ты… ты сейчас серьёзно? — А что? — он округлил глаза. — Я же забочусь. Полный цикл: производство и ликвидация последствий. Она фыркнула и уткнулась носом ему в плечо, пряча улыбку. --- В комнату без стука зашла мама Вероники — и утренняя идиллия рассыпалась в осколки. — Напоминаю: сегодня школа. Уроки к двенадцати, так что успеете… — её голос оборвался на полуслове. Взгляд матери замер на шее дочери. На плечах. На свежих, отчётливых следах, которые не оставили сомнений. В комнате повисла тишина. Тягучая, как мёд. И такая же липкая. Мама молчала. Долго. Очень долго. А потом просто развернулась и вышла, тихо прикрыв дверь. — Всё будет нормально, — Тони осторожно коснулся её руки. — Слышишь? Нормально. Вероника только замотала головой, пряча пылающие щёки в ладонях. — Если тебя это успокоит… — он помолчал, а потом вдруг улыбнулся. — Ты можешь так же разукрасить мою шею. Я возражать не буду. Она замерла. Выглянула из-за пальцев. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Она решила проверить. Медленно, всё ещё сомневаясь, Вероника наклонилась к его шее. Тони не шелохнулся. Не отстранился. Даже дыхание не сбил. А потом — словно этого было мало — он чуть повёл плечами, открывая больше кожи. Подставляясь. Приглашая. Она выдохнула ему в ключицу. Боже. Он правда позволяет мне всё. И вдруг она представила. Эту картину — со стороны, чужими глазами. Она, склонившаяся над ним, впившаяся зубами в его плечо. Он, с расправленными плечами, подставляющий шею, как алтарный жертвенник. Утренний свет, одеяла, следы укусов на двоих… — Мы выглядим безумно, — выдохнула она. — Мы выглядим вместе, — ответил он. Она замолчала. Потому что это было важнее. Она кусала — оставляя на его плечах и шее влажные, горячие следы. А потом медленно, почти невесомо проводила языком по каждому из них, стирая боль, залечивая, даря новое, сладкое ощущение. Тони дышал рвано. С каждым её движением из его груди вырывался тихий, сдавленный стон — не от боли, нет. От того, как умело она превращала укус в ласку. Он был красным. Шея, уши, скулы — всё горело ровным, беспощадным румянцем. Но он не просил остановиться. — Ну что, проверила? — его голос звучал хрипло, с ленивой, сытой усмешкой. — Ладно-ладно, — выдохнула она, касаясь губами свежего следа на его ключице. — Ты всё доказал, чудак. Она посмотрела на его шею. На свою. На их общую «галерею». — Только как ты родственникам объяснишь, — Тони вдруг замер, глядя на её плечи, — что это за экспозиция на телах? Вероника моргнула. Посмотрела на него. На себя в зеркало шкафа. До них ОБОИХ только что дошло. — Боже, — выдохнула она. — Мы идиоты. — Клинические, — согласился он. — Полный набор. — У тебя хоть свитер шею закрывает, — с тоской сказала она. — А у меня… у меня вообще ничего нет. Тони молча стянул с себя свитер и протянул ей. — Держи. Она посмотрела на свитер. Потом на него. Потом снова на свитер — огромный, тёплый, с его запахом. — Он на мне будет как мешок из-под картошки, — вздохнула она. — Самый красивый мешок в моей жизни, — серьёзно ответил он. — И шею закроет. — Забирай, — добавил он. — Он теперь твой. Она улыбнулась и натянула свитер через голову. --- Когда они вышли на кухню, утро перестало быть их личным делом. За столом сидели трое. Бабушка по маминой линии — с идеально прямой спиной и чашкой чая в руках. Мама — с видом человека, который за ночь переварил слишком много информации. Папа — с газетой, которую он не читал уже минуты три. Тони и Вероника замерли в дверях. А потом, словно сговорившись, выдали хором: — Доброе утро. Четыре пары глаз уставились на них. Они сели за стол. Тарелки с завтраком стояли нетронутыми, чай остывал. Тишина звенела, как натянутая струна. Отец отложил ложку. — Тони, а почему Вероника ходит в твоём свитере? Тони даже не моргнул. Поднял глаза, спокойно встретил взгляд отца и пожал плечами: — Пусть ходит. Мне не жалко. Коротко. Ёмко. Без оправданий. И вдруг — тишина стала другой. Бабушка смотрела поверх очков, и её голос прозвучал ровно, без лишних эмоций: — Тони, а почему у тебя руки перебинтованы? Все замерли. Тони опустил взгляд на свои запястья, будто сам забыл о бинтах. А потом поднял глаза и встретил бабушкин взгляд — спокойно, без паники, без желания соврать. — Там были раны, — сказал он тихо. — После заживления останутся шрамы. Бабушка кивнула. Медленно. И больше ничего не спросила. Но о его шее — не сказали ни слова. А там было что обсуждать. Следы тянулись от ключицы до самого уха, свежие, отчётливые, безжалостно красноречивые. Вероникина галерея. Её подпись. Её заявление о правах собственности. Родственники смотрели. Видели. Понимали. И молчали. Это молчание было громче любого вопроса. --- Когда дверь за ребятами закрылась, кухня выдохнула. — Ну что, — бабушка отставила чашку и сложила руки на столе, — будем обсуждать или сделаем вид, что ничего не видели? Папа хмыкнул в газету. Мама молчала, глядя в одну точку. — Вероника стала совсем взрослой, — сказала бабушка спокойно, без осуждения. — Парня привела. Мама выдохнула. Длинно, устало, обречённо. — Я не готова, — сказала она тихо. — А кто готов? — бабушка покачала головой. — Но это уже не наше дело. Она выросла. — И видимо, у вас всё хорошо с ним, — отец посмотрел на дверь, за которой скрылись ребята, и вдруг улыбнулся. — Ну когда свадьба? — ПАПА! — донеслось уже из прихожей, но дверь захлопнулась, и крик Вероники остался за порогом. — Борис, сбавь обороты, — мама вмешалась мгновенно, голосом, не терпящим возражений. — Ей ещё даже шестнадцати нет. Так что пусть даже об этом не думает. Отец поднял руки, сдаваясь. — Всему своё время, — отрезала мама. — И это время наступит не завтра. Из угла кухни донеслось бабушкино: — А я бы на свадьбу сходила. Тони в костюме — это ж зрелище. Мама закрыла лицо руками. Отец закашлялся в кулак. А где-то на лестнице Вероника чихнула в воротник чужого свитера. Сначала Тони заехал к себе — переодеться и забрать учебники. — Сегодня всего три урока, — бросил он, копаясь в шкафу. — Физра, алгебра, литература. Доживём. Он стянул через голову старый свитер и надел другой — серый, с высоким горлом. Вероника смотрела, как ткань скользит по его плечам, по спине, по перебинтованным запястьям. Как он поправляет воротник, пряча свежие следы. Мой свитер, — подумала она. — Точнее, уже мой. А этот — снова его. — Идёшь? — он обернулся, поймав её взгляд. — Иду. В школе было пусто. Коридоры гуляли эхом, одноклассники сонно тащились к кабинетам, и никто — НИКТО — не смотрел на них с подозрением. — Странно, — Вероника огляделась. — Никто ничего не заметил. Даже не посмотрели. Тони хмыкнул, поправляя воротник. — А ты думаешь, почему я белые рубашки не ношу? Она подняла на него взгляд. — Потому что они просвечивают, — пояснил он буднично. — И легко пачкаются. В прямом и переносном смысле. Вероника моргнула. Потом до неё дошло. — То есть… ты это… не в первый раз? — Я этого не говорил, — он улыбнулся одними уголками губ. — Скажем так: я умею выбирать гардероб с учётом… разных обстоятельств. Она закрыла лицо рукой. — Боже, ты неисправим. — Зато следов не видно, — резонно заметил он. --- После уроков они разошлись по домам. Вероника открыла дверь и поняла: это не встреча, это трибунал. Мать, отец, бабушка — полный состав, рассаженный на диване с видом людей, которые ждали её возвращения, чтобы наконец высказать всё. Расспросы были короткими. Без истерик, без криков. Но от этого — только страшнее. — Мы хотим понять, — начала мама осторожно, — насколько это серьёзно. — Это серьёзно, — выдохнула Вероника. Пауза. — А следы на шее, — отец подал голос впервые за весь разговор, — это у вас такая форма серьёзности? Вероника покраснела до корней волос. — Пап… — Да я ничего, — он поднял руки. — Просто интересуюсь. Видимо, Тони хороший на вкус. — ПАПА! — Не ори. Я ж не ругаю. — Отец смотрел на неё абсолютно спокойно. — Скажи спасибо, что я не спрашиваю, какой именно кусок ты пробовала первым. — Я УХОЖУ. — Сядь. Я пошутил. Вероника села. И впервые за вечер увидела в отцовских глазах не осуждение, а смех. Он не злится. Он… подкалывает. Как Тони. — Ну что, — отец откинулся на спинку стула с видом человека, который уже мысленно примерял костюм на церемонию, — раз у вас всё так серьёзно, когда свадьба? — ПАПА, ТЫ С УМА СОШЁЛ?! — Борис, — мама устало потёрла переносицу, — сбавь обороты. Ей ещё даже шестнадцати нет. Пусть даже не думает об этом. — А когда можно будет думать? — не унимался отец. — Всему своё время, — отчеканила мама. — И это время наступит не завтра и не послезавтра. — А время когда? — Борис, я сейчас начну думать о нашем разводе. Отец мгновенно заткнулся. Вероника выдохнула. Спасена. Пока что. Она поднялась в свою комнату, закрыла дверь и только тогда позволила себе улыбнуться. На спинке стула висел серый свитер. Тёплый. Мягкий. С его запахом. Мой, — подумала она. — Он теперь мой. Она уткнулась носом в воротник и закрыла глаза. Завтра будет новый день. Школа. Тони. Им вместе — хорошо. А всё остальное — потом.